Помоги проекту - поделись книгой:
Накануне к ним выехал проверяющий, и проверяющий был вестником войны.
Война вызревала, лейтенант это чувствовал — она набухала как гроза в дальней точке, где-то под пальмами, у берегов Америки, но теперь невидимыми радиопутями в атмосфере это доходило до него, занесённого снегом и наблюдающего вокруг только лиственницы.
Он поехал встречать проверяющего. Тот был в ужасе от пейзажа и невменяем от водки, которую стремительно влил в него лейтенант для профилактики этого ужаса. Мысленно лейтенант простил все грехи своему капитану, потому что он раз и навсегда научил его мудрому армейскому правилу выполнения боевой задачи — устранить начальство, и чем быстрее, тем лучше.
Итак, после водки, сделанной из технического спирта, проверяющий стал благостен. Лейтенант даже подумал, стоит ли его везти на Станцию — может, он подпишет все отчёты прямо в Посёлке. Но нет, проверяющий очнулся и сам залез в грузовик.
Проверяющему на Станции понравилось — хотя в его состоянии можно было рассказывать, что сейчас он сидит под пальмами, и вот сейчас именно по этим вагончикам, антеннам и личному составу империалисты нанесут упреждающий удар.
Он уехал, и лейтенант проводил его до автобуса из Посёлка.
Через неделю им передали по радио, что офицерскому составу присвоены внеочередные звания.
— На случай ядерной войны, — сказал капитан, усмехнувшись.
Военторг не снабдил их звёздочками, откуда тут военторг, так что они продолжали ходить в старых погонах и называли друг друга по-прежнему.
Перед тем как в репродукторе оповещения, по случаю подключённому к гражданскому радио, заколотились Кремлёвские куранты, их поздравило родное начальство.
Майор в свою редкую минуту просветления вышел со стаканом в руке и произнёс речь о важности службы и несколько раз сказал, что они спасают город Молотов.
«Мы защищаем Молотов… Какой Молотов, что он городит, — подумал лейтенант. — Мы страну всю защищаем».
Майор вдруг выделил лейтенанта из немногих офицеров, посмотрел ему в глаза, и захрипел:
— Мы Молотов… Не сметь! Мы защищаем Молотов…
«Что он городит, уж десять лет никакого Молотова нет. Нет, наверное, персонального пенсионера Молотова никто не замучил, но вот города Молотова вовсе нет. Лет пять уж как нет города такого, а есть город Пермь заместо него», — успел подумать лейтенант, вытянувшись по стойке «смирно». Но майор уже не говорил ничего, а только хрипел — будто дребезжала какая-то специальная жабра в его горле. Хрип становился то выше, то ниже, и вот, наконец, иссяк. Майор повернулся и ушёл к себе.
Лейтенант обернулся к капитану, но тот только мотнул головой — после мол, объясню.
Уже под утро лейтенант вышел проветриться и вдруг увидел у командирского вагончика женщину.
Сначала он не понял, кто это, и думал, что это капитан зачем-то надел на себя плащ-палатку, надвинув на голову капюшон.
Но когда человек вышел на пространство между вагончиком и лесом, капюшон опал, и лейтенант увидел лицо молодой женщины. Сомнений не было — в серебристом свете луны картина была удивительно чёткой, как на старинных фотографиях.
Он увидел волосок к волоску туго заплетённую косу, ровный пробор в волосах посреди лба и обращённое как бы внутрь лицо.
Женщин тут не было, да и быть не могло. До Посёлка не добежишь, отпусков и увольнений вовсе не было — и однажды он застал своих подчинённых, что гоняли естество в кулаке, глядя на закат. Он поразился молчаливой сосредоточенности этого действа в шеренге, но не стал мешать — в конце концов, он был таким же, как они.
Но женщина, тем более такая, была на Станции невозможна.
Она шла к лесу, и только под конец лейтенант понял, что она идёт по снегу босая.
Подняв лицо, он увидел, что командир Станции смотрит ей вслед из окна.
Майор глядел из окна на женщину, уходящую по лунной дорожке, и лицо его было залито слезами.
Когда лейтенант вернулся в командирский кубрик, его старший товарищ заглянул ему в глаза и понимающе улыбнулся:
— Ясно. Ты её видел. Теперь тебе должно быть понятно, почему нас не любят в Посёлке. Но тут у нас нейтралитет, да и что можно поделать — он любит её и скорее отдаст приказ наряду вести огонь на поражение, чем с ней простится. Да и нам-то что? Ну вот что нам? Станция должна быть боеготова, вот о чём нам думать. Я — о дизеле и электричестве, ты — о своих лампочках и антеннах.
Придёт в марте смена, что мы им скажем? А до марта дожить ещё надо. Такой вот у нас Клаузевиц, такие вокруг участковые уполномоченные, мир такой.
Пей дружок, у нас войска такие — постоянной боевой готовности, а как ты готов-то будешь без баб, да на трезвую голову?
И подвинул кружку.
— Радист сегодня принял приказ про тебя, — сказал капитан.
— Что за приказ?
— Отзывают тебя, мальчик, на новую станцию. Сменит тебя целая команда, наготовили уж специалистов, техников потенциалометрических и каких-то там импульсных устройств.
— Как это? Я же здесь ещё много должен сде…
— А вот так.
Лейтенант обвёл пространство взглядом. Белый шар, тайга внизу, выл ветер, он уже был частью этого пейзажа.
— Знаешь, — сказал капитан, — я тебе не завидую, это просто отсрочка. Ты для этого места создан и сюда вернёшься. Вернёшься, да.
История про то, что два раза не вставать (2013-01-05)
Меня несколько раз поминали в связи с тем, что ещё в прошлом году я написал о перебоях в работе нашего уютного кафе.
Про то, что всякая социальная сеть похожа на кафе, я понял сразу же, как только в них попал. А уж больше десяти лет назад как-то писал об этом.
Популярность кафе складывается из двух факторов — компании завсегдатаев и качества обслуживания. Когда за соседним столиком Эренбург, за другим — Хемингуэй, а у тебя на коленях Брэт Эшли — можно простить чёрствые круассаны. Однако, когда Эренбург уехал к Ленину, а Хемингуэй — в Испанию, проблема круассанов выходит на первый план.
А потом (тоже довольно давно), я написал, что компания СУП дана мне (не знаю уж, как остальным) в назидание. Я ведь помню Живой Журнал на разных стадиях — до кодов-приглашений, с приглашениями, а потом снова без них. Короче говоря, я помню его до СУПа.
И я писал, что СУП оказался, как я уже говорил, чем-то вроде современного ЖКХ. Взносы платятся, помещения сдаются, но трубы текут, а работники вопиют, что скажите спасибо, что на вас, граждане, ещё потолки не падают (хотя это заслуга ещё прежнего поколения строителей). Но СУП ещё и современная компания — с хорошими окладами, с фронтальной монетизацией и всем, что полагается.
Некоторое количество моих друзей там работали — и довольно большое количество знакомых получало эти деньги.
Правда, надо оговориться сразу: нравственные назидания — это как бочка с говном. Одно неловкое движение, и сами понимаете что будет.
Итак, начинается самое интересное — в разные годы я видел множество людей, что пиздили нефть, недоплачивали налоги, спекулировали квартирами и всё такое. Видел я людей, что делали аналогичные вещи в разных отраслях капиталистического хозяйства — и все они всё равно сходились за общими столами в разных кафе.
Конечно, никому в голову не приходило хвастаться тем, что он, риэлтер (к примеру) выгнал старичков на мороз в Реутов и выгодно перепродал их четырёхкомнатную квартиру в сталинской высотке (у меня много аналогий с недвижимостью, да). Некоторые персонажи умудрялись, конечно, хвастаться — даже в медиа, но не о них речь.
История с СУПом тем интересна, что она задокументирована в Сети — то, как били в бубен, открывая его, как постили картины неземной красоты интерьеров с видом не на пол-Москвы, а на всю Москву. ("Плюс ко всему, офис представлял собой пентхаус с огромной стеклянной крышей в здании «Смоленского пассажа». В общем, мне очень хотелось там работать" — особенно трогательно то, что работа в СУП в фейсбуке фигуранткой не упоминается. Как, впрочем и иными участниками исхода). Туда приходили разные люди, и, будто приняв присягу, вдруг начинали хамить прочим. Мне и некоторым дамам как-то хамил лично юзер другой — перед дамами, правда, потом извинился, ну а я как энтомолог, не в обиде. (Теперь, это событие, давностью в несколько лет смотрится как-то иначе).
А другие люди с разной степенью умения оправдывали другие огрехи компании — часто это выходило как с Полонским и Mirax Group. (И эта фраза тоже как-то ненужно-своевременно смотрится).
Интересна грань, до которой либеральный и метросексуальный (извините) человек готов прощать другим дурную работу — оказывалось, что плохую работу правительства никто не прощает, или там дурную работу незнакомого тебе врача, а собственную бессмысленную работу в качестве офисной плесени или некачественного топ-менеджера всем было легко оправдать.
Те люди, что ездили в Гоа, пили на корпоративах, были как бы видовым образом «свои», потому что места кормления были схожи, как и сорта употреблённого алкоголя.
И если кто-то работал плохо, это было в порядке вещей затратной экономики. И если кто-то подворовывал, или жил на подворованное — это был милый порок, что-то вроде курения.
А вот дурная работа СУПа встала как-то всем поперёк.
Я, кстати, вовсе не могу сказать, что СУП — образцово-плохая структура, помесь гестапо и оргкомитета жидомасонского заговора — вовсе нет. Это просто зеркало определённой социальной среды. Особое такое зеркало.
Например, я как-то работал с нефтью, так там просто нефть не умела разговаривать, а доходный материал, с которым имеет дело СУП умеет говорить и стучать по клавишам. А так-то нефть вам много бы рассказала, и как её за углеводород не считают, и как на землю льют, и про вскрытие нефтяной линзы варварским способом, и как… Ну, понимаете.
В этом и назидание — то есть, размышления о том, где тут грань видовых отношений? Люди в СУПе были ведь не правительством, не чекистами-негодяями, а ровно такими же любителями индийского Коктебеля, как и те, у кого подвисал обвешанный какой-то рекламной хренью журнал.
Это примерно так же, как толпа, вся горящая весёлой энергией протеста, вышла бы на площадь, постояла, и вдруг обнаружила, что половина присутствующих наёбывает другую половину. Ну милые же все люди, да наёбывают — а там, во второй половине, какие-нибудь врачи, что жалуются на маленькие зарплаты и поэтому плохо лечат, но не забывают намекать родственникам на подарки. И учителя с преподавателями, что теперь не намекают сами, а намекают через родительский комитет. И вот все кричат "Долой крыс", но вдруг сами замечают, что выражение лица у них глуповатое.
Тут, кстати, парадокс: благосостояние СУПа, казалось бы, впрямую зависит от контента, так что аргумент «вы же бесплатно пользуетесь, так и не петюкайте» работает, да не совсем. Популярность социального кафе всегда результат симбиоза сервиса и добровольного контента посетителей. Круассаны и писатели. Писатели и круассаны.
Численные показатели, может быть, и растут, а контент конечен как амбра и мускус.
Зеркало, одним словом.
— Врубель, Леонид Ильич.
— Ага, вижу, что недорогая.
И, чтобы два раза не вставать, скажу: я прямо в отчаяние приходил от того, как всё быстротечно, как стремительна жизнь и как внезапно всё оказывается ненужно. Как вот было какое-то веселье, остроумие, как мы все мечтали (особенно вспоминается совместное пение, звук гитарной струны). И вот — все, не осталось ничего. Только ничего не поделаешь — это как смена времён года. Прах к праху, из земли вышло, в неё и вернётся.
История про то, что два раза не вставать (2013-01-08)
http://www.formspring.me/berezin
— А вас равнодушие злит?
— Смотря чьё. Вот я профессионально заинтересован во внимании публики. А она бывает равнодушна. И что?
Равнодушие равнодушию рознь.
— Владимир, как вы полагаете женская скромность и выдержанность обесценилась в современном мире? Иногда складывается впечатление, что да.
Или я не в том обществе пребываю.
— Выдержанность? Я не очень знаю, что значит в этом смысле «выдержанность» — как выдержанный коньяк? Это всё понятия, сложно определяемые, и в разных культурных слоях по-разному звучащие. В целом в мире ничего не обесценивается. Только нужно разобраться, с какими ценностями мы имеем дело: вдруг скромность это оборотная сторона безволия, спокойствие — равнодушия, искренность — синоним бестактности и эгоизма.
Хрен его, это современное общество поймёшь.
И, чтобы два раза не вставать:
— А вы понимаете современное искусство?
— Это совершенно прекрасный вопрос, и вот почему: много лет назад великий лингвист Щерба придумал такую фразу «Гло́кая ку́здра ште́ко будлану́ла бо́кра и курдя́чит бокрёнка» — фокус в том, что никакой куздры нет, но мы по морфологии слов начинаем конструировать их смысл. Так вот сочетание «современное искусство» такое же бессмысленное, мы, конечно, интуитивно угадываем его смысл, но на самом деле придумываем. Вот это, видимо, живопись и скульптура, в меньшей степени архитектура. Живопись начала XX века как бы современное искусство, но не совсем. А вот инсталляция из валенок — точно современное искусство. Или вот буддийский монахи, что полгода делают мандалу из песка, а потом её в одночасье рассыпают — не искусство, а вот когда художник (современный) делает из песка пипиську, а потом её разрушает — точно современное искусство. Акула в формалине — опять же, современное искусство.
Видите, границы этой куздры зыбки, по сути мы не знаем, что это такое — «современное искусство».
Дальше — непонятно, что это такое «понимать» — например, помнить, что тот или иной акционист сказал про свою инсталляцию из полиэтиленовых пакетов: «конец цивилизации» или «Это символизирует большой город».
Или же понимать, это, отсмотрев десятки таких инсталляций, точно судить о том, что в этом сезоне модны работы из полиэтиленовых пакетов, а в будущем году им на смену придут инсталляции из гвоздей?
А, может, «понимать» это не притворяться, а испытывать честный восторг, глядя на эти пакеты?
В общем, непонятно.
Но я скажу так: есть искусство, что у меня, скептика, вызывает любопытство, есть понятные мне художники-современники. А есть рынок современного искусства, который легко отследить по финансовой мотивации — то есть, там спекулируют на нематериальности художественного впечатления. После гонений на абстракционистов и формалистов не только у обывателей, но и у чиновников есть некая опаска, что их будут позорить за непонимание современного искусства, а понимание должно подтверждаться именно что финансовыми потоками. Экономические конструкции мне тут более понятны, хотя тут множество сюжетов.
Итак, мне, отвечая на этот вопрос, нужно сказать, что глокая куздра современного искусства штеко сиваротлива, бяко жулистява, мяво ясина ео тявли, но в целустом — полное говно.
— Какие современные художники вызывают в вас чувство любопытства? И какое направление в искусстве вам ближе по духу?
— Тут, понимаете, та же засада — ну вот я считаю, что Дюрер современный художник. И что, мне встать сейчас в позу и проповедовать вечные ценности?
Вы же явно не об этом спрашивали. Да и я для вас вряд ли буду хорошим респондентом. К примеру, я люблю художника Soamo — так я затрудняюсь сказать почему, может, он человек хороший, а, может, я люблю его потому что он несколько моих книжек иллюстрировал. Вот на меня произвёл большое впечатление такой художник Бровин — он рисовал башни. То есть, дома-башни и просто башни. Вот у него есть такая картина, на которой стоит посреди снежных полей Русская Вавилонская Башня, похожая на заиндевевший муравейник. Или вот есть такой графический человек Балдин — непонятно, почему я его люблю. Может, потому что дружу, а может, потому что за его графикой вижу литературный сюжет.
Поделиться книгой: