Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец, Вельяминов сел на коня и приказал артиллерии открыть огонь. Бутырские и егерские батальоны пошли в атаку. Чеченцы первыми дали залп из окопов, но не успели перезарядить винтовки, и русские передовые колонны ворвались в село.
Казаки попали под огонь чеченцев, но повернули к окопу, под завал. Там спрыгнули с коней и оказались вне зоны огня. Чеченцы стали ждать их появления, но снова не выдержали и дали залп. Казаки и грузины в тот же момент бросились в атаку и захватили укрепление. Рукопашный бой в селе продолжался, но чаша весов склонялась в нашу пользу, чеченцы отступали, пока не обратились в полное бегство.
И только около сотни горцев, отрезанные от леса, засели в три смежных дома посреди сада и не хотели сдаваться. Их оцепили тройной цепью застрельщиков, лежавших на земле, за плетнями и за деревьями. Но никто не смел показаться на виду у неприятеля, чтобы не быть тут же сраженным пулей.
Подвезли легкое орудие. Ядро пронизало три сакли во всю длину, но на противоположной стороне ядра били наших людей, поэтому пришлось прекратить пальбу, и решили поджечь дома. Это было не так-то просто сделать под дулами метких винтовок горцев.
Наконец, нашлись два сапера, которые двигая пред собой дубовую дверь вместо щита и неся пуки соломы и хворосту, подползли к крайнему дому, с неимоверным трудом сбили глину у фундамента и подожгли плетень. Чеченцы продолжали стрелять, пока жар не отогнал их от горящей стены.
— Оттон Борисович, — медленно проговорил Саша. — Я откуда-то помню эту историю.
Никса посмотрел вопросительно.
— Мне продолжать? — спросил Рихтер. — Или вы знаете финал?
— Возможно, знаю, — сказал Саша. — Но, может быть, это другая история. Конечно, продолжайте.
— Мало-помалу огонь охватил и две другие сакли, так что неприятелю оставалось только сдаться или гореть. Генерал Вольховский пожалел храбрых людей и приказал переводчику, предложить им положить оружие, обещая жизнь и право размена на русских пленных.
Переводчик выступил вперед и по-чеченски крикнул, что хочет говорить.
Чеченцы выслушали, посоветовались несколько минут, потом вышел полуобнаженный, почерневший от дыма чеченец. «Пощады не хотим, — сказал он, — одной милости просим у русских, пусть дадут знать нашим семействам, что мы умерли, как жили, не покоряясь чужой власти».
Тогда было приказано зажигать дома со всех концов.
Солнце зашло, и только пламя пожара освещало поле боя.
Чеченцы запели предсмертную песнь, сперва громко, потом все тише и тише, один за другим умирая от огня и дыма.
— В моем сне была не сакля, а башня, — сказал Саша, — и защитников было трое, и конфликт был в другом, и не Чечня, а Азербайджан, по-моему, но все остальное один к одному. Я помню даже предсмертную песню.
«Таких совпадений не бывает», — подумал Саша. Один из любимых фильмов детства, пересмотренный десять раз: «Не бойся: я с тобой». Главные герои: певец Теймур, его девушка и цирковой наездник Рустам прячутся на вершине башни, а разбойник Джафар приказывает своим бандитам сложить хворост у основания и поджечь. Да! Да! Русская армия в роли разбойника Джафара!
Автор сценария наверняка знал историю осады Герменчука. Предсмертную песню еще можно счесть распространенной кавказской традицией, но не поджог и смерть в дыму.
— Ты помнишь слова предсмертной песни из твоего сна? — спросил Никса.
— Частично, — кивнул Саша. — И процитировал:
— Жаль, что не полностью, — сказал Никса.
— Совсем не похоже на чеченские протяжные песни, — заметил Рихтер.
— Она так и начиналась протяжно и, видимо, на азербайджанском, но потом — вот это. Они все сгорели, да?
Глава 2
— Не все, — сказал Оттон Борисович. — Гибнуть в огне мучительно и не каждый в силах перенести эту пытку. Поэтому иногда растворялись ворота догоравшего дома. На пороге появлялся человек, начинал стрелять и бросался прямо на цепи застрельщиков, сверкая лезвием шашки. Казак подпускал чеченца на десять шагов, наводил ружье и всаживал пулю прямо в обнаженную грудь. И так повторялось несколько раз, пока очередного бешеного горца не расстреливали или не закалывали штыком.
Наконец, горящие сакли стали разваливаться, осыпая искрами истоптанные сады. Ни один чеченец не дался живьем: семьдесят два человека кончили жизнь в огне.
— За что я вас люблю, Оттон Борисович, так это за то, что не врете, — заметил Саша. — И за то, что умеете уважать врагов. Только я не могу быть с теми, кто сжигает живьем, пытаясь подчинить своей воле. Не хватает патриотизма! Я с теми, кого сжигают.
— Я никогда войны не любил, — заметил Рихтер, — и считаю ее глубоким злом, но это зло неотвратимо, пока человечество не избавится от гнета невежества, враждебного правде и справедливости.
— И от чего же просвещенные русские освободили диких чеченцев? — поинтересовался Саша. — От садов, которые вырубили, от стад, которые угнали, от домов, которые сожгли? Где-то я читал про «мусульманский рай», который русские вытоптали на Кавказе.
— Чеченцев надо было переселить на равнину, где они на виду, — возразил Рихтер, — а на их место водворить казаков, верных русской власти. На Кавказе иначе нельзя, Александр Александрович. Там милосердие воспринимают, как слабость. Дай им волю — и все вернется назад: грабежи, разбои и захваты заложников. Они испокон веку этим живут. И ничего другого не умеют.
— Не умеют? А сады тогда зачем? А стада? Я не верю в изначально дурные народы. Если их сады вырубили, стада угнали, а дома сожгли, чем им жить, кроме грабежа?
— Им дали земли на равнине, но они восстали снова. Они горячи, порывисты, наивны и готовы пойти за любым бездушным честолюбцем, пообещавшим им покровительство и победу. Дикие народы одна сила способна приводить в рассудок и хранить между ними порядок. А отдал я себя на службу этой силе не ради удовольствия смотреть на убийства, а, чтобы, упорствовать против существующего зла и для защиты родного края, чтобы пожертвовать на это и мою лепту пота и крови.
— Любим мы защищать свою родину на чужой земле, — заметил Саша.
— Иногда иначе нельзя, — сказал Рихтер.
— Это стандартное оправдание, — поморщился Саша. — Очень больно ощущать, что твоя родина не права, хочется как-то обмануть совесть. Я вас не упрекаю, Оттон Борисович, вас не в чем упрекнуть. Просто расхлебывать подарочек султана — нам с Никсой и нашим потомкам.
Комнаты фрейлин располагались на третьем этаже Зубовского флигеля. Саша поднялся туда после уроков и аккуратно постучал.
Открыла горничная. Серое платье с длинными рукавами, воротничком-стоечкой, юбкой до пят и широким белым передником. Русская коса, но вполне европейская кружевная наколка на волосах. Лицо приятное, но простое.
Служанка примерно в возрасте госпожи.
Низко поклонилась, только что не упала на колени.
— Глаша, кто там? — послышался из комнаты голосок Жуковской.
— Его Императорское Высочество великий князь Александр Александрович! — неожиданно низким голосом отрапортовала служанка.
Последовала короткая пауза. «Не одета она что ли?» — предположил Саша.
Но Александра Васильевна вышла ему навстречу и сделала глубокий реверанс.
На Жуковской было не придворное одеяние фрейлины, а более простой наряд: так называемое барежевое платье. Прозрачная ткань, вроде тюля, розовая в мелкий цветочек, поверх шелкового нижнего платья. Широкие рукава, мелкие круглые пуговки впереди, застегнутые по самый маленький воротничок. Юбка с многочисленными оборками, почти до пят.
С одной стороны, без шитого золотом бархата Жуковская казалась более доступной, с другой: ну, зачем же так наглухо зашнуровываться?
— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовалась Жуковская.
— Не чем, а кем, Ваше Эльфийство, — сказал Саша. — Спасительницей, Ваше Фейство! От немецкого языка.
Жуковская улыбнулась.
— Конечно, Александр Александрович, проходите.
И входная дверь закрылась за ним.
Небольшая комната была обставлена, как комиссионный магазин. Мебель явно дворцовая, но старая и набранная из разных гарнитуров. Так что сиреневый диван с волнообразной спинкой и кривыми ножками соседствовал с классическими креслами, прочно стоящими на полу, и обитыми зеленым шелком. Картину дополнял древний тяжелый секретер, который Саша не вполне уверенно отнес к стилю барокко, и шкаф с книгами стиля ампир. В комнате также имелась не доходящая до потолка занавеска, за которой видимо располагалась кровать, зато на окнах занавески отсутствовали.
Последний факт его скорее обрадовал, он всегда считал шторы лишней деталью: ну, зачем закрывать вид из окна? Там был весенний царскосельский парк с тонкими ветвями на фоне закатного неба.
— Комнату обставляли не вы, — предположил Саша.
— Да, её обставили до меня, — кивнула хозяйка. — А почему вы так решили?
— Дедуктивный метод. Только логика и наблюдательность. Ни эльфы, ни феи так комнаты не обставляют. Я точно знаю. Я видел во сне.
— Мне приказать подавать чай?
— Да. Если конечно вы готовы терпеть меня больше часа.
— Вас хоть до… гораздо дольше.
Они сели за круглый столик, покрытый тяжелой гобеленовой скатертью. Служанка принесла самовар и разлила чай.
Он протянул Жуковской письмо Ленца.
— Вот, прочитайте!
Она взяла, пробежала глазами.
— Вам перевести?
— Уже. Мне написать ответ. Я тут набросал русский текст.
И он достал из кармана листок с текстом, отпечатанным на машинке.
— Вот.
Читала она быстро.
— Это ваше чудесное изобретение? — спросила она.
— Никакого чуда здесь нет, простая механика. Но я, признаться, был удивлен, что получилось. Более простые вещи не получаются. Как вам письмо? Если я где-то взял неверный тон или погрешил против этикета, вы говорите.
— «Глубокоуважаемый Эмиль Христианович!» — начала читать Жуковская. — «Я был безмерно счастлив получить ваше письмо, поскольку и мечтать не мог, что мне когда-нибудь напишет ученый вашего уровня».
Она задумалась.
— А не слишком? — спросила она. — Вы великий князь, а он простой профессор.
— Он академик, — заметил Саша. — И более того, он Ленц. Он автор правила Ленца и соавтор Закона Джоуля-Ленца. Так что, может быть, и не равен Ньютону, но где-то рядом. И думаю, он прекрасно знает свое место в научной иерархии, так что воспримет как должное.
— Хорошо, — кивнула Александра Васильевна, — пусть будет так. Но все-таки лучше «любезнейший», чем «глубокоуважаемый».
— Ладно. Папа́ я пишу «любезнейший», так что, наверное, и Ленцу можно.
— «Для меня удивительно, что никто никогда не слышал об итальянском ученом Авогадро», — продолжила Жуковская. — «Приват-доцент Дмитрий Иванович Менделеев любезно согласился проверить его закон, надеюсь, что все сойдется. И мне кажется разумным написать в итальянские университеты и узнать, не работал ли у них человек с такой фамилией и не сохранились ли его труды. Я бы мог сделать это сам, но мне кажется, что профессора больше прислушаются к ученому с мировым именем».
— Нормально? — спросил Саша.
— Вполне, — кивнула Жуковская. — Только мне кажется, что к русскому принцу они тоже прислушаются.
— Может быть, — согласился Саша. — А на каком языке писать? Немецкий у нас язык науки? Знают ли итальянские профессора сие варварское наречие?
— Можно на двух языках написать: немецком и французском, — предложила хозяйка.
— Можно. С вашей помощью. На французском я уже могу худо-бедно общаться с друзьями, но не с профессорами университетов Италии.
— Хорошо, — кивнула Жуковская. — Напишу.
— Интересно, сколько в Италии университетов? Ведь наверняка в каждом городишке на вершине каждой уважающей себя горы.
— Не знаю, — улыбнулась Жуковская.
— Мне кажется, он из Турина. Но я совсем в этом не уверен.
— Значит, прежде всего пишем в Турин. В письме к Ленцу оставляем про письма в итальянские университеты?
— Конечно. Надо же польстить мэтру.
— «У меня нет никаких научных заслуг», — продолжила Жуковская, — «так что, конечно, не мне переписывать ваш учебник, любезнейший Эмиль Христианович, однако мы с моей тетей Еленой Павловной собираемся открыть физико-математическую школу имени Магницкого для тех гимназистов, которые в состоянии освоить интегральное исчисление. Думаю, таких найдется немало. Я надеюсь, что это поднимет престиж физико-математического образования, к сожалению, до сих пор недостаточно оцененного. И для школы Магницкого нам нужен новый учебник. Если вы позволите, я могу высказать свои соображения на эту тему, и буду счастлив, если вы согласитесь стать его редактором. Академик Остроградский уже согласился помочь нам с составлением задач для вступительных испытаний по математике».
— Нормально? — спросил Саша.
— Вас не зря сравнивают с Петром Великим, — заметила Жуковская.
— Пока у меня заслуг для этого примерно столько же, сколько для переписывания учебника Ленца. А эффективность, наверное, будет не лучше. Я где-то читал, что большая часть проектов Петра Алексеевича умерла вместе с ним. Что в общем естественно для авторитарной модернизации. Модернизация быстро растворяется в воздухе, и остается один авторитаризм.
Поделиться книгой: