Помоги проекту - поделись книгой:
Иногда кто-то кричал:
– Сбили, сбили, немецкий самолёт сбили наши!
Или же падал наш истребитель. Эмоции были ужасающие, резко противоположные, контрастные, нервы напрягались, не выдержав такого напряжения, люди кричали, плакали, радовались, смеялись и трудно было понять, кто чему рад и кто чем расстроен.
Мы, как всегда, были в сборе, только состав другой, и размахивали руками:
– Вон, вон – смотри, наш сбил, ура!
Все аплодировали и кричали, сбежались даже женщины, оставив свои кухонные дела. На противоположной стороне улицы остановился грузовик с боеприпасами, и какой-то солдат, упёршись спиной в кузов автомашины, сосредоточенно стрелял в сторону немецкого самолёта, никого не замечая и никого не слушая.
Рядом с нами оказался грузный офицер с узкими прищуренными глазами и густыми серыми бровями на гладком широком лбу, он насмешливо смотрел на того стрелка и как бы призывал нас тоже к этому.
Наконец он не выдержал и усмехаясь спросил его:
– Что ты строчишь, у тебя что, много лишних патронов?! Ты похож на ребёнка, который писает вверх!
Но тот и в ус не дул, он жаждал сбить немецкий самолёт и получить орден. И, в конце концов, кто-то же должен пресечь такое наглое поведение чужих самолётов?! Я стоял и не мог разобраться, кто из них был прав. Скорее всего, оба, так как, с одной стороны, винтовкой сбить самолёт нельзя, а с другой – чего не бывает, ведь говорят же, что раз в году стреляет даже незаряженное ружьё. А тут – пикирующий чуть ли не к земле вражеский истребитель, и что лучше – любоваться или стрелять в него?
А этого офицера, между прочим, я уважал; он в нашем штабе был одним из главных и часто брал меня на руки. Иногда уводил к себе в штаб, сажал на большой стул и, став ко мне спиной, долго возился в шкафу; потом поворачивался ко мне и, как некий факир, таинственно моргнув, вручал мне посыпанный сахарным песком кусок белого хлеба. Добрый был дядька, монгол по национальности. До этого я никогда не видел монголов, разве только слышал какие-то разговоры о татаро-монгольском нашествии; и вообще, думал, что на земле живут только осетины и русские. А оказалось, что в Красной Армии есть и другие люди, вот как интересно!
Уже повзрослев, я часто его вспоминал и, что греха таить, тот белый хлеб с сахаром тоже; я представлял себе, что он оставил дома такого же сына, как я, а может, даже нескольких и, возможно, видел во мне одного из них.
Прожил я большую и тревожную жизнь, и я от неё кроме смерти уже ничего не жду. И много разных людей я повидал на своём пути: больших и малых начальников, заклятых преступников и убийц, безбожников, святых и упёртых фанатиков-аскетов, молящихся неизвестно каким богам; напыщенных проповедников-краснобаев, уверенных в своём спасении, точно так же, как и в своей безнаказанности. Уж скольких я слушал проповедников самого высокого уровня, поведением своими и речами убеждающих меня, что ключи от рая чуть ли не в кармане у них. Порою мне даже чудился звон этих ключей. Но, как только я закрываю глаза, сквозь всю эту толпу живых существ я вижу лицо того самого монгола, который гладил меня по голове, смотрел мне в глаза и терпеливо ждал, пока я не прожую все корочки. Тогда я не понимал, почему он так стыдливо отворачивался, брал меня за руку и отводил к порогу нашей двери, до которой было всего-то несколько шагов. И так было не раз!
Наверное, у каждого из нас есть такой урок доброты, который мы помним весь остаток жизни и который перенесём с собой в мир иной. Возможно, на том Великом суде Бог будет рассматривать вот такие вот дела человека и класть их на чашу весов. И если вдруг случится так, что для спасения того монгола не хватит одного голоса, то я непременно отдам ему голос.
Тут я должен отметить, что от этого заместителя начальника штаба и, очевидно, не только от него, наша многодетная семья получала немалую материальную помощь, что частично помогло нам выжить. Нас как-то разыскал один снабженец-интендант, ему якобы было поручено найти здесь некую многодетную семью и помочь ей. Он предложил нашей матери пройти с ним. И тут такой случился переполох – ну как же, какой-то офицер куда-то вызывает?! Это, знаете ли, для запуганной энкэвэдэшниками женщины – нешуточная проблема!
Но её кто-то из своих сопроводил, ну и… на самом деле он ей отдал какие-то отходы при забое скота. А эти «отходы» для нас были большим деликатесом, сами посудите: в такое голодное время – и вдруг, пожалуйте, приходите и берите печень, лёгкие, желудок и прочий говяжий ливер. Даже в мирное время кое-что из этого считалось «спецзаказом», а тут – война, разруха, голодовка. О таком снабжении только можно мечтать, оно случайно не падает на голову, очевидно, эти снабженцы получили соответствующее указание от вышестоящего руководства, которое, в свою очередь, получило инструкцию свыше – от Бога.
И как тут не верить словам тёти, которая вчера только мне читала: «Любящим Господа, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу». Всё, понимаете? Не только благоприятные эпизоды жизни, но и, казалось бы, самые неожиданные и опасные для жизни. Таким вот образом Бог нас кормил и растил детей безвременно и несправедливо убиенного мужа веры, нашего отца. Я лично никого ни к чему не призываю и не заставляю веровать. Я просто констатирую факты и говорю то, чему был свидетелем на протяжении своей жизни.
Однако война продолжается, и если я не участвовал в полноценных масштабных боевых действиях, то в воздушных боях я точно побывал. Не скажу, что хорошо разбираюсь в астрономии, но по ночам любил смотреть на звёздное небо и иногда это делал и днём. Наших самолётов с красными звёздами было очень мало, да и те частенько падали, подражая ночным, но делали это как-то неуклюже.
Вокруг деревни – пастбищные луга и холмы, хожу по земляничным лугам, дышу земляничным воздухом и вижу впереди себя зелёный ковёр с мелкими разноцветными звёздочками. Рай – да и только. Если бы не глухие взрывы и горящие в небе птицы. Пусть меня примут за дурачка, но мне все эти самолёты представлялись живыми, кувыркающимися над головой птицами, ведущими свои птичьи разборки.
И вдруг точно так же, как и на ночном небе, среди этих птиц-звёзд я различаю какую-то раму наподобие Большой или Малой Медведицы, только миниатюрного размера. Точно такая же рама стоит в нашей комнате и так же переливается на солнце. И откуда мне было знать, блаженному ребёнку, что это – самый злейший враг и что он фотографирует всё на своём пути, даже меня?! На самом деле эта рама была трёхместным двухфюзеляжным самолётом, рассчитанным на ближнюю разведку. «Фокке-Вульф» FW-189 (в простонародье – «рама») делал, конечно, не ахти какие фотографии, но для тех времён эти аэросъёмки были как бы ноу-хау, и я, очевидно, тоже попал на эти фото, скажем, в виде маленькой точки.
Но, как говорили сами немцы, «война войной, а обед по расписанию». Человеку ведь, так или иначе, надо жить и соблюдать элементарные нормы гигиены, удовлетворять духовные потребности, отмечать вехи жизни и оставаться живым существом, гуманным, близким к своему образу и подобию. Большинство представителей разумного мира стремятся к своим совершенным нормам. Цвет, форму и силу этих человеческих качеств обычно называют духом народа. Именно этот дух и отличает народы друг от друга. Например, русский дух, силу и колорит которого воспевают в песнях и литературе.
Дух того или иного народа наиболее контрастно проявляется во времена тяжёлых жизненных испытаний, когда решается судьба народа и его жизнь висит на волоске; когда он должен ответить на вопрос, быть ему или не быть. Ведь в борьбе за выживание оптимизм и сила воли не менее действенны, чем огнестрельное оружие. Порой словесное оружие народа оказывается сильнее любых взрывчатых веществ. Советский народ, или назовём его российским, очень смело выражал свою веру в торжество победы и духом не падал. В каждой деревне были свои конферансье, куплетисты, клоуны и весельчаки, которые освободились от моральных и физических пут и распевали всевозможные шутки-прибаутки на тему войны.
Как утверждает народная мудрость, в каждой деревне есть свой дурачок, свой вор, своя ведьма, своя шлюха и свой острослов. Разумеется, наша деревня не была исключением. Помню долговязого весёлого парня по фамилии Гузеев и по имени Рамазан. Поэт, затейник и умелец, мастер на все руки, без таких людей народ страдает и чахнет от скуки и безделья. Так вот, этот самый Рамазан плевал на все бомбёжки и артобстрелы, разгуливал по селу и пел свои шутки-прибаутки. Организовывал какие-то праздничные мероприятия на Новый год, Пасху и вообще… Строил примитивные качели, какие-то карусели типа «Чёртова колеса», а плату взимал натурой – варёными яйцами, пирожками и любой другой едой. И что самое интересное – никто его к этому не понуждал, как обычно бывает в мирное время, всё это он организовывал сам, по собственной инициативе; ведь тогда никакие профкомы, парткомы и прочие комитеты не функционировали.
Помню, как в новогодний морозный день он, имитируя солнце, размахивал руками и распевал:
Всё это он пел на осетинском языке, и я детально не запомнил, но важно, что «дон» на осетинском языке означает «вода», и в этом смысле Терек приравнивался к Волге не случайно. И там, и там решалась судьба России, так что народное творчество никогда не расходится с реальностью. Не буду загружать читателя непонятными текстами, но на осетинском языке куплеты этого чудака звучали примерно так: «Шиндыр мин дыр къабушка, Сталин Гитлеры абыршта, Леонаты Рамазан шарашта шармадзан…».
Это небольшое отступление я сделал для отдохновения, а теперь продолжу свою военную тематику.
Я уже сказал, что за моей стеной днём и ночью работал какой-то штаб и управлял военными операциями, и я тоже, здесь, за стеной, управлял, только своими разрозненными мыслями, страхами и переживаниями. Не знаю, как получалось у них, у офицеров штаба, но у меня дела совсем не клеились. Ведь они решали всего-навсего вопросы местного значения, а я рассуждал глобально, думал о мировых катаклизмах, со дня на день готовых обрушиться на эту грешную землю. Ну, и скажите теперь, кому из нас тяжелее – какому-то там штабу или мне?
Короче говоря, в момент моих глубоких дум меня не заинтересовала даже очередная суматоха во дворе, вызванная поимкой очередного немецкого шпиона. Обычно их на ночь помещали в нашем сарае, где раньше жила наша корова Жоржетта. Утром их или его заводили в штаб и, как я теперь знаю, с ними проводили «беседу». После таких, иногда долгих бесед их куда-то увозили или уводили, очевидно, по важности персон. Это я сейчас стал таким умным и хорошо рассуждаю о событиях давно минувших лет. А тогда этого пленного со связанными руками я считал всего-навсего провинившимся парнем или воришкой.
На нашей террасе стоял неизвестно откуда взявшийся велосипед. Он сверкал всеми цветами радуги, и по современным меркам он мне представлялся неким сверхнавороченным лимузином; особенно меня восхищали никелированный руль, мерцающий под солнцем бриллиантовыми лучами, и рубиновые блёстки на колёсах, а также изумрудная зелень рамы. И я узнал лишь несколько лет спустя, что это чудо, стоящее у стены коридора, называлось велосипедом марки «Диамант». А тогда я смотрел на эти колёса с переливающимися спицами и не мог надивиться этой царской колеснице.
Ну а что такое царская колесница, я хорошо помнил из ежедневных устных уроков Торы, которые мне давала тётя Маня в промежутках между беседами с красноармейцем Афанасием. Этот парень из далёкой сибирской глуши, считавший себя христианином и глубоко верующим православным человеком, но никогда не видевший в глаза Евангелие, слушал тётю Маню с раскрытым ртом и как губка впитывал слова спасения из Священного Писания. Я представляю его состояние и сказал бы, что в тот момент он был готов принять водное крещение, как тот «Ефиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы Ефиопской, хранитель всех сокровищ её». Разница была лишь в том, что здесь, в отличие от книги «Деяния Апостолов», вместо апостола Филиппа была моя тётя, сестра моего отца-просветителя, а вместо Палестины и реки Иордан – глухая безводная деревня. А в принципе, эти два события очень даже были похожи друг на друга: один жаждал уцелеть в этой страшной войне и спасти свою душу, а другая усердствовала приложить к сонму спасённых ещё одну грешную душу и тем самым исполнить заповедь. Но, однако же, несмотря на такой ранний возраст, я был очень любопытным и дотошным детективом, и временами вёл свои личные расследования каких-то событий.
Как-то утром я собрал клочья взрослых разговоров о вчерашнем ночном шпионе – якобы он пробирался где-то по кукурузному полю, где его и задержали наши разведчики. Я решил всё это проверить и однажды перелез через плетень и вышел за околицу, где начинались колхозные поля. Между полем и задворками домов оказалась дорога, протоптанная телегами. Пригляделся и обнаружил конопляное поле, довольно густое и терпкое.
«Как же так? – подумал я. – Ведь сказали же в кукурузе?..» На всякий случай я решил пройти вперёд и не зря – обнаружил ту самую кукурузу, которая стояла высокой стеной и где поймали того самого шпиона. Заходить в глубь я побоялся – а вдруг меня поймают друзья этого самого «бандита»? Я стоял, задрав голову, смотрел, как развеваются на ветру пушистые кукурузные метёлки, и представлял этого немецкого шпиона, пробирающегося сквозь эту чащу. Вот он выбрался на дорогу, и только-только хотел сесть на свой велосипед, как его и выловили. А вести далеко не пришлось, так как его сопроводили той же дорогой, по которой вышел и я. Вот, оказывается, откуда взялся этот велосипед на нашей террасе!
Мне всё стало ясно, и я быстро ретировался из этого опасного места. Ведь расследование я довёл до конца, преступление раскрыто – зачем ещё подвергать себя опасности?! Я вернулся домой, всё было тихо и спокойно, никто меня не разыскивал. Зашёл в маленькую кладовую, куда накануне переселили велосипед, осмотрел его, пощупал кожаное сидение, дотронулся пальцем до твёрдой резины колеса и решил, что этого мне достаточно. С чувством удовлетворения от доведённого до конца дела спокойно поднялся по скрипучим ступеням и важно прошёл мимо штаба, который даже не подозревал, какую сложную работу я проделал!
«Юный следопыт» – сказал бы кто-нибудь, узнав про все эти приключения, но какой там юный – всего-то пять лет или шестой! По современным меркам точнее было бы сказать – будущий психолог, который когда-то будет выдавливать из себя страницу за страницей, как некогда говаривал Иван Бунин, «в час по чайной ложке». И будут эти страницы для кого-то «гласом вопиющего в пустыне», для кого-то – просто маразмами, ну а для меня – реальная жизнь!
Вот оно – моё участие в действительных «боевых сражениях», и трудно понять, что тут истинное, а что придумки моего детского воображения. И если даже в моих описаниях войны есть нечто фантастическое, выдуманное детским умом, то, думаю, нет в этом великого греха, так как «устами ребёнка глаголет истина». И как можно солгать в том, что ты запомнил запах, цвет и вкус того хлеба насущного, без которого нет жизни и который ты вкусил в самое тяжкое для себя время? Это не забывается, следовательно, и остальные эпизоды, я считаю, должны быть вполне достоверными.
Но в чём я откровенно признаюсь – все последующие события у меня как бы провалились в бездну, и я точно не помню, когда отодвинулась от нас линия фронта. И самое главное – когда и куда исчез «наш штаб»! Вот это я точно проспал и в прямом, и в переносном смысле. И самое обидное, что они мне об этом не доложили! Понимаете – поднялись однажды ночью, и комната опустела. А ведь этот самый начальник вроде бы хотел меня любить, и я по глазам чувствовал, что он готов был в этом даже признаться! Да уж ладно, я ему прощаю, он, наверное, не хотел меня будить. У них, у взрослых дядей и тётей, бывают такие заскоки.
Не думаю, что в моей детской жизни больше не было никаких важных событий, но, вот поди ж ты, я ничего больше не запомнил аж до самого первого сентября 1944 года и девятого мая 1945 года… С этих знаменательных дат у меня опять началась новая эра, и всё, что было «до нашей эры», ушло на второй план. В той, прошлой, дошкольной, жизни остался большой кусок моей судьбы, который я так и не смог найти, как не пытался это сделать. И эта невосполнимая утрата меня очень тяготила впоследствии и, несмотря на загруженность жизни, тяжёлым камнем лежала на душе.
А дело в том, что, оказывается, в те запутанные фронтовые дни мой старший брат – наш старший брат – Жора (Георгий), будучи подростком, подружился с ребятами из воинской части, и, очевидно, они тоже к нему привязались, как к сироте. Вполне даже возможно, что он для них стал сыном полка – работящий, понятливый, грамотный. И это ему было по душе, как и любому пацану-сироте. Никто в доме, конечно, не придавал этому серьёзного значения, да и не до этого было старшим, главное, он был под присмотром надёжных людей и ничего плохого ему не грозило. Но когда сместилась линия фронта и войска срочно покинули наши края, оказалось, что Жоры дома нет, исчез, пропал! Это ли не головная боль для старших? Где его искать, что с ним случилось?
Как не велик мир и как не мал человек, в большинстве случаев всё равно что-то выясняется. И оказалось, что он уехал с воинской частью, которая его приютила и с которой он сдружился! Можно представить боль нашей матери, пусть и не родной для него, и тёти Мани, но можно было понять и его – молодого пацана, рвущегося в бой за своё Отечество и знающего, что ему не позволят это сделать.
Но всё хорошо, что хорошо кончается, а в данном случае всё хорошо не кончилось. Ведь не зря же ни закон, ни родители не поощряют безумство детской храбрости… В последующем, при выяснении обстоятельств его бегства на фронт, было установлено, что он погиб в первом же бою и таким образом пополнил список без вести пропавших. Очень мне было его жаль и очень нам его не хватало в последующие годы. И пусть его имя будет записано не только в книге земной памяти, но и в Книге Вечной Жизни! А меня утешало лишь то, что пусть и мизерная, но часть его святой энергии была вложена в жертвенное дело продления нашей жизни.
Не помню, на сколько позже исчезновения того «нашего штаба» покинул я родину моей матери, но уже первого сентября 1944 года я переступил порог школы в родном своём Владикавказе. Война шла к концу, это я потом уже узнал, а тогда-то мне откуда было знать? Я учился, время тянулось очень медленно, не так, как сейчас; дню не было конца. Да и как ты дождёшься его конца, когда постоянно свербит в желудке, и он тебе не даёт думать больше ни о чём? Голод, холод, неустройство, и в жизни было так мало радостей, что, конечно же, не заметить День Победы и пропустить его мимо нельзя было!
Девятое Мая 1945 года для меня началось в четыре часа утра. Помню, я проснулся от грохота, шума, стрельбы и ярких лучей прожекторов; проснулся и не знал, что делать – плакать, кричать от страха или ещё что… На всякий случай решил подождать до выяснения обстоятельств. Протёр глаза и не мог понять, почему это им не страшно и отчего это они ещё и смеются. В конечном счёте я оказался прав, что воздержался от преждевременного рёва. Все мои страхи на самом деле оказались ложными, так как на дворе праздновали Победу! Так что, исходя из своего опыта, советую всем остальным тоже по возможности воздерживаться от преждевременных страхов и паники. Осмотритесь и разберитесь, потому что – который раз повторюсь – любящим Господа всё содействует ко благу! И если устами младенца действительно глаголет истина, то вот они мои: и Вторая мировая война, и Великая Отечественная война… И после всего этого пусть у кого-то ещё повернётся язык сказать, что я не «ветеран войны»? Да предадут его анафеме…
Глава 5
Главная анкета отдела кадров
В Советском Союзе, поступая на работу, каждый человек должен был заполнить большой анкетный лист с массой вопросов. Одним из главных, основополагающих был такой: «На территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками, Вы или Ваши родственники жили?». Следующий вопрос был уточняющим: «А сколько времени жили?». На первый вопрос большинство людей отвечали «нет». И едва ли нашёлся бы человек, который бы сказал правду и написал «да»!
Я всего-навсего на секунду представил глаза начальника отдела кадров, услышавшего это признание. О дальнейшей нервотрёпке для этого соискателя я уже не хотел думать. А вот и нашёлся такой человек, и давайте посмотрим на него – смельчак он или нет!? Правда, когда мы узнаем истинный возраст этого человека, разговор о смелости отпадёт сам по себе.
А речь пойдёт о моём новом знакомом и хорошем соседе, который по совместительству является моим братом по вере, – Анатолии, от которого вы услышите очень интересные вещи. Так что, наберитесь пока терпения.
Дело в том, что я с недавнего времени живу в Вест Сакраменто, то есть в Западном Сакраменто. А до этого я жил в штате Флорида на Мексиканском заливе, куда, опять-таки, попал из Калифорнии и того же Сакраменто. Да, но почему я всё время употребляю личное местоимение единственного числа – я? Ведь я человек семейный и, слава Богу, имею жену и наследие! А дело в том, что моя жена мне строго-настрого приказала про неё не писать, ну не хочет человек, чтобы про него знал мир; и она, в конце концов, имеет на это право!
Но продолжу свой рассказ. Итак, мы вернулись в Сакраменто, поселились с ней в «Русской деревне», как это местечко называют американцы, а иначе – Брайт. Тихая короткая улица, которая и название имеет Шорт Стрит, что означает «Короткая улица». Наша улица, как и все остальные, упирается в реку Сакраменто, а сама «деревня» лежит в излучине реки. Кругом – русские соседи, что можно рассматривать, как дополнительные удобства или же дополнительные хлопоты и нагрузки – это смотря, кто как воспринимает. В любом случае, для меня и то, и другое не имеет значения; под конец жизни я вроде бы научился, а скорее заставил себя не принимать во внимание тот антураж, который воздвигнут по бокам моего пути, то есть на обочине.
На этом маленьком пятачке земли, то есть в нашей «эрии», я насчитал десяток христианских церквей, включая комфортабельные современные храмы типа Второго Иерусалимского – всё в позолоте, удобные мягкие кресла и мягкое половое покрытие. Ну и в придачу, конечно же, современный дизайн, электроника, великолепная акустика и, что является особой достопримечательностью – выход на мировую арену с онлайн-служением, то есть по интернету. С недавних пор, когда нам с женой отказались восстановить наше прежнее членство в этой церкви – кстати, по надуманным причинам, – мы с большим удовольствием смотрим еженедельные воскресные служения. Есть тут же, рядом с нашим домом, и небольшие молитвенные дома с десятком или более прихожан. Буквально в конце нашей улицы стоит православный храм Двенадцати Жён-Мироносиц. Короче говоря, если Америка не нуждается в «хлебе насущном», а также можно приобщить ещё и выражение «не хлебом единым, а хлебом духовным», то и наша деревня обеспечена вдоволь, впрочем, как и вся страна. Но кто сказал, что это плохо? Разве только немного смущают строки Священного Писания: «Бог, сотворивший мир и всё, что в нём, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живёт. И не требует служения рук человеческих…» (Деяния Апостолов, 17:24–25).
Однако же, соседи мои все – милые люди, некоторые земляки по моей родине, некоторые – друзья моих друзей или знакомых, и почти все – служители – пресвитеры, регенты или как минимум хористы. Они, как правило, занимаются ремёслами, имеют свои небольшие дела. В большинстве своём наши братья в России шоферили и здесь тоже они приобщились к автомобильным и авторемонтным делам. Кто-то помимо этого ловит рыбу, кто-то печёт пирожки, кто-то стряпает русские пельмени. Одним словом, ведут здоровый образ жизни. В меру, отдавая дань заповедям Христа, делают добро ближним, так что иногда даже можно получить в дар или по низкой цене только что выловленную рыбину.
Живём мы на втором этаже небольшого старинного домика, и наше жильё выглядит, как некая уютная голубятня с окнами на все четыре стороны света. Так что света у нас – хоть отбавляй, и если понять смысл жизни, то человеку на самом деле надо очень мало.
Хозяева нашей квартиры – добрейшие люди, работящая пара, очевидно, были воспитаны в добропорядочных семьях. Да и как может быть иначе, если отец хозяйки, Локтев Михаил (Майкл) Данилович был наследственным пресвитером и сыном одного из основателей местной баптистской общины, да и всей местной русской диаспоры послевоенных лет? Он и по сей день служит – как в церкви, так и в славянском обществе, так что плохих детей он воспитать не мог.
Соседи здесь общаются совсем не так, как в России. Они все обеспеченные люди, основную энергию и интересы растрачивают в церквях, так что друг к другу не ходят. Так, разве по нужде соберутся у кого-нибудь за воротами и проведут небольшую «летучку», так сказать, обменяются новостями, мнениями и тут же юркнут в свои комфортабельные «хаты». Да, оно и понятно, ведь не сходишь же к соседям занять соли или луковицу, я уж не говорю о деньгах на хлеб.
Ну а что касается общих молитв и посещений, то это предание прошлых времён, времён гонений. Мы говорим об общей системе, но в любом случае везде и всюду в мире есть частные, исключительные варианты, которые не подпадают под это общее. В любом обществе, среди любых слоёв населения имеются исключения, и каждый человек обычно находит равного себе по интеллекту или интересам; это касается и соседей. Я, например, человек довольно-таки коммуникабельный, хотя по складу души – интроверт; по возможности стараюсь общаться с теми, кто нуждается в этом общении и кого я чем-то интересую. Навязываться никому не собираюсь и веду себя нейтрально, не выпячиваюсь. С обоюдного согласия нанёс визиты нескольким соседям, познакомились и обменялись дружескими жестами.
Один из моих соседей через частокол как-то поприветствовал меня и с сарказмом спросил:
– Ну как там, хорошо видно сверху?
Я понял так, что он был озабочен некими незавершёнными проблемами с прежними жильцами нашей квартиры и его постоянно гложет зуд, разогреваемый внутрисемейными разговорами на кухне. Некоторым людям комплекс неполноценности подсказывает, что кто-то за ними следит, постоянно подглядывает; это самовнушение держит их в напряжении и не даёт расслабиться.
Я ответил на приветствие соседа и добавил:
– Да, Степан, не говори, сверху, оказывается, очень хорошо видно. Понимаешь, мы даже раздумали покупать телевизор и решили обойтись без оконных гардин. Это сколько же мы можем сэкономить! А сверху действительно открывается такой пейзаж, что никакой картинной галереи не нужно, особенно завлекает крыша твоего дома, а чего стоит твоя дворняжка, виляющая хвостом! Я лично потерял всякий интерес к литературной деятельности. Утром, как только просыпаюсь – протру глаза и бегом к окнам. Так и стою до вечера, отмечая в блокноте каждую твою выловленную рыбку!
Не знаю, как он понял мой юмор и что запомнил из сказанного, но в любом случае я за полгода от него не приметил даже признаков хотя бы формального приглашения. Да и неудивительно, русская «совковость» распространяется по миру семимильными шагами, причём без скидки на образование, интеллект, достаток или веру; оттенки могут быть различными, но суть одна. Хотя, каюсь, – моим нестандартным вкусам угодить очень трудно.
Но, однако, я обещал познакомить вас с тем моим соседом, о котором в дальнейшем и пойдёт речь.
У него был ухоженный двор и такой же дом с высоким цоколем. Видно, что дом построен не по европейским или американским стандартам, а с добавлением элементов своего, личного, и в симбиозе всё выглядело как некое ретро. Сразу бросалось в глаза, что хозяин на все руки мастер. Имя его я уже называл. И совсем неважно… – то есть как неважно, очень даже важно – в общем, Анатолий болен, прикован к постели, но не в полном смысле этого слова, конечно.
Я даже не хочу углубляться в подробности диагнозов и болезней, считаю это излишней тратой времени и нервов. Ведь болезней в мире столько, что даже сами врачи не могут за ними уследить, что же о нас тогда говорить. Все мы когда-то чем-то болели или будем болеть. И дай-то Бог, чтобы болезни нас не посещали часто и гостили недолго.
Анатолий со своим букетом болезней справляется стойко, не без своей хозяйки и помощницы, конечно. Его жена, Настя, умеет делать всё и везде успевает, но от дальнейших похвал я воздержусь, так как этикет не позволяет мне уделять излишнее внимание жене своего друга. И тем более хвалить в данном случае положено самого больного, который терпит сильные боли и неудобства. У Анатолия обе ноги не действуют, и он вынужден передвигаться на коляске, зато руки у него – золотые, может, серебряные или железные, не знаю, но руками он может делать всё и даже частично обслуживает себя.
У входной калитки замка нет, открываю и захожу; я тут уже не первый раз. Поднимаюсь по ступеням, стучу, но хозяева уже знают, что идёт гость, и открывают дверь. Оказывается, у них есть живой звонок, то есть две маленькие собачки, которые живут в глубине большого двора за гаражом и ещё какими-то строениями. Они очень чуткие, слышат каждый шорох и там же, на заднем дворе, мгновенно предупреждают хозяев: кто-то через калитку зашёл! Вот жаль только, что они не могут распознавать гостей, а то бы докладывали хозяевам: «Пожаловал тот-то и тот-то!». Ну а пока последним надо выглянуть в окно и выяснить персону посетителя. Вот такие чудные звоночки, они же игрушки, весельчаки и «работники» по дому. И зря к понятию «собачья дружба» некоторые относятся с неким пренебрежением. Анатолий мне рассказывал, как жена приходит с работы уставшая и только приляжет на диван, как к ней подбегает пёсик и начинает стаскивать с неё уличную обувь и тут же бежит за комнатными тапочками. Подаёт их один за другим и смотрит, чем бы ещё угодить хозяйке. Это он выслуживается, боясь, что его отправят в свою «кутузку». А вторая собачка в это время прячется за широкой спиной хозяина – меня, мол, тут нет! Глядя на этих животных, я бы хотел спросить читателей: у многих ли из вас есть такие дети или внуки, которые проявляли бы к вам такое внимание? То-то же!
Анатолий где-то на год старше меня, он родился в 1935 году и к началу войны ему стукнуло шесть лет. Как-то разговор зашёл о войне и тех голодных временах, и он поведал мне некоторые эпизоды той детской жизни, которая наложила на нас, детей войны, свой неизгладимый отпечаток. И мы до сих пор, через годы и через страны, несём эти воспоминания и храним их в душе как драгоценность. Ведь память не стареет и не обесценивается, а наоборот, со временем становится ценнее и важнее.
Так вот, Анатолий мне рассказал, что их многодетная семья жила на Северном Кавказе, и оказалось, что мы с ним почти земляки, с той лишь разницей, что он из Карачаево-Черкесской автономной области. Немцы Северный Кавказ очень тяжело завоёвывали, география для них была трудная – горы, реки, ущелья; разные народы и всякие непредвиденные обстоятельства заставляли их осторожничать. Иногда разрозненные группы захватывали какие-то территории, затем вынуждены были отступать, поэтому о Северном Кавказе нельзя сказать, что он был полностью оккупирован ими. А после Сталинградского поражения и неудачи под Владикавказом они и вовсе вынуждены были покинуть Кавказ и забыть о нём.
Карачаево-Черкесская область тоже частично была занята ими, и семья моего друга некоторое время находилась на территории, временно оккупированной немцами. Отец семейства, разумеется, был на фронте, а мать с четырьмя малыми сыновьями вынуждена была спасаться в одном из бараков посёлка недалеко от Карачаевска. А спасаться много от чего надо было – не только от бомб и снарядов, но и от голода, ведь как-то же надо было кормить такую ораву, которая считалась не менее важным фронтом, пусть даже и мирным. Трудно осознать, каким образом мы тогда выживали…
Как бы отвечая на этот вопрос, Анатолий рассказал о немецких солдатах, которые в поисках какой-нибудь еды рыскали по домам и собирали продукты.
Как-то немецкий солдат ввалился в наш дом и требовал «яйка, молоко». Но откуда мать могла ему всё это взять, когда свои дети голодали? Тогда он потребовал хоть заварку для чая. Ну уж это-то должно быть в каждом доме, наверное, думал он. Но, к его разочарованию, у нас и этого не оказалось.
Немец начал серчать, он, между прочим, знал русский язык, и спросил:
– Ну что же тогда у тебя есть?
Наша мама показала на нас – мы лежали на полу вповалку, и он нас сначала не заметил – и сказала:
– Вот это у меня есть!
Я помню, он глянул в нашу сторону и остолбенел. Он ждал, чего хочешь, но только не этого! Как сегодня помню, он долго стоял и молча глядел на нас, потом посмотрел на мать, и мы не знали, что он будет с нами делать. Мы уже были наслышаны о зверствах немцев, поэтому ничего хорошего не ждали, тем более что мы «провинились».
В таком случае обычно пробуждаются самые плохие предчувствия, вот и мы приготовились к самому худшему. Мы затаились и наблюдали за каждым его движением. Вот он начал снимать свой рюкзак, который ему почему-то стал мешать… Мы-то не знали, что находится в рюкзаке и что он собирается делать, а вдруг у него там какой-нибудь автомат или пулемёт или ещё хуже – засунет кого-нибудь из нас в свой рюкзак и унесёт? Да мало ли что ему придёт на ум и мало ли что может промелькнуть в детской голове…
А немец между тем не спеша снял свой рюкзак, высыпал всё его содержимое на стол и, ничего не говоря, резко повернулся и ушёл. Вот это я точно помню, а что было дальше – запамятовал.
Устыдился этот варвар? Как бы не так! Этому завоевателю Бог велел всю свою добычу отдать детям. И вот он – один из секретов, как выживали мы, дети служителей Христа! А я слушаю Анатолия, и мне пришёл на ум пророк Илия, которому Бог повелел идти к потоку воды и быть там, а Он повелит воронам приносить ему хлеба и мяса каждое утро и каждый вечер.
Никто не знает, из какой семьи был этот немецкий солдат, возможно, у него дома тоже остались дети и у него сработала человеческая совесть… Нельзя всех людей огульно обвинять в нечеловечности, может быть, он вынужден был выполнять приказ, а в душе не согласен был с этой войной!
Как ни объясняй – Бог повелел этому фашисту поступить именно так, а не иначе. И сколько злодеяний совершили фашисты, их не счесть – и детей расстреливали и матерей, – но пути Господни неисповедимы.
Рассказал мне Анатолий ещё об одной благополучной встрече с теми же немецкими фашистами. Очень интересно всё-таки, почему попадались ему такие добренькие фашисты? Не потому ли, что он был очень мал, беззащитен и едва ли разбирался, кто враг, а кто нет?
В одном из соседних дворов убирали на зиму собранную кукурузу, очищали кочаны, перевязывали их и поднимали на чердак для просушки и дальнейшего хранения. Ну и мы, пацаны, тоже крутились тут. Помогали, не помогали – какие из нас работники… Но к концу работы нам тоже выдали по две кукурузины, и мы направились домой. Перешли через речку Теберду по кладке, по узкому подвесному мостику, а там у моста стоит немецкий часовой.
Он видит, что мы чего-то несём, остановил нас и кричит:
– Ком хир!
Мы-то маленькие, но уже понимали, что он нас зовёт. Подходим, он смотрит на нас, на кукурузу и достаёт из кармана платок, помню, вытер нам сопли, шлёпнул по попке и отправил домой. Очевидно, он тоже был наслышан о том, что нас подослали партизаны, и убедившись, что у нас в руках не гранаты, а всего-то кукурузные кочаны, на радостях угостил даже конфетами.
Вот такие удачные приключения случались с ним, в отличие от меня. Я вообще не сталкивался лоб в лоб с немецкими солдатами, не считая пленных. Очевидно, нормальные люди – гражданские они или военные – в большинстве своём относятся к детям терпимо, ведь дети, по идее, существа святые и ни в чём не грешны. Обижать детей может разве только какой-нибудь извращенец или больной на голову.
Надо сказать, что это большое благо для человека, когда у него память запрограммирована только на положительное, на позитивные эмоции, такому легче и жить. Некоторые помнят только плохое в своей жизни и постоянно говорят об этом. Из этих же детских воспоминаний Анатолия я запомнил случай, когда сверху падали бомбы, и он не понимал, что это такое. И я когда-то смотрел на небо и думал, что это птицы, а на самом деле это были смертоносные бомбы.
Так вот, однажды немецкий бомбардировщик начал сыпать бомбы, а он глазел на небо и не мог понять, что происходит, пока мать его не толкнула под козырёк какой-то скалы. И он только-только успел спрятаться, а в этот момент огромный пласт горного сланца пролетел мимо его уха и со свистом врезался в стену. Оказалось, бомба упала на противоположную гору и разворотила её. Хорошо, когда человеку везёт, и он на миг или шаг опережает опасность!
Таковы наши детские фронтовые будни, а точнее сказать – наша судьба. Это с какого ракурса на них посмотреть.
Но на протяжении всей моей жизни меня интересовал один вопрос: каким всё-таки образом выживали наши матери – без мужей, без материальной поддержки со стороны государства, без нормального образования и специальности? Вот главная тема моих прошлых и настоящих размышлений. И, думаю, что я не одинок в этих размышлениях. Как-нибудь Анатолия тоже спрошу, что он думает по этому поводу.
А пока расскажу вам ещё один эпизод из детской жизни его семьи.
Поделиться книгой: