Помоги проекту - поделись книгой:
Вокруг него стояли деревья на ледяном стекле. Зима сровняла газоны и дорожки, и стволы отражались в тонком слое воды, покрывшем ледяную корку. Он остановился, чтобы запомнить эту картину, поболтал ногой в валенке, желая исправить складки мокрого носка, и отправился дальше.
Метро поглотило мальчика, и в вагоне он долго стоял, уткнувшись носом в спину девушки с длинными волосами.
Волосы пахли очень приятно, и мальчику даже расхотелось выходить, но было уже пора, и он пересел в автобус. Наконец мальчик добрался до станции. Держась за поручни, он залез на платформу.
«Сейчас приедет поезд и повезёт меня к тёте Хине, — думал он. — Если её нет дома, надо будет оставить ей записку, про то, как мы жили. Бабушка умерла, и тёте Хине нужно знать, как это случилось».
Мальчик ехал в электричке.
Он пытался, на всякий случай сочинить записку, но вместо этого прислушивался к разговорам в вагоне.
Рядом с ним сидел старичок. Старичок говорил:
— Хотя у меня была любовница после смерти жены…
Другой старичок замечал первому:
— А я живу с женой уже пять лет — и ничего!
Мальчик привык к чужим разговорам. Он слушал их много, таких разговоров, когда приходил в Эрмитаж, где работала бабушка. Разговоры были непонятны, и воспринимались им как музыка. Мальчик рассматривал в окно ряд столбиков с цепью и мерцающий в нижнем углу окна шпиль.
Он слушал.
Дородная женщина в расстёгнутых меховых сапогах бросала на ходу: «Нам теперь нужно в темпе…».
Офицер со значком за дальний поход описывал своей даме грязные пятки блудного сына:
— У Рембрандта всё проступает из мрака…
И снова происходила смена зрителей.
Лысый кривошеий старик.
Дама в шапке по глаза.
Таджичка в пёстром халате.
Толстая девушка в очках — состоящая из чёрных колготок и свитера, при появлении которой все отвернулись от Рубенса.
И вот уже совсем другие подошли к Леонардо:
— Ну, тут всё ясно. Зелёный акцент в правом окне.
— Да. — Он дёрнул веком. — Я смотрел библиографию у Шкловского. Зелёный цвет — жизнь Христа. Ну-ну.
— На каком плече — на левом. А они ходят тут и удивляются — откуда мотив коварства. Плащ — пейзаж. В плане — треугольник.
Ушли.
Мальчик любил эти разговоры и сейчас жалел, что не мог вспомнить все непонятные слова, которые слышал. Он, на всякий случай, записал на приготовленной бумажке разговор старичков. Чистого места на листочке уже не осталось, потому что мальчик выдрал его из тетради, и на обороте была решена задача про два поезда. Мальчик представил себе, как они выглядели, эти поезда, и решил, что они были похожи на эту сырую и холодную электричку.
Но в этот момент он приехал. Мальчик, уворачиваясь от бывших спутников, выбрался на платформу. С неё вниз вела облитая льдом лестница, по которой уже кто-то покатился, громко ругаясь. Мальчик прошёл по узкой, мощёной плитами дорожке, мимо пятиэтажных строений. Нужная улица нашлась сразу, но номера домов были едва различимы в темноте. Мальчик нашёл огромную цифру 34, масляной краской изображённую на стене.
Тётя Хина жила где-то рядом, на другой стороне.
Он снова отправился в поиск и через несколько минут обнаружил место, указанное в телефонной книге.
Там, на месте дома тёти Хины, стояла железная коробка продуктового магазина. Мальчик оглянулся на бревенчатые домики вокруг, серые пятиэтажки и подёргал ручку магазинной двери.
Дверь была заперта.
Мальчик дёрнул ещё раз и снова оглянулся.
Тогда он пошёл обратно к станции.
В квартире было тихо.
Соседи опять куда-то делись. Мальчик включил свет.
«Надо это записать», — подумал мальчик и принёс из комнаты, уставленной коробками, свою тетрадку.
«Бабушка умерла», — написал он.
А потом добавил: «И теперь я поеду в Москву».
Есть кому сегодня плакать в городе Тарусе
Он проснулся сразу, как от толчка. В то время, сразу после детства, он всегда просыпался так, сам, за десять минут до будильника. Начиналось летнее городское утро, ещё без шума машин, с громким птичьим гомоном. Пять часов.
Собраться было просто — вещей немного, брезент колыхался на алюминиевой раме, рюкзак был объёмен и не требовал тщательной укладки. Всё было под рукой, и через полчаса его кеды шлёпали по мокрому асфальту. Почему-то на ум ему пришли слова: «Капитана Гаттераса всё время отклоняло на север». Ему представился человек, сосредоточенно бредущий по парковой аллее, но внезапно изменяющий направление, и, по дуге, через высокую траву, продираясь сквозь кусты, устремляющийся к ограде…
Всё. Дальше хода нет. Север где-то там, далеко. Но это дорога к Северу. Какой-то непонятный магнит тащил сейчас и его, уже появилось знакомое чувство предвкушения дороги, почти гастрономическое, сильное, как в детстве, при беготне, стремительном броске из нагретой постели, маленькими ножками по холодному полу, уже усеянному хвоей, туда, где в клочкастой вате, рядом с округлым Дедом Морозом, похожим на чайную бабу, лежит загадочный сверток, клад, драгоценный слиток в обёрточной бумаге.
Но вот поезд метро вынес его на неожиданно переполненную станцию. Встречный поток — люди с утренних поездов, просидевшие два, а то и четыре часа на вокзале, а потому хмурые, усталые, сонные — плыл по эскалатору.
Ещё немного — недолгая очередь, смятые рубли, и синяя бумажка даёт власть над пространством. Всё в ней, сто дорог лежат перед тобой, голову пьянит осознанная необходимость, а полупустой рюкзак не давит на плечо и, вообще, висит на одной лямке.
Он знал, как это бывает.
Сидеть в липком вагоне, окна которого не открываются, тонкошеим переростком, пугать проводницу своим закопчённым котелком и заваривать в нём чай, похожий на мутную воду большой реки. Чай этот тяжело плещется, когда вагон потряхивает на стыках, и разбухшая заварка, которая занимает большую часть объёма, плюхает в стенку, покрытую вмятинами, а ты сидишь за боковым столиком, ещё жирным от только что съеденного, и пишешь письмо на маленьких листочках, раздвинув замусоленные пакетики, бумажки, пузырёк с йодом и красные баночки с надписями по-вьетнамски. По вагону бегают дети, и девочка лет четырёх, неуклюже переступая в маминых туфлях, смотрит в глаза, положив в рот палец. Сидят рядом два парня и вполголоса говорят о чём-то своём, чуть подальше молодые ребята со своими девушками громко терзают гитару… Разговор то громче, то тише, шум усиливается, вдруг стихает, и остаётся только грохот мостов, обволакивающих поезд, да стук колёс.
«…летели они втроём, вертолёт — железная коробка, а тут Средняя Азия, жара за сорок… Зависли они над большим озером, поставили его на автопилот… — Мишка, сходи за чаем… — Пусть Вова идёт, он как Бегемот у нас обаятельный… — Плещутся в озере, и вдруг один поднимает голову и замечает, что вертолёт, став легче почти на триста кил, поднялся на метр, и влезть в него нет никакой возможности. — Врёшь ты всё, там по альтиметру… — Не мешай… — Самое интересное, что все эти три мужика, естественно сэкономили на плавках, а до берега… — Эй, студенты, в преф будете? — А я ему говорю: перспективность не ты решаешь, и тебя я, твою налево, знаю семь годов. Ты газет не читал, деревни теперь… — Третью подтяни, это нейлон, они всегда плывут… — А колки, из янтаря, что ли?.. — Милая девушка, не подскажете ли сколько времени? — Вот у меня парень служил в Закавказье в особом боевом приграничном полку, назовём его, скажем, Петров…. — Не мешайте ему, это короткая история! — Пусть лучше про тортики расскажет… — Про тортики будет. — Сейчас приедем, и сразу в «Фазан», сегодня как раз двадцать третье… Володина смена, возьмём подносик, три рыбы с палочками… — Выгружают их в Краснодарской области, строят и говорят… — Ты знаешь, такое — основная тема для студентов. Да и для всех… — Насчёт армии и молодости не ты первый заметил, а…».
Но слова постепенно уходят, уходит и уйдёт память о пыльной полке, на которой ты спишь, всунув ноги в старый спальник с намертво зашитой молнией, потому что не хочется вынимать из влажного, раздутого, будто странная мёртвая рыба, паспорта рубль — не из побуждений экономии, а потому что уже врос в этот вагон, стал частью его, а дал право на это превращение магический плацкартный билет. Не благопристойная купированность, вежливая и чистая, чем-то напоминающая костюм с галстуком, нет, — человек с рюкзаком должен ехать в плацкартном вагоне», — думал он и трогал подбородок с несколькими, ещё никогда не бритыми волосками.
Поезд между тем нерешительно приплёлся к вокзалу. Вокзал был большой, грязно-белый и обшарпанный. Прямо за ним, на площади, стояло такое же обшарпанное здание автостанции, деревянное, с маленькими окошками.
Ощущение праздничности не покидало его, и вдруг появилось желание ничего не спрашивать и находить дорогу по таинственному наитию. Автобус уходил через десять минут. Всё складывалось донельзя удачно, и эта неожиданная учтивость, мягкая податливость судьбы настораживала. Он недоверчиво относился к бытовому везению. Опыт был крохотным, и крохотны были обиды, но уже пора было придумать для себя суеверия и правила.
Автобус сначала двинулся по городским улицам, мимо марких домов и зажатых между ними церквей, улицы быстро превратились в деревенские, и скоро справа и слева от шоссе стали видны лишь неожиданно бескрайние поля. Сзади уже завели разговор о несправедливостях, ценах и очередях, домашние заботы мешались в разговоре с заботами по переустройству мира, о падении нравов и оскудении почв. Единогласие царило в нём, и каждый мог присоединиться, но только к этому единогласию. Водитель поддал газу, и кошёлки с мешками чувствительно стукнули бабушек, сидевших сзади, и, на больших рытвинах, лязгавших вставными зубами, однако ехать всё равно было прекрасно, прекрасно смотреть в окно и прекрасно, зажав рюкзак между коленями, слушать дорожные разговоры.
Но он без жалости простился с дорогой, когда автобус очутился в казавшихся для него тесными улицах.
Ступив на землю, он огляделся. Автобус остановился на маленькой площади, собственно, даже и не площади, а широкой улице, затенённой деревьями.
И тут что-то случилось. Казалось, он приехал туда, куда ехал очень долго. Было нежаркое время, когда солнце думает, начать ли ему свой путь на запад, и освещает землю ласковым рыже-жёлтым светом. А земля светится и сама. Городок сразу стал добрым, он и не смог бы себе объяснить, почему это слово пришло ему на ум. Медленно, чтобы не спугнуть это чувство, он направился к гостинице, вывеску которой заметил ещё подъезжая. Обеднев на восемьдесят копеек, он уже поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж. В лестнице было что-то родное, будто по ней попал в знакомую с детства сказку.
Дежурная старушонка вручила ему гигантский амбарный ключ от комнаты, казавшейся огромной, с десятью кроватями, столом, застеленным белой скатертью, и добротными скрипучими шкафами. Хозяйка застелила постель и растворилась в воздухе.
Чтобы успокоиться, он сел на скрипучую кровать (сетка тотчас прогнулась, бросив его ноги вверх), раскачался, а потом, решительно задвинув рюкзак в угол, встал и спустился на площадь. Там безмятежно грелся на солнце базар — два параллельных прилавка и дюжина женщин, лениво переводивших взгляд с куриц, копошащихся в грязи, на свои яблоки. Крайняя, весёлая толстая баба, взвесив ему кило грушовки за двугривенный, подарила ещё и авоську.
Хрустя кисло-сладкой грушовкой, он шёл по нешироким улицам. Городок — нельзя было назвать его иначе, стоял весь золотой. Здесь не было дома выше двух этажей, а на главной площади осколками оштукатуренных стен белели холмиками курицы. Около Доски Почёта лежала корова, похожая на ленивую сонную собаку, с серьгой-репейником в ухе. Прямо от площади начинался спуск к реке, плыл противоположный берег, покрытый лесом, уже без домов и людей.
Улица вела его вперёд, мимо маленькой типографии с выцветшей местной газетой на стенде, мимо магазинчиков и контор, а спустившись вниз по вильнувшей вдруг в сторону улице, он обнаружил бьющий в срубе ледяной родник, зачерпнул воды, застудил ладонь и пошёл дальше.
Наконец он начал понимать, что только сейчас пришло к нему удивительное чувство хозяина над своей жизнью, чувство силы и веры во что-то лучшее.
Дорога внезапно вынесла его в поле. Но за этот день он уже научился радостно удивляться таким неожиданностям.
Солидный мальчик сидел у последнего дома, на высокой куче струганых досок, увидев этого, по-настоящему солидного мальчика, он остановился и кивнул. Мальчик кивнул в ответ. Так они несколько раз повторили движения друг друга. Наконец, из авоськи появилось яблоко.
— Что это? — крикнул издалека молодой человек.
— Яблоко!
— Какое? — сразу же закричали с кучи.
— Круглое! — сострил он. Молодой человек, подтянув штаны, сполз по доскам вниз.
Они доедали яблоки, и длился страшный рассказ молодого человека о злобном псе Тузике, которому он, молодой человек, для смягчения злобного нрава (Тузика, конечно, а не солидного мальчика) читает сказки, сидя верхом на конуре. Потом, когда последнее яблоко исчезло, он встал, и, передав привет Тузику, двинулся дальше.
Негустой сосновый лес был отделён от реки широкой полосой мягкой, словно подстриженной травы. Выбрав место под одним, отдельно стоящим деревом, он, почему-то оглянувшись, опустился на землю, потом, снова оглянувшись, перевернулся на спину и стал смотреть в небо.
Он лежал неподвижно и чувствовал, как несётся с запада на восток Земля со своей немыслимой скоростью сколько-то там радиан в секунду, он не очень хорошо представлял, сколько, но ему нравилось думать, что очень много. Он ощущал, как растёт трава и колет его спину. Над ним летели спутники, а в противоположных краях земли стартовали огромные самолёты. Рёв турбин мешал ему, казалось, что он слышит шум их моторов, а надо было слышать совсем другое — то, как всплывают гигантские черепахи, те, что он видел в учебнике, и длинные их названия не мог запомнить; шаги австралийцев должны были наполнять его уши.
Обратная дорога была коротка. Он как-то сразу, минуя ту часть города, которая была похожа на деревню, попал на центральную площадь. Солнце уже село, но небо оставалось светлым, а кое-где зажглись фонари. Он ещё почитал объявления под фонарём (Продаётся коза. Возраст — четыре года. Продаётся автомобиль «Москвич», 20 лет), но вскоре нечто удивило его. Навстречу стали попадаться по двое, по трое, целенаправленно бегущие и идущие люди. Странное что-то было в этом быстром, молчаливом шествии при свете фонарей. Попадались в основном девушки, пожилых не было вовсе, а молодых людей, хорошо, если набралась четверть. Спорый, тихий марш продолжался уже полчаса, и вдруг дудочка крысолова запела.
— Это танцы! Я догадался! — пробормотал он и пошёл в гостиницу. В комнату подселили ещё одного жильца, но он уже спал в дальнем от окна углу, присутствие его было заметно только по окуркам в пепельнице и открытому настежь окну. Комната освещалась фантастическим светом — молочно-белый фонарь с трудом пробивал листву на высоте второго этажа. Негромко доносилась музыка.
Тихо сложив одежду на тумбочку, он забрался под одеяло, отчаянно заскрипев сеткой, и вытянулся. В этот момент он внезапно вспомнил всё то, о чём хотел забыть, это представилось чётко, голова работала ясно, будто и не устал он от этого дня, доверху набитого ходьбой и разъездами. Он даже скрипнул зубами. Как всегда, когда он вспоминал свои неудачи, что-то стыдное, ему захотелось тихонько повыть, но для него всё это было давно, уже год назад, и подступило сейчас, в гостиничном номере, где он жил, как взрослый.
Они лежали в мокром лесу. Вокруг палатки, среди ночных шорохов, огромные капли срывались с веток и гулко ударялись в набухшую водой землю. Ночь была светлая, ветер разогнал облака, к тому же они забрались порядком на север. Рядом с палаткой, через узкую гряду камней, стояла другая, за ней — камыши, осока, мёртвая трава и клубящееся в предрассветном тумане озеро, начало пути к океану. Дождь, несколько раз начинавшийся за ночь, да так и не начавшийся, соединял пропитанное водой небо и землю в тех озёрных краях.
Палатка вымокла насквозь, и лежавшие в ней ощущали не только сырость спальников, но и ручейки, вытекающие из углов. В центр, в середину, они положили девочку, а сами устроились по краям, стараясь не прижиматься к сочащимся водой стенкам. Он лежал слева с открытыми глазами, радуясь этой погоде, хмурому небу, потому что девочка была сейчас близко к нему, и он чувствовал на своём лице её ровное дыхание и запах волос.
Он лежал тогда с открытыми глазами и вспоминал то, как они в два дня, сразу после выпускного вечера, сорвались из Москвы, приехали сюда, как мгновенно по их приезде сменилась погода, пошли дожди и похолодало. О том, как ругались с вечера их одноклассники, спящие в соседней палатке.
И ещё он думал об этой девочке, что пришла к ним в школу в восьмом классе, среди четверти, и сразу обратила на себя внимание. Он боялся на неё взглянуть, не то что подойти, а вот она — рядом. Теперь рядом. Он специально застыл в неудобной позе, чтобы повернувшись во сне, девушка легла головой на его руку. Дождь забарабанил по мокрому брезенту. Девочка открыла глаза и посмотрела на него. Потом сама легла ближе и положила его руку себе на плечи.
— Ну, — спросила она серьёзно, — жив?
— Что ты, — непослушными губами ответил он.
Было неудобно, и она повернулась, а он, одной рукой обняв её, другой скользнул под спальник, почувствовав узкую спину и тонкую ложбинку позвоночника.
— А ты парень шустрый, — с некоторым удивлением, как бы про себя, сказала она.
— А ты что думала, — ответил он, только чтобы ответить.
Их одноклассник всхрапнул и перевернулся на другой бок. Третий был лишний. Но внезапно он понял, что то, что происходит сейчас между ними — не начало, а пауза перед сном — всё, что даровано ему судьбой, и чуть не застонал от безответности. Ещё ощущая её тонкие запястья под ладонями, он понял, что детство кончилось, и всё теперь будет по-другому, а так хотелось обратно, под его, детства, спасительную защиту.
Там он видел её в последний раз. Было… И от того, что это всё — было, совершилось, прошло и совершено, стало немного не по себе. Огромный мир всасывал его, поглощал, и хотелось остановить это движение. У него не было желания жить в этом страшном взрослом мире, но он надвигался неотвратимо, вползал в открытое окно, наполняя огромную комнату. Этот приход отмечал шорох маленьких часиков под щекой. Часы шуршали, скреблись, будто предупреждая об опасности.
«Вот я нашёл всё то, что потерял, и найденное было ещё лучше, чем я мог ожидать…» «И найденное было лучше, чем… Было ещё лучше, чем… Было ещё лучше, чем я мог ожидать», — бессмысленно повторял он про себя. Вспомнился почему-то один из московских друзей, его длинное лицо и печальный голос: «Не стоит думать, что страдания улучшают человека, нет. Мы становимся мудрее, может быть, но для того, чтобы стать добрее, нужно совсем другое. Хотя страдание и сострадание…»… «Да, от себя никуда не денешься», — подумал он.
И он заплакал оттого, что понял, как он мал, как ничтожно его тельце, и ещё оттого, что нет у него ничего в жизни.
И ещё оттого, что не хотелось расти.
Но мысли уже спасительно мешались, откуда-то выплыли собака Тузик, яблоки и сонная корова…
Спал он вволю, но проснулся рано, бодрым и свежим. Начинался новый день.
Он вышел из гостиницы — стоял туман, особенно густой над рекой, где уже торчали сонными столбиками рыбаки. Люди сгущались из прохладных туманных облаков и пробирались по делам.
Смешной пароходик, похожий на водоплавающий автобус, залезающий на берег носом, отходил через час. Он сбегал в гостиницу за вещами, и, морщась, сбрил три волосинки с подбородка. Вернувшись к причалу он, наконец, стал ожидать то, что называлось «пассажирское судно». День только начинался, и он знал, что многое успеет сегодня увидеть.
Путь далёк лежит
Андрюше
Поделиться книгой: