Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 3
Русская баня
Жизнь, однако, состоит не из одного минора, скажут мне, и будут правы, ведь мажор в нашей жизни бывает так же важен, как глоток кислорода.
Расскажу вам ещё один эпизод из той же сталинградской серии, связанный
В любом случае вы заметите, что рассказчик, насколько был скуп в первых двух случаях, настолько теперь словоохотлив и раскован, очевидно, эта тема ему близка по духу и больше его вдохновляла. А что касается лирического настроя, то я и сам не уверен, мажор это или полумажор, но точно знаю, что это уже позитив, по сравнению с тем, что мы до этого слышали. И вообще, как бы нам не хотелось покритиковать моего героя, нельзя не отметить, что он легко мог перейти от негатива к позитиву, и в этом смысле данный сюжет можно занести ему в актив. Не скажу, что он меня считал потенциальным слушателем своих баек, ну, некоей «спортивной грушей» для отработки боксёрского удара, то бишь своего литературного языка, так сказать. Нет, всё получалось как-то спонтанно и случайно, как следствие удобной комфортной обстановки, располагающей к откровенным интимным беседам.
Однажды в один из таких вечеров у нас зашёл разговор о прелести русской бани, пользе для здоровья и её атрибутах.
Арсен улыбнулся в усы и начал.
Это было в 1942 году, помню, наш отряд остановился в какой-то деревушке на Волге. А дело шло к концу осени, голубое небо и жёлтое поднебесье создавали в душе чудный колорит – симбиоз небесного и земного. Не зря Пушкин это назвал болдинской осенью, он знал, что говорит! Глядя на всю эту красоту, хотелось и плакать, и петь, и грустить, и радоваться – и всё это одновременно. А ведь неизвестно – чему радоваться-то и от чего тосковать… Кто находился в таком состоянии хоть раз в жизни, тот меня поймёт и не будет смеяться.
Перед этой небесной красотой умолкли даже пушки. И что меня больше всего поразило – казалось бы, откуда им взяться в такое роковое время? Но на вечернем небе я заметил ту живую, пульсирующую стрелу, которую ни с чем нельзя перепутать, жаль только, до меня не доходили их крики. Они, конечно, летели на юг, а я оставался здесь, у стен покосившейся избушки с копной обветшалой соломы вместо крыши.
Нас распределили по хатам, и я не знаю, кто куда попал. Меня приютила семья из двух женщин. Одна лет сорока, очевидно, мать, а другая, вдвое моложе – дочь. Мужчин в доме, конечно же, не было – ведь война идёт! Обыкновенные на первый взгляд женщины, ничем не приметные, которых кругом полным-полно и мы их не замечаем. А может быть, мы просто не присматриваемся и не всегда заглядываем женщине в душу, где именно и живёт её красота? Смотрим на серую телогрейку, стоптанные туфли или сапоги, на съёжившуюся фигуру. А что за ними таится, это разглядеть недосуг – нам подавай яркие размалёванные мордашки. Однако ведь, что под этой штукатуркой хранится, мы тоже не ведаем…
Но, я тебе скажу, совсем другое дело – в домашней семейной обстановке, именно здесь раскрывается женщина во всей её правде и неправде. И вот, перешагнув порог этого дома, я совершенно неожиданно попал в иной мир, то есть отличный от того, который готовился встретить. Книжные полки, пианино, над которым висел Моцарт – да-да, тот самый композитор; на полу – дешёвые, но чистые хлопчатобумажные дорожки. Что ещё? Да много чего, что удивило меня.
Оказалось, я попал к учительнице – и музыки, и русского языка, и всего на свете. И действительно, никто не знает, где солнце спит! Я с облегчением вздохнул и уже знал, что проведу время не только культурно, но и сытно, в чём, скажу честно, до этого сомневался. Мои надежды оправдались с лихвой, это я понял, когда меня пригласили к столу. Такой тихой, уютной и желанной обстановки я никогда ещё в жизни не встречал, даже в то, мирное, время.
Ну а после плотного домашнего ужина и рюмки какой-то ароматной цветочной настойки я в этих женщинах разглядел не только гостеприимных хозяек дома, приютивших меня по долгу и необходимости, но очень даже прекрасных и симпатичных особ женского пола. «Вот он где – путь к сердцу мужчины», – вспомнил я народную мудрость.
Ещё через какое-то время они вообще превратились в красавиц. Я смотрел на них с удивлением и никак не мог понять ни себя, ни их, ни того, что со мной происходит, я окончательно обалдел – глупее не бывает! Я сидел «кумом короля», а напротив меня – королева с пышными, гладко зачёсанными назад волосами, посередине которых линией судьбы был прочерчен пепельный пробор. Чистый гладкий лоб и два полумесяца бровей под цвет тёмных волос. Но удивительнее всего оказались два огонька, которые время от времени источали бриллиантовые лучи. Цвет этих глаз нельзя было определить точно, так же, например, как и цвет солнца. Эти прожекторы просматривали меня, пронзали насквозь и, как некогда материнские, спрашивали: «Ну и что ты получил за вчерашнее сочинение?».
Я сидел, как и тогда, молча, боялся спугнуть этот прекрасный миг, но, когда опустил голову ниже небольшого ровного носа и свежих лепестков губ, то и вовсе оказался в волшебном царстве грёз, описывать который надо особо. И вообще, женская грудь, после чела и ног, в моём воображении занимает особое, привилегированное место. Очевидно, что лицо со всеми его нюансами есть зеркало души и источник всей информации о женщине, ну а что такое геометрия женских ног – каждому мужчине известно, и это даже не подлежит обсуждению. А вот женские груди, которые, в отличие от лица и ног, глубоко сокрыты, являются источником всех тайн, вложенных в неё природой. Женщина своё лицо, так или иначе, может показать, ноги – тоже, а вот груди – это та вершина, покорить которую не каждый сможет!..
Сейчас-то я смотрю на всё это спокойно, а тогда был молод, жаден до женского пола, кровь бурлила, как в котле, и кто знает, как сложилась бы моя жизнь, не будь у меня каких-то внутренних тормозов… Но, однако, вкус домашней еды, который никогда и ничем не заменить, и этот волшебный, уже не запретный напиток сделали своё подлое дело. А присутствие этих прекрасных существ ещё добавило, и я готов был хоть сейчас уничтожить всю фашистскую нечисть, посягающую на этих ангелов, крылья которых, я, правда, так и не разглядел. Вот так, не меньше и не больше!.. Я готов был забодать кого угодно на своём пути, благо что никто мне в этом не препятствовал, кроме меня самого. В тот момент я едва ли чем отличался от того самого животного, которое распаляется при виде красного полотенца, разве только тем, что не рычал и даже не мычал.
Но, однако же, эти страсти, что я тебе рассказываю, всё это я переживал где-то внутри, а на самом деле я сидел очень даже спокойно и выглядел пристойно, если не считать, что у меня начали дрожать коленки. А такое – в отличие от тех, у кого коленки дрожат от страха – у меня случается при виде красивой женской фигуры, то есть женщины своей мечты.
И пусть это останется между нами. Я тебе просто описал своё внутреннее состояние как мужчины, и не каждый признается в своих слабостях, большинство скрываются под маской скромности и благочестия и просто-напросто боятся выглядеть маньяками. Но я-то на самом деле никого и ничего не боюсь, тем более что я и тогда был совсем нормальным младшим офицером Красной Армии и никоим образом не мог переступить границы дозволенного. Да и не мне говорить и не тебе слышать, какие страсти и вожделения бурлят внутри некоторых святых мужей и как необузданно они их реализуют… Короче, я с тобой разговариваю, как мужик с мужиком, без всяких там хитростей и скажу, что тот вечер – и не только вечер – мне запомнился на всю оставшуюся жизнь. И таких приятных воспоминаний у меня в жизни было не так уж и много, думаю, ты меня поймёшь.
Тот Обед между тем продолжался, и для меня он был и ужином, и завтраком, и чем хочешь, короче пир во время чумы. Старшая, как я уже сказал, сидела напротив меня и отдыхала. Теперь за столом ухаживала молодая – подавала, убирала, наливала, и вообще, обслуживала, что ли, – и я её мог разглядеть во всех ракурсах. Для женщины нет лучшего варианта, как прислуживать за столом, если она хочет показать свои прелести и достоинства, и для мужчины тоже нет другого более выгодного случая разглядеть интересующую его особу.
У дочки была на редкость для деревенской девчонки стандартный размер одежды – сорок шесть плюс-минус, и богатое породистое тело, с такими формами не в захудалой деревне сидеть, а жить в царских хоромах. Но многие женщины, я тебе скажу, к добру это или к худу, просто-напросто не знают, чего они стоят, кого они стоят и сколько они стоят. Я бы её не назвал моделью из глянцевых журналов, сейчас в моде длинноногие, как каланча, и плоские, как доска, мадамы. А по мне, так на досках мы ещё успеем полежать в гробу, здесь-то лучше – на мягком. Так вот, эта девочка была как раз в моём вкусе. Коса умеренной длины; глаза тёплые, в отличие от глаз матери, и глубокие, как колодец, они не только улыбались, но и согревали и чего-то ещё обещали. А её мягкие плавные движения свидетельствовали о том, что она имела прямое отношение к музыкальному инструменту.
И как было мне не понять, что имею дело с богемными людьми? А что касается меня, то я тоже старался не ударить лицом в грязь. Тостам меня никто не учил – они у меня в природе, поэтому за неимением других средств я ухватился за них, как за спасательный круг, и чувствовал себя на плаву; по крайней мере, не уходил ко дну, это я точно знал.
После второго тоста голос мой уже не дрожал, что не скажешь о коленях, и я способен был уже внятно произносить остроты и комплименты. Как я понял, дамы тоже время зря не теряли, они давно уже ко мне привыкли и чувствовали себя не только хозяйками дома, но и хозяйками положения. Я потерял между ними разницу и не мог уже понять, кто из них кто, обе были на одно лицо – красавицы, феи и, что тут греха таить, – не менее желанные, чем воздух, который я время от времени, между паузами, пытался заглотить…
И ты думаешь, женщина всего этого не чувствует? Ещё как чувствует, даже если не умом, то телом – точно, инстинктивно, по природе! Так что она помимо своей воли становится частью того веяния Духа, который создал Бог для того, чтобы объединять мужчину и женщину. И этот животворящий, таинственный акт, как ты его не именуй – любовью, сексом или половым влечением, является основополагающим камнем земной жизни. Если кто-то думает иначе, то он или дилетант, не успевший ещё изучить эту тему, или моральный урод, или вовсе импотент. Других объяснений у меня нет.
Мы все умнеем задним числом, а тогда я сидел, как телёнок, и знал лишь одно – я хочу их, и всё тут, и никакие другие мысли в голову не шли. Причём в это понятие – их или её – я не вкладывал никакого конкретного смысла и не подразумевал именно их, иначе я был бы сознательным извращенцем или маньяком. Ты же сам понимаешь, что абстрактное мышление не имеет ни рамок, ни границ, ни грамматических обоснований, ни других пространственных ограничений.
На моё счастье они были вот здесь, рядом со мной, тёплые и покорные, улыбчивые и доступные. Я отдавал себе отчёт, что эта доступность совсем не означает, что они ничего не стоят или никому не нужны. Нет, эта доступность была следствием чего-то другого, которое никто из нас не мог объяснить. И собственно, где тот умник, который бы нам всем разъяснил, что представляют собой этот вечный зов природы и эта вечная тяга двух полов друг к другу, на которых и держится жизнь планеты?
В связи с этим мне представился известный всем популярный рисунок, на котором изображены две детские голышки – девочка и мальчик. Да, ты видел это, он смотрит на что-то, отсутствующее в её анатомии, и спрашивает: «Потеяя?». Она отвечает: «Нее, так бия!». Вот она, вся философия жизни: так было, так есть и так будет, и что было, то и будет.
А мы, однако, сидели и пировали, и сами не знали, по какому поводу. На дворе – ночь, в мире – война, а тут торжественный обед без обозначения времени суток и степени родства пирующих. Неизвестно, сколько времени прошло – счастливые часов не наблюдают, и тут хозяйка дома, она же и мать, как бы между прочим, и шутя, и не шутя, объявила, что она растопила баню и скоро мы пойдём мыться.
Множественное местоимение «мы» подразумевало нескольких, но кого именно, не определяло, поэтому я сидел и гадал: кто же всё-таки пойдёт в баню? Себя, как гостя и путника, я не исключал, но другого участника я никак не мог вычислить и положился на то, что если она старшая в доме и сама же объявила об этом, то, очевидно, она знает и кто пойдёт. Лично мне было всё равно, кто из них составит мне компанию, устраивал любой вариант, тем более что в данном случае у меня не было права выбора – даренному коню, как говорится…
Я с нетерпением ждал конца трапезы и, боясь что-то пропустить, заглядывал в рот своей благодетельнице. А младшая искоса поглядывала на меня, этого я не мог не заметить, и видно было, что она обуреваема такими же мыслями, как и у меня. Она была полная противоположность своей матери, разве только за исключением генетически передавшейся женственности и внешних форм, – стеснительная и молчаливая, что было мне тоже по душе.
Что касается имён, то всё как-то так получилось, что у нас официального знакомства не было, мы не протягивали друг другу руки и не произносили свои имена. Просто никто этот вопрос не поднимал и всех всё и так устраивало. Почему бы и нет? Постоялец на одну ночь – переночевал и спасибо, до свидания, никаких обязательств, ведь никто не знал, что с ним завтра может произойти. Короче, имена я не помню, да и причём тут имена, если люди никогда больше не встретятся?
И так ещё получилось, что мы не говорили о войне, немцах и прочих неприятных вещах, просто было не до этого, у нас были более интересные занятия. Мы наслаждались той тишиной и свободой, которые последнее время нам редко выпадали из-за постоянных бомбардировок и бомбёжек. И кто нас мог осудить за то, что нам попался такой счастливый случай, возможно, последний в нашей жизни, и мы его не упустили?
Я вышел подышать свежим воздухом, ко мне нехотя, превозмогая лень или усталость, подошла хозяйская собака, посмотрела мне в глаза и, убедившись в моём миролюбии, повиляла хвостом и вернулась на своё место. Небо прочертила яркая линия прожектора, где-то за деревней взвилась красная ракета, как бы подтверждая, что он это видел, за моей спиной прокричал филин. Тоже мне ещё, хозяин ночи! Видите ли, без него не знают, где что происходит! Если он такой умный, то пусть остановил бы эту войну!
Когда я вернулся в хату, там уже полным ходом шли сборы к ночлегу – приготовление постелей, полотенец и прочего белья, и всё это подразумевало приближение вожделенной бани. Я получил свою кровать в дальнем углу комнаты и инструкцию: где вода, где ночная лампада, где что и как. Не пятизвёздочный отель, конечно, но для меня это высший класс, которого я не видывал уже почти год. Мягкий матрац, чистая белая простынь и настоящая пуховая подушка, которой можно было накрыть целый пулемёт. Ну и, самое главное, конечно, как бесплатное приложение ко всему этому комфорту (как будто всё остальное платное) – настоящая баня, как я догадывался, в компании, по крайней мере, одного из этих небесных созданий.
Не успел я обо всём этом подумать, как меня предупредили: баня готова, и если что, я могу привести себя в порядок и идти. Я в ответ что-то буркнул и благо, что находился в тени, а то бы выдал свою нерешительность, с которой это произнёс.
За моей спиной хлопнула дверь, и комната опустела – это означало, что меня ждёт не пустая баня. Снял верхнюю одежду, кобуру с содержимым сунул под подушку – налицо нарушение воинского устава, но не могу же я эту пушку взять с собой в баню и пугать там женщин? Накинул на плечи большое полотенце, влез в мягкие шлёпанцы, не успел я сделать и нескольких шагов, как керосиновая лампа высветила в противоположном углу подобие иконы, и я инстинктивно, в порыве озорства, хотел было перекреститься, но вдруг вспомнил – я ведь комсомолец и прочее!
Вышел я во двор и резво направился к столбу дыма в глубине двора, уж тут-то я могу обойтись без компаса. Наверное, баню нельзя спутать с блиндажом или туалетом. Приоткрыл дверь и попал в предбанник, скупо освещённый горящими поленьями, сбросил с себя нижнее бельё и бросил его на полок. В нос ударил запах сосны, каких-то трав и хвойных деревьев, и я, одурманенный этими волшебными духами, ступил во мрак таинственной бани. Прикрыл за собой дверь, но дальше не знал, что надо делать.
Мои глаза были открыты, я бы даже сказал, расширены, но я ничего не видел, их застилал пар, так что насчёт компаса я похвалился рано. Я забыл обо всём на свете и растворился в этом океане блаженства. По-прежнему никого не видел, но зато знал, что я не один, и что эти присутствующие ждали меня и слышали, как я вожусь в предбаннике. Более того, они догадались, что я вошёл, и видели, как я ощупывал руками пустое пространство в поисках чего-то. Но почему они притаились и примолкли, вот этого я никак не мог понять, да и, скорее всего, они и сами не могли это объяснить.
«Как же так, а вдруг я в чужой бане заблужусь и задохнусь парами?» – язвительно подумал я. Но не успел я додумать эти глупые мысли, как кто-то меня взял за руку и повёл за собой. Я, разумеется, был рад такому плену и ничуть не возражал; эти же мягкие руки меня осторожно и бережно усадили на нижнюю полку и тут-то я уже мог кое-что разглядеть. Здесь пар был не такой густой, и дышалось тоже легче. Каким-то чудом в моих руках оказался пахучий веник, и с этого момента всё остальное тоже было уже в моих руках. Как говорится, спасение утопающего – в руках самого утопающего. Я ведь не какой-нибудь там ля-ля-ля, пусть не думают! Я – мужик всё-таки и какой-никакой, а командир и пусть младший, но лейтенант!
Схватил я веник и начал шлёпать себя по спине, по ногам и вообще, куда придётся. Париться, так париться! Ну а мои дамы что? Теперь я уже не только чувствовал их присутствие, но и слышал их отрывистое дыхание и их возгласы при горячем прикосновении веников. А баня, как я понял, была очень даже немаленькой, напротив, была очень просторной и, видно, была рассчитана на семейное пользование.
В чужой монастырь с собственным уставом не ходят – точно так же можно сказать и о русской бане. Это совсем иной мир, попал в этот мир – живи в нём и дыши его воздухом, и не только; исполняй его уставы и правила, и будет тебе благо.
Я понемногу освоился, привык к обстановке, так сказать, и осмелел.
«В конце концов, для чего-то же я пришёл сюда, меня же силком не затаскивали, в чём дело, что тебе мешает расслабиться и отдохнуть от трудов военных?» – спросил я сам себя, и пересел на ступень выше.
Обозрел окружающее и обнаружил, что здесь туман был плотнее, как оно и должно быть, но всё равно, через всю эту дымку и пелену я сумел разглядеть два женских силуэта, похожих на гипсовые статуэтки разных размеров. Одна была в позе рембрандтской Данаи, полулёжа, обращённая куда-то вдаль, скорее в мою сторону; округлая и ядрёная, она напоминала какой-то спелый вожделенный фрукт среди плотной листвы дерева. У противоположной стены в позе «Спящей Венеры» Джорджоне, скрестив ноги и запрокинув правую руку за голову, лежала дочь этой самой «Данаи». В левой, опущенной вниз руке, она держала веничек и время от времени пошевеливала им, открывая и закрывая свой «таинственный треугольник». В этот момент мне никакой картинной галереи не надо было, всё было здесь: и Третьяковка, и Эрмитаж, и Лувр…
О чём ты говоришь, эту баню я не променял бы на все музеи мира, вместе взятые. Я был на каком-то уровне небесных сфер, на третьем, седьмом или ещё выше, не знаю… И никакой мусульманский рай со святыми гуриями не мог сравниться с этой земной задымленной баней. Я крутил головой, пытался сосредоточиться на какой-то одной из этих фигур, но мне это не удавалось, в глазах рябило и двоилось, они прыгали от одного предмета на другой, и во избежание головокружения я их закрыл.
Но что, я так и буду сидеть с закрытыми глазами, ведь я же ещё не умер? И хорошо, что я от такого нервного возбуждения не выронил свой веник; я, как тот хлыст от сектантов, начал им хлестать себя, вокруг себя, не разбираясь, кто где и кто есть кто. В глубине туманных паров поднялся неимоверный визг от неожиданного всплеска эмоций и восторга. И я вдруг каким-то чудом оказался между двумя возбуждёнными и трепещущими телами, разгорячёнными от влажных паров и внутреннего огня…
– И что дальше? – не вытерпел я долгого молчания Арсена.
– Что-что, а то ты сам не знаешь…
Он вдруг замолчал, показал мне глазами в сторону и начал барабанить по столу.
Оказалось, что он заметил раньше меня приближение наших жён, которые «потеряли» нас и отправились в поиски.
До них дошли кое-какие слова, и они начали требовать:
– Давайте рассказывайте, что вы замолчали? Какая-то баня и ещё что-то?..
– Да какая баня, ничего не было! – Умел Арсен наводить тень на плетень. – Что вы, сами не понимаете, это же русская деревенская баня! Кругом – пар, туман и ничего не видно, это, как «бой в Крыму – всё в дыму и ничего не видно!», – и он начал жестикулировать, объясняя, какие там были тьма и неразбериха.
На этом и я, и мои читатели потеряли самые интересные эпизоды пребывания моего друга на одном из уровней неба. Мы не знаем, чем закончилась и когда закончилась эта баня, тем более что у этого любознательного парня впереди ещё была такая же фантастически длинная ночь с недосказанными таинственными приключениями. Но у каждого из нас, в меру своего воображения и эротических фантазий, есть возможность представить себе ход дальнейших событий. Ведь реальная жизнь каждого из нас мало чем отличается от тех фантастических снов, былей и небылей, которые нас время от времени посещают, и благо, что многие из нас останавливаются у запретной черты. А другие перешагивают через эту красную черту, и растворяются в греховном омуте разврата.
Осуждаю ли я друга? Да вроде я и сам недалеко ушёл от него, и если кто-то считает себя непогрешимым, тот пусть читает Евангелие от Матфея (5:28). «Вот невидаль, – скажете вы. – Да кто же женщин не любит?» И будете правы.
И тем не менее все мы поступаем по-разному. Кто-то влюбляется в идеальных для себя женщин, болеет, страдает и терпит, и от этого получает моральное и эстетическое удовольствие. Ему этого достаточно, так как обычно между ним и его возлюбленной бывают естественные преграды, разрушить которые они не в состоянии. Другой любит только доступных женщин, с которыми без всяких хлопот и заморочек делает своё дело; заносит их в длинный список покорённых и на этом успокаивается. Этому человеку просто-напросто некогда, ему ни к чему всякие сантименты и переживания. О таких мужчинах молва говорит очень просто и лаконично. Для того, чтобы не смущать детей до восемнадцати лет, я напишу это по латыни: «Vsunul, vinul i poshol».
Разные характеры у мужчин и разный темперамент, причём это не связано с потенциальными возможностями данного, конкретно взятого гомо сапиенса. Между физической потенцией и духовным состоянием человека нет ни прямой, ни обратной зависимости.
Мой друг Сурен, например, был из тех мужчин, которые знают толк в женщинах. У него был высокий вкус, его можно было считать влюбчивым, но разборчивым и до конца верным своему выбору или своей доле. Так случилось, что в своё время судьба развела его с любимой женщиной, и он мужественно это перенёс, был до конца своей жизни предан своей доле.
Скажу честно, я не уверен, что такая жертвенная верность нужна кому-то из членов такого брачного союза, если один из них чувствует себя ущербным и долгие годы ходит с поникшей головой. И сколько я помню Арсена – он всё время смотрел вниз, под ноги. Как в медицине говорят о нормальном кровяном давлении, так и у него: это была его рабочая поза. Ведь от хорошей счастливой жизни голова не опускается, а наоборот, поднимается вверх. Но уж такова жизнь, и у каждого человека своя конституция, своя судьба и свой рок!
Женщины его любили, и не всегда конъюнктурно, в поисках сильного покровителя; он их тоже привечал в пределах своих потенциальных возможностей. Жил мирно со своей Людмилой, если не считать её покрикивания на него. Временами, по долгу необходимости, во время праздничных торжеств, он хвалил её прилюдно, и это было вполне нормально и закономерно.
Так сложилось, что я был знаком с женщиной его сердца, мы работали в одной организации, и он об этом знал. Разумеется, он догадывался и о том, что я знаком с его прошлой семейной историей, но никогда этот вопрос не выносил на обсуждение, разве только общие слова и косвенные намёки.
Я уже говорил о том, что все мы, мужчины, разные, есть среди нас Дон Жуаны и Казановы, есть Онегины и Печорины, есть и святые апостолы Павлы. И все мы при наличии мужской потенции ведём себя по-разному, то есть в каждом из нас заложена своя программа. У кого-то есть механизм ограничения скорости, у кого-то его нет. А у кого-то, как у апостола Павла, заложена высокая духовная жертвенность, которая помогает ему бороться с человеческими слабостями.
Ну а что касается русской народной бани, то, опираясь на «Божественную Комедию» Алигьери Данте, её можно сравнить с «Чистилищем» – промежуточным звеном между «Адом» и «Раем», куда человек попадает для того, чтобы очистить не только своё тело, но и душу. И если кто-то из нас использует эту русскую баню не по назначению, то пусть он сам и будет в ответе. А данная история о бане, описанная мною и прочтённая вами, конечно же, не лучший образец для подражания, а всего лишь кусок частной жизни отдельно взятого человека.
Глава 4
Юный «ветеран войны»
В отличие от главного героя моих новелл, для которого война – к счастью или худу – ограничилась Сталинградской битвой и закончилась на Волге, я считаю себя «ветераном», так как «участвовал» в этой войне с первых до последних дней и даже видел местечковый салют в честь Дня Победы. Поэтому, если вдруг кто-то меня спросит, по какому это праву я пишу об этой войне, не будучи участником реальных боёв, я отвечу: по праву «ветерана» и сироты, а главное – по праву сына «врага народа», выжившего и в период войны, и в не менее опасное послевоенное «мирное время», когда пачками гибли люди, чудом уцелевшие в только что закончившейся кровопролитной войне.
Пишу, однако, не от скуки или графоманского зуда, пишу не корысти ради – могу поклясться хоть на Конституции, хоть на Библии, хоть на Коране, что от своих книг не имел даже и рубля. Пишу для души и от души, а ещё и для тех душ, которые не успели очерстветь в этой мирной, но жестокой борьбе за выживание; для тех, кто ещё способен сопереживать и сострадать. И, глядишь, кто-нибудь да прочтёт, ведь говорят же, что на вкус и цвет товарищей нет.
Не знаю, сколько осталось реальных участников войны, знаю лишь, что очень мало. Нас, детей – участников войны, ходивших в то время под стол или вовсе под себя, разумеется, осталось больше, но и мы постепенно опускаемся по эскалатору на нулевой этаж. Многие из нас оставят после себя воспоминания, которые написаны на бумаге, на холсте, на нотах или на сердце; вот из них-то и будет состоять наша память. И я уверен, что наши труды будут востребованы не только по форме, но и по духовному содержанию; не говорю, что для всех, но пусть даже для своих потомков. А то, что возраст той войны подкрадывается к своему вековому рубежу, так это ничего не значит, особенно на фоне слов древнерусского князя Святослава, некогда обратившегося к своим воинам перед битвой с византийцами: «Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мёртвые срама не имут!». А ещё я скажу, что память, как часть вечного Духа, – бесконечна.
Точное время начала войны, в отличие от некоторых, я не смог зафиксировать, так что для меня война началась как-то не сразу, постепенно, что ли. Жизнь в деревне протекала спокойно, без каких-либо происшествий, разве что привезут керосин в Сельпо или на улице появится какой-нибудь гость из города или соседней деревни. Не знаю, насколько бывают обычно информированы дети, но я, как их представитель, очень внимательно наблюдал за последними известиями и делал свои, одному мне понятные прогнозы.
Прошёл год, возможно, больше или меньше, но я стал замечать какое-то оживление в сельской жизни. Людей стало больше, появились какие-то диковинные автомашины, и день ото дня атмосфера вокруг меня становилась суматошнее и суматошнее. Во дворе то и дело стали появляться какие-то незнакомые люди в незнакомых одеждах и с незнакомыми предметами. Мой детский мир постепенно расширялся и плавно перешёл в мир взрослых. Постепенно-то постепенно, но я вдруг узнал, что идёт война, а какой ребёнок не отличит мирные условия жизни от напряжённых?!
Это происходит бессознательно, рефлекторно, и я, как часть этого тревожного мира, оказался в круговерти событий. Как говорит пословица – «Пришла беда, отворяй ворота». Вся западная часть нашей республики до левого берега Терека была занята немцами, которые рвались на правый берег. Здесь, в Правобережном районе, находилась наша деревня. Как потом выяснилось, на правый берег они так и не смогли перейти, лишь обстреливали и бомбили, иначе мы оказались бы в оккупации. А пока Северо-Осетинская наклонная равнина, перерезанная десятком рек и речушек, готовилась к обороне.
Самая старая русская крепость на Кавказе, не единожды менявшая своё название – от Владикавказа на Дзауджикау, затем на Орджоникидзе и опять на Владикавказ, – готовилась к ожесточённой борьбе за своё выживание. Левую «руку» у этого старого «воина» враг уже отсёк, но «воин», окровавленный и измождённый, ощетинился и не хотел ложиться на лопатки.
Мой родной город был изрыт окопами и блиндажами, повсюду стояли противотанковые ежи, да-да, я захватил даже и это, вернувшись из эвакуации. Я знаю из истории, что тысячи русских парней, не говоря уже о местных, положили свои головы, спасая город; сотни людей были награждены орденами и медалями за оборону Владикавказа и десятки получили высокое звание Героя Советского Союза. И город выстоял, выжил, и не только – он вложил немало своей крови для приближения победы.
Сотню генералов делегировала эта маленькая республика в общероссийскую Красную Армию; более трёх десятков Героев Советского Союза дал этот крохотный, не более чем полумиллиона, народ. И скажу честно, я много лет диву даюсь, почему этого факта никто не замечает. Генеральные секретари КПСС сменяются Первыми секретарями КПСС, президенты приходят и уходят, награждают всех, присваивают высокие звания по своему вкусу и настроению, но никто из них упорно не замечает подвиги этого народа или хотя бы города Владикавказа!!!
Уж очень бросается в глаза такое пренебрежительное отношение к этому героическому краю; ведь даже элементарное знакомство с географической картой позволяет определить, что было бы, если бы сдался этот город немцам! После взятия Владикавказа для немцев открылась бы прямая дорога ко всему западному Кавказу с его нефтью и стратегическим морем! Но город не пал на колени перед опасным врагом, более того, он ценой большой крови спас юг России! И почему-то об этом умалчивают все – и политики, и власти, и общественность. Может быть, всё-таки уже пришло время восстановить историческую справедливость и оценить по достоинству заслуги этого города не только в далёком историческом прошлом, но и во всём?..
Я понимаю, для Сталина этот вопрос был политическим, риторическим и конъюнктурным, он вынужден был держать нейтралитет, боясь предвзятости. Никите Хрущёву некогда было этим заниматься, он пил, одних «закапывал», других «откапывал», раздаривал земли и пароходы. Брежневский мирный застой тем более не был настроен решать сколько-нибудь серьёзные исторические вопросы. Подкаблучник Горбачёв и пьяница Ельцин были заняты вольной или классической борьбой и вели никчёмные разборки, оба хотели развалить империю, но не знали, как это сделать. Президент Дмитрий, увлёкшийся «электронными подарками» Буша и Обамы, чуть было не поколебал даже престиж этой старой крепости. И тут разговор шёл даже не о её престиже, а о выживании – какие тут ещё могут быть рассуждения о награде?! Но вот Путин хоть занимается, слава тебе Господи, мужскими боевыми единоборствами, которые подразумевают и мужское борцовское мышление, возможно, он займётся этим щепетильным и деликатным вопросом? Очень бы хотелось этого!
Но я всё-таки вернусь к своим далёким детским воспоминаниям.
Город, как я уже сказал, весь поднялся на защиту и занял круговую оборону. Разумеется, вся территория, прилегающая к северу и востоку города, тоже была задействована в оборонительных мероприятиях. Здесь, где на севере кончается Осетинская равнина, у Сунженского хребта, на самой границе с Чечено-Ингушской автономной Республикой, стоит наша деревня Старый Батакоюрт, куда нас, оказывается, ещё до начала войны эвакуировал отец. Почему он это сделал, мне стало понятно, когда я узнал, что решением тройки ЧК, НКВД или ГПУ в июле 1940 года он был приговорён к пяти годам лишения свободы по 58-й политической статье.
В моей голове всё перемешалось – где-то отец, потом пропавший без вести; где-то недалеко идут кровопролитные бои. Здесь, в нашем доме – какой-то военный штаб. Двор и огород завалены какими-то зелёными ящиками (это я теперь знаю, что за ящики…), где-то в центре села – продовольственные склады. По длинной террасе нашего дома ходит, мягко ступая, часовой-охранник, русский парень из далёкой сибирской деревни, Афанасий; доходит до двери штаба, разворачивается на месте и топает в другой конец. Здесь же рядом, через стену с этим штабом, лежу я и прислушиваюсь к ночным шорохам, редким автоматным очередям и гулу бомбардировщиков. Отсюда управляют военными действиями, то и дело приходят и уходят посыльные, рассыльные и всякие там курьеры. И откуда мне тогда было знать, что в будущем, отвечая на вопрос советской анкеты «жили вы или кто-нибудь из ваших родственников на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками?», я мог сказать «да»? Но, слава Богу, этого не произошло, иначе мои рассказы были бы совершенно другими или их вообще бы не было. А пока наш неглубокий тыл – скорее всего, линия фронта, куда немцы могли войти в любую минуту, я жил своей размеренной жизнью.
Наш дом стоял в конце деревни, у въезда; от нас на север шла главная улица, и там, где сходились две параллельные сопки, она упиралась в лес. За сопками и лесом начиналась Ингушетия. Во дворе напротив дома стоял большой сарай, который теперь был занят отрядом особого назначения; оттуда по ночам время от времени уходили и приходили отдельные группы солдат. Как я понял, в огороде у нас был построен окоп – блиндаж или бомбоубежище, куда мне так и не пришлось забраться, но где временами я замечал тусклый свет свечи и оживление.
Разумеется, всё вокруг было устроено по законам военного времени, все службы делали свои дела, но мне это необязательно надо было знать. Точно так же думали и командиры, поэтому ничего не докладывали мне, но я-то своими детскими мозгами шурупил, я же видел, как «Студебеккеры» сновали туда-сюда, возили ящики, картошку и целые стога сена. Мы, дети, обычно сидели у калитки и глазели на машины, которые, словно майские жуки, плелись по дороге под тяжестью своего груза. Вот мимо нас прополз целый стог сена. И очень это забавно выглядело – ни кабины, ни кузова не видно было, а весь этот огромный клубок двигался, словно живой. Но приглядевшись, я увидел человека, сидящего на капоте, вот он-то и был «штурманом», он очищал небольшую глазную щель в лобовом стекле и жестами подавал сигналы шофёру. Не знаю, как далеко они могли уехать таким образом, но, очевидно, им было виднее, и они знали, что надо делать. Нам, детям, было очень смешно, и мы что-то доказывали друг другу.
Один из ярых хвастунов постарше меня лет на пять-шесть, начал размахивать руками:
– Вот давай спорить, что я сейчас запрыгну в кузов этой машины и буду сбрасывать картошку, а вы будете собирать?
Никто с ним спорить и не собирался, так как это было не только рискованно, но и преступно. Тогда он рассердился, вскочил и побежал за «Студебеккером», который натужно выл и еле-еле тянул свой, доверху загруженный картошкой кузов. Водитель, видно, опытный в своём деле, подозрительно посмотрел на эту шушеру, затем в зеркало заднего вида и, как только наш герой зацепился за задний борт машины, резко тормознул, выскочил из кабины и начал отхаживать пацана кирзовым сапогом. Тот не успел убежать, и ему оставалось только закрыть голову руками и свернуться в улитку. Видно было, что водитель бил его не со злобой, а от обиды, что тот заставил его останавливаться и вылезать из кабины. Показав такой «мастер-класс», водитель незлобиво посмотрел в нашу сторону, мол, знайте, что с вами будет, если что…
Машина поехала дальше, а наш хвастунишка вскочил и побежал за огромной картофелиной, которую он успел сбросить.
Принёс, как вещественное доказательство своего подвига, и опять начал хвалиться:
– Да я бы сбросил больше, если бы он меня не поймал! А мне совсем даже не больно!
Такую картофелину я действительно никогда не видел, размером, наверное, чуть меньше моей головы. Но, я вам скажу, эта ватага соседских хулиганов и рецидивистов, которыми они себя представляли в одиннадцать-двенадцать лет, знала всё, что происходило в деревне. Эта кучка голодных оборванных пацанов считала себя бандитской шайкой и в своём представлении чуть ли не заменяла Совет старцев, культ которого к этому времени уже был отменён и забыт. Рассказывали всевозможные байки, очевидно, позаимствованные у взрослых и переработанные по своему вкусу.
Как-то я услышал шёпот двух пацанов, один из которых приложил палец к губам и клялся, что он точно знает. Меня это очень заинтриговало, и я напряг свой слух.
– Ты знаешь, я сам видел!
– Да ты врёшь!
– Да век свободы… говорю тебе… – он понизил голос.
– Да не может быть! – удивился второй и посмотрел по сторонам – не слышал ли кто-нибудь кроме него?
Из этого секретного разговора я для себя уяснил, что у кого-то из соседей то ли на чердаке, то ли в огороде прячется какой-то человек. И этот таинственный человек – неизвестно кто. Шпион или разведчик, свой или чужой?! Уж очень эта тайна меня заинтриговала, и я никак не мог понять, зачем человеку прятаться от людей и что это означает.
И ведь сколько таких тайн иногда мы находим вокруг себя, а они потом оказываются всего-навсего примитивными отклонениями от норм поведения или законов. Со временем эта тайна для меня тоже оказалась самым примитивным преступлением мужчины перед государством, народом, своим родством и даже перед своей совестью. Этот человек оказался элементарным трусом и жалким мужчиной, сбежавшим с поля боя и прятавшимся от войны. Оказалось, что он променял высокое звание «мужчины» на жалкое – «дезертир».
После того подслушанного разговора я долго не мог заснуть, думал об этом человеке, иногда я хотел его оправдать – он же ничего плохого не сделал, он только спасал себя в родительском доме… Но эти мысли почему-то не оказывались основополагающими, и я находил много примеров иного, противоположного поведения – когда люди умирали, но боролись за правду и справедливость, за свои принципы. Во мне спорили два человека, но наконец некто третий сказал главные слова, и я вынужден был с ним согласиться. «Ну хорошо, а если на нас напали враги и мы все поступим так же, как он, и спрячемся, кто тогда защитит наш дом и наши семьи?»
Война между тем набирала обороты, это я задним числом уже смотрю на те прошлые события. Никто не знал, далеко ли находятся немцы, но обстановка накалялась, и в небе разгорались настоящие бои, то и дело загорались самолёты, другие с рёвом проносились, выходя из пике, и трудно было понять, где наши, а где немецкие.
Поделиться книгой: