Чужая Истина. Книга первая

Подходя к деревне, Эден думал о травяном чае, что так хорошо смывает сухую горечь во рту. Приятный шум в ушах, порождаемый смесью вина и грибов, уже почти стих, оставив за собой неуютную пустоту. Неуверенная, рассеянная мысль, словно тонкая струйка дыма — вилась от застарелых вопросов к смутному предчувствию перемен и обратно. Хотелось быстрее поесть и лечь спать, чтобы не разбираться в хитросплетениях неясных тревог и сомнений.

— Эйден! Ну наконец-то! Идём, идём скорее! — огромные глаза цвета июльского неба осветили сероватые сумерки. Забрав торбу с собранными травами, Касия держалась чуть впереди, постоянно оборачиваясь и ловя его взгляд. — Он пришёл. Помнишь, я говорила, что он приходит? Наш колдун. Он сейчас с дядей и бабушкой. О тебе говорили, спрашивали. А мне смотри, что подарили! Как луна, правда? И тёплый на ощупь.

Эйден, прихрамывая, торопился за девушкой. Из её щебетания он не улавливал и половины. Грива волос, светлых, как у отца, волновалась при каждом повороте маленькой, аккуратной головки. Отрывочные упоминания о каком-то бродячем знахаре, всплывающие в памяти, никак не хотели выстраиваться в нечто полезное.

— А если на свет смотреть — огонёк внутри загорается, — продолжала Касия, вертя в свободной руке круглый, полупрозрачный камень. — Вечером тебе покажу, с лучиной. Перед Очагом не хочу, все просить станут и…

Девушка замолчала на полуслове, поняв, что они уже дошли до хижины Иллура. Она легко кивнула и убежала прочь, моргнув напоследок огромными глазами. Эйден потянул на себя массивную, чуть заваленную внутрь дверь.

— Хорошая, аккуратная культя. Ровные швы. И даже колено сохранить умудрился.

Сутулый мужчина лет пятидесяти заканчивал перевязывать ногу рыжебородого. Его длинные, чуткие пальцы неспешно управлялись с полосами ткани. И хотя бесцветные водянистые глаза были опущены вниз — все понимали, что он обращается к Дарне.

— Да… Так то оно так, но, — знахарка смущенно поджала запавшие губы, — но ведь можно было и тебя дождаться. Я бы его продержала, а там глядишь — и ногу бы…

— Нет, — седеющий мужчина устало дернул головой, откидывая с глаз длинные, сальные патлы. — Не продержала бы. Он бы ушёл. Весь, целиком. А ты — благодари мастера. Парень появился очень вовремя.

Иллур кивнул молча и сосредоточенно. Посмотрел на Эйдена, потом на Дарну. Знахарка чуть съёжилась под его взглядом, продолжая беззвучно перебирать губами.

— Я Салагат, — сутулый глядел исподлобья, но вовсе не выглядел угрюмым. Скорее чуть удивленным, будто всё видел впервые. — Садись, мастер. Ешь… если хочешь.

Эйден тяжело опустился на скамью. Небольшие птичьи тушки шипели и потрескивали над огнем. Судя по размеру — это снова были вороны. В хате пахло черными грибами и палёным пером.

Судя по всему — Салагат не слишком часто, но регулярно наведывался в деревню. Знахарка рассказывала ему о детях, кто и как проявляет себя, хорошо ли растёт и чем болеет. Иллур говорил о миграции оленя, перелётных птицах и новых выжженных тотемах. Эйден же больше молчал, украдкой всматриваясь в необычное, худое лицо странника. И чем дольше смотрел — тем больше замечал сходства. Впалые щеки, темноватые круги под глазами, резко очерченный подбородок… Этот мужчина напоминал его самого, только лет на тридцать старше. Возможно, не всеми чертами лица, а скорее общим впечатлением живучей, выносливой истощённости. Своеобразная печать пережитого виднелась в глубоких, сухих морщинах безволосого лица.

На секунду бесцветные, рыбьи глаза Салагата схватили взгляд юноши. Он чуть наклонил грязную седеющую голову, словно заинтересованная собака.

— Не то, что бы тут было на что смотреть… Но если тебе интересно, — сказав это, он повернулся к потрескивающему очагу и дунул в пламя. Слабо, протяжно и без усилий.

Огонь загудел, вырастая на глазах, меняя цвет из красноватого в бело-жёлтый. В ярко освещенной хижине на несколько мгновений пропали все тени. Давящая, бессознательная сила перехватывала дыхание.

— Спасибо, но я бы лучше послушал, — с трудом выдавил Эйден, прикрывая лицо рукой.

Пламя успокоилось, возвращаясь в пределы каменного очага. Хриплый хохот Иллура разогнал наступившую тишину.

И Салагат заговорил. Ровный, спокойный голос укрывал пеленой серости даже самые волнующие темы, самые ужасные события. Если хорошенько приглядеться — можно было заметить, что знахарка и рыжебородый удивлённо переглядываются. Слышать от бродячего колдуна о войне им ещё не приходилось. Но Эйден не приглядывался и не раздумывал. По крайней мере — не об этом. А потом и сам не заметил, как его редкие кивки и поддакивания переросли в монолог. Юноша не рассказывал о прошлом и не рассуждал о нём. Он словно снова переживал то, что удалось пережить когда-то. Начиная с тяжёлых маршей, внезапных стычек и затяжных боёв — и заканчивая бессонными ночами в глухой чаще под ледяным ливнем. Старая мельница, мешки с мукой, пиво в глиняной кружке… полураспущенные волосы и мягки карие глаза… Что-то он говорил вслух, о чем-то успевал только подумать. Ровный, спокойный голос направлял мысль. Салагат не задавал вопросов, но его слова неизменно побуждали продолжать. Старый огонь потрескивал в очаге Иллура, будто отгораживая собравшихся от всего внешнего мира.

Массивная, чуть заваленная внутрь дверь отворилась, когда снаружи было уже совсем темно. Дарна встрепенулась, очнувшись от дрёмы, моргая подслеповатыми сонными глазами. Эйден, неразборчиво бурчащий себе под нос, замолчал. Ворвавшийся с улицы свежий ночной воздух только подчеркнул запах палёного пера. Тошнотворный и страшный, почти не отличимый от смрада сожжённых скальпов. Эйден резко поднялся и почти выбежал из хаты.

Его рвало бурно и обильно. Поднявшись с колен и утеревшись рукавом, он встретился взглядом с Касией, стоявшей в трёх шагах позади. Огромные голубые глаза казались чёрными.

— Это не те глаза. Не та женщина.

Голос, прозвучавший где-то внутри, был ровным и спокойным. Но Эйден отшатнулся в испуге, тряхнув гудящей, словно разворошенный улей, головой и захромал прочь. Тёмные стволы расступались, давая проход, приглашая двигаться дальше.

— Не спеши так. Я-то поспею, но вот ты быстро выдохнешься, — заметный на фоне далёкого костра силуэт приближался, легко пошатываясь. Салагат тоже хромал на левую ногу. — Уверен, ты не против взять спутника. Тем более, что я не с пустыми руками. Лови, — Эйден поймал ореховый посох, отполированный руками за последние недели. — Это не то, что бы необходимо. Но пока может быть полезным… для хромого.

Глава 2.1

Глава 2.

Плотная завеса тумана поднималась над рекой, наполняя предрассветные сумерки влагой. Севенна сильно обмелела за жаркое лето и сейчас вода едва доставала до пояса, но все были мокрыми насквозь. Там, куда ещё не пробрались утренние испарения — всё уже пропиталось солёным потом. Растянутым строем ополченцы продвигались вперёд. Пики, словно сухой тростник, волновались высоко над головой. Вражеский берег был уже близко.

Бороться с течением, пусть даже ослабевшей реки, очень непросто и почувствовав, что уровень воды падает, передние шеренги ускорили шаг. Хотелось скорее ступить на твёрдую землю, сомкнуть строй, упереться в песок окованным торцом длинной пики.

— Ровнее шаг. Не растягиваться.

Приказ бородатого наёмника, поставленного над ополченцами ещё в Данасе, передали по цепочке десятники. Колонна серым питоном выползала из воды. Казалось, что туман здесь ещё плотнее.

— Стройсь. Молчать, не греметь, — кряжистый командир вглядывался в белёсую пелену и приказывал тихо, не оборачиваясь. — Авлеж, разведку на северо-восток, тысячу шагов, не дальше. За тот яр не…

Отчётливо громкий хруст перебил его. Стрела, неуловимой тёмной чертой скользнувшая сквозь туман, пробила нащёчник шлема, ломая зубы и разрывая плоть. Бородатый мягко осел на песок, заливаясь кровь. Ближайшие к нему бойцы пару мгновений растерянно таращились на гладкий двухдюймовый наконечник, показавшийся у основания шеи. Потом стрелы сыпанули дождём.

— И сотник лежал прямо у моих ног. Вывернул голову так неуклюже, неловко. А песок краснел, — Эйден чуть обернулся на ходу, косясь правым глазом на бредущего позади колдуна. Несмотря на тихую, не всегда отчетливую речь юноши — Салагат хорошо слышал и всё понимал. По крайней мере — сомнений в этом не возникало. — И мы давай в кучу сбиваться. Ну, то есть не в кучу… Плотно, почти ровными шеренгами, к тому времени нас неплохо вымуштровали. Но что толку от пик под плотным обстрелом? Вокруг падали люди. Песок краснел.

Узкая звериная тропка, незаметная до тех пор, пока на неё не ступишь, вела сквозь причудливый лабиринт колючего кустарника. Рыжие каплевидные листья почти опали, но ветви сцеплялись так плотно, что видно было лишь на десяток шагов вперёд. Эйден говорил не оборачиваясь. Салагат слушал не перебивая.

— Десятник пытался командовать. Вперед… Шире шаг… Какой смысл в строю под обстрелом? Но стоять тоже не было смысла, и мы двинулись. И скоро стали спотыкаться о тела. Шум, гвалт, крики. Мы шли по тем, кто лежал на берегу с ночного штурма. Не все мёртвые, много раненых. Голосят, просят помощи. А у нас ротного убили.

Задетая посохом ветка обдала росой. Холодные капли на лице показались обжигающими. Как кровь.

— Стреляли с высокого, крутого берега. Можно было обойти и нам почти удалось. Но командиров, вообще тех, кто хоть как-то пытался командовать, совсем не осталось. Потом говорили, что нас встречали полосатые плащи. Ублюдки небесных. Не знаю — правда или нет, но мне и на нашей стороне приходилось встречатьпотомственных вояк. Не дворян, а тех, что из академий под Редакаром. Вот только у нас из таких не набирают отдельных отрядов. Не знаю уж — почему. И пусть мужики битые, обученные, но там, на берегу, стрелы летели слишком точно. Перед тем, как истребить — колонну обезглавили. Подчистую. С такого расстояния, да ещё в тумане. Это ведь не без магии, верно? Знаешь что-то такое… ну…

Эйден, прихрамывая, шёл вперед, смотря себе под ноги. Прислушиваться не было нужды. Странно, но даже самое тихое слово воспринималось отчётливо, будто сказанное на ухо. Не бог весть какое чудо, но всё же…

— Да, знаю. Но что именно было там — сказать не смогу.

— Понятно, — неуверенно отозвался юноша. Сейчас больше хотелось говорить, а не слушать. — Потом с правого фланга налетели лайонелиты. Они переправились ниже по течению и шли галопом вдоль обрыва. Я видел только тех, что с краю, а ещё огромный столб пыли. И страшный топот, такой, что больше чувствуешь ногами. Тяжёлая конница легко смела лучников, какими бы хорошими они не были. Остатки нашей колонны собирал рыцарь, здоровый, громкий и бородатый. Мне тогда даже почудилось, что это наш сотник. Но нет, тот всё ещё лежал на красном песке, неловко запрокинув голову. Кое-как выстроились, причём уцелело не больше трети отряда, да и то — даже среди способных идти хватало раненых. И только рыцарь повернул нас к тропе, на склон взбираться, как показались всадники. Эти были из Нима, в белом и буром. Вот только белого на них скоро не осталось. Ведь, как всегда — налетели резво и скопом.

Эйден потёр предплечье под рукавом. Даже сквозь ткань казенной куртки ощущался глубокий, корявый шрам.

— Встречать конников на пики… Если бы не стрелы, выкосившие большую часть отряда, мы бы выстояли. Наверняка выстояли. А вообще — можно сказать, что и так справились. Задержали нимийцев до возвращения тяжёлых рыцарей. Теперь они мчались обратно, грохоча копытами и железом, и лёгкая бурая конница отступила, не давая догнать и разбить себя. А нас, наконец, отвели обратно за реку. Три десятка человек, оставшиеся от двух сотен. Я снова шагал по пояс в воде и гадал, что будет, если скинуть кольчугу и упасть, раскинув руки. Может — просто поплыл бы по течению. Кто обратит внимание на одно из множества тел, уносимых Севенной?

Он снова ощупал руку и глубоко вдохнул, прислушиваясь к ощущениям. Криво сросшиеся рёбра теперь почти не беспокоили. В отличие от ноги.

— Но тогда это показалось мне глупым. Я ведь вышел живым из такой заварухи. Да что там живым, даже ранен не был. Так, пара царапин… Но не только мы знали броды. Почти всё русло было преодолимо. И для пехоты, и для конницы. Войска растянулись на много миль по береговой линии и разрозненные бои продолжались до глубокой ночи. А я, похоже, истратил всю свою удачу ещё с утра. Смутно, отрывками — помню, как нас теснили копейщики Элрина. Крепкие, злобные, совсем не похожи на голодающих. От потери крови я мало что соображал и не могу с уверенностью сказать, под чьими копытами оказался. Возможно, это были наши железные господа. Лайонелиты в тот день перемололи не одну тысячу воинов, кто знает — может, среди тех тысяч были и свои.

— А как же… — отозвался Салагат непривычно тихо.

Обернувшись, Эйден увидел, что колдун отстал на два десятка шагов и явно не собирался догонять. Вместо этого он уже успел сгрести сапогом небольшую кучу мелкого хвороста и принялся не спеша измельчать руками более крупные ветки. Огромная ель, судя по зелёной хвое — упавшая совсем недавно, пушистой стеной загораживала поляну от лёгкого ветра. Эйден хмыкнул, но оценил удобство места, выбранного для привала.

— Ладно, давай передохнём. Можно чуть погреться перед дальней дорогой.

— Верно, — Салагат на секунду прервался, снова окинув юношу взглядом заинтересованной собаки. Потом кивнул головой на одно из двух мест у готовящегося костра, которые уже выложил еловыми лапами. — Садись. И возьми поесть в мешке, хватит выпячивать свою гордость.

В заплечном мешке из крепкой кожи нашлись полоски вяленой оленины и собранные в сверток части довольно свежей крольчатины. Эйден легко вздохнул. Его спутник оказался куда предусмотрительнее его самого, пустившегося в путь с абсолютно пустыми руками. Вспомнив вчерашний вечер — юноша помрачнел. Пытаясь разобраться в событиях и мыслях, он поглядывал на Салагата, попутно очищая от коры крепкие прутья для жарки мяса.

— Какой-то у тебя вид несчастный. Болеешь? Нет? Ну, хоть говорить можешь — и то хорошо.

— Смеешься? — с подозрением спросил Эйден, пытаясь высечь искру короткими ударами кремня.

— Даже не думал. Мне действительно интересно, что ты можешь сказать. И не хмурься. Хочешь погреться перед дальней дорогой? Так я помогу. Греться. А ты расскажи, куда же та дорога ведёт.

Он мягко опустился на ворох еловых лап и протянул руку ладонью вверх. Юноша мешкал, всё ещё глядя с подозрением. Но всё-таки отдал кремень и исцарапанный фрагмент латной перчатки, найденный им в овраге несколько недель назад.

— Я пойду в Эссеф, — уверенно, будто убеждая самого себя начал Эйден, пока Салагат рассматривал источенную ржавчиной железку. — И предупреждая вопросы — сразу скажу почему. Эссеф достаточно далеко отсюда, а уж тем более — от самой людной части Бирны. Он достаточно далёк, чтобы уцелеть в том пожаре, что разгорается в обе стороны от Севенны.

Услышав последнее, колдун дернул нечесаной головой, словно что-то вспомнив. Глянул на сложенный, но так и не зажжённый костёр. Протяжно выдохнул и снова вернулся к изучению кованого фрагмента перчатки. Спустя секунду, из кучки хвороста раздалось робкое потрескивание и пошел сизый дымок.

— В лесном графстве не то, что здесь, — Эйден не дал сбить себя с толку отсутствием внимания. Продолжил громче и резче, чем начинал. — В тех краях всегда почитали свободу и честность. Сильные и открытые люди взращивались поколениями, избегая влияния кровавых свар, неподвластные ордам чужеземных наёмников. А от того, что народу там не слишком много — богатств леса с лихвой хватает на всех. Есть чем торговать с соседями. Их пушнина расходится по всей стране и не только. Их реки до того полны рыбы, что она сама выбрасывается из воды, идя против течения огромными косяками… Их женщины — статные и прекрасные, ведь не гнут спину на тяжёлой работе в поле и с детства едят досыта.

— Мяса, — короткое слово прозвучало сухо и почти неслышно.

— Что? — Эйден не был уверен, что действительно расслышал его, но перед глазами тут же встала отчетливая картина. Россыпь розоватых язвочек на белой девичьей спине.

— Говорю, мясо жарить пора. Огонь окреп. И продолжай, продолжай. Расскажи, где же ты повстречал столь любящего сына Эссефа?

— То есть — удачливого охотника, ловкого рыболова и искушённого любовника? — горько усмехнулся парень, выбирая нужные части кроличьей тушки. Сломленный наискось прут с усилием вошел в жилистое мясо. Немного остывшей крови просочилось на руки. — Там же… Там же, где и прочих интересных людей.

Казалось, что деревушка Окдлоу буквально выросла из борозды в чистом поле. Причём покатые низкие крыши грязных халуп выглядели так, словно селение только проклюнулось, и ему ещё предстоит разрастись до чего-нибудь поприличнее. Продолговатый овин был совершенно пуст, только ветерок лениво скрипел покосившейся дверью, державшейся на одной петле.

— А-ах ты ж… Как тихо-то… — рослый бородач в растрёпанной бригантине тяжело привалился к стене овина. Не пытаясь удержаться, сполз на землю.

— Да, мы почти первые. Видел только, как одного благородного меж лошадей привезли, во-он в ту хату вносили. Но тишина здесь ненадолго. — Эйден дышал даже тяжелее бородача. Он опёрся руками о колени и сплёвывал тягучую, вязкую слюну. Тащить здоровяка оказалось очень непросто.

— Ага. Скоро сам себя не услышишь за стонами да матюками. — Сказано было с улыбкой, но прозвучало невесело. Пыхтя и кривясь от боли, бородатый стянул с одной руки длинную кожаную перчатку и запустил ладонь под бригантину. — Спасибо те, малой. Подсоби уж и бригу скинуть, да смотри — глаз с неё не спускай. Сейчас ведь куча сердобольных набежит.

И действительно — от ближайшей полоски деревьев, высаженной в полях специально, чтобы не давать разгуляться суховеям, приближались группы людей. Сражение окончилось меньше четверти часа назад и легко раненные начинали носить раненных тяжело.

— Скинуть-то скинем, но ты подожди. Вот-вот медики подойти должны. За ними в тыл гонца отправили, ещё когда их всадники драпанули.

— Хэх! Да… опозорили Фор-дрим знатно, оставили они пехоту нашим на съедение. И в том есть моя заслуга. — Здоровяк закашлялся, уперевшись длинными, сильными руками в прохладную землю. — Но какая к черту разница? Лекари врачевать энтих кинутся, рыцарей, мать их так. Видел небось, как клин железных вражину сёк? То ведь тоже не прогулка. Покорёженных дворянчиков следом щедро насыпано было.

Эйден нервно оглядывался, помогая товарищу освободиться от бригантины. Он кивнул, хотя во время боя видел очень мало, а понимал ещё меньше. Руки до сих пор дрожали, хотя теперь, возможно, ещё и от усталости. Уж очень тяжёлый был бородач.

— Не неси чушь. Не зря же я тебя сюда пёр. Медики свое дело знают, с благородными закончат и за тебя возьмутся. Главное, что поспели рано. Раньше всех почти.

— Ага… Теперь передо мной будут не тысячи покалеченных, а всего пара сотен вопящих господ, замятых в свои латы. На дюжину полупьяных знахарей. Рви рубаху, парень. Для начала — на мне. Дырку замотаем и то ладно.

До этого дня Эйдену никогда не приходилось перевязывать раны. Как, впрочем, и всерьёз биться. Большое сражение произвело на него по-настоящему сильное впечатление. Настолько сильное, что молодой, воинственный новобранец ринулся помогать малознакомому мечнику, вместо того, чтобы преследовать разрозненные отряды разбитого на голову врага, дорезая обречённых. Внушительная рубленая рана под мышкой выглядела пугающе. Крепкий, поросший курчавым волосом торс был весь заляпан кровью, а правый бок и вовсе блестел невысыхающим глянцем.

— Я только ногу коню подсек и на вялящегося с седла жирдяя высоко замахнулся… Аргх-гха-кх… А-а-а мать… Замахнулся, понимаешь, а какой-то сучонок удачно подрубил. Надеюсь, пронырливого поганца вороны склюют! Или собаки. — Бородатый снова закашлялся, но теперь по-другому, с сиплым, задыхающимся хохотом. — Слышь, что говорю⁈ Собаки склюют!

Эйден видел растущую тёмно-красную лужу у правого бедра мечника. Видел бледнеющие губы, связанные нитями вязкой слюны. Видел странный, лихорадочный блеск в широко открытых глазах. Пытаясь плотнее замотать рану, он не мог понять, почему этот человек говорит о том, о чём говорит.

— Какой же, чёрт возьми, унылый, грязный край! Одна пахота да свиньи кругом. Как вы тут живёте? Солнце весь день голову дурманит, укрыться негде, а всё одно холодно. То ли дело у нас…

Было ясно, что вовсе не солнце дурманит эту косматую голову. Да и мерзнуть у Эйдена тоже не получалось. Наматывая очередной виток сваливающейся и уже перемазанной ткани, он иногда натыкался глазами на жирное алое месиво у бедра бородача.

— Вековые сосны в три обхвата! Густые кроны, сцепившиеся так высоко над головой, что средь бела дня — будто звёздное небо… А воздух вкусны-ы-ый! Дышишь, как пьёшь, на ходу хмелея…

Крупная, сильная рука монотонно скребла рыхлый чернозём, напитанный кровью.

— А охота-а…Зверьё какое! Не то, что те драные кошки, которых мне третьего дня продали, зайцами обзывая.

Эйден хлопотал вокруг раненого и слушал. Слушал о далёких лесных краях. О том, что легко встретить там и невозможно заполучить здесь. О щедрой земле, дающей всё необходимое и даже больше, если не уродовать ее выжегами и плугом. А сам думал о крестьянах, покинувших деревушку Окдлоу не больше дня тому назад. Куда они ушли? Где прятались, когда вокруг только поля, так хорошо подходящие для больших сражений?

— Не помню, благодарил ли тебя… — голос бородача теперь звучал много тише, землисто-серый цвет лица странно контрастировал с мокрой, грязно-бурой повязкой. — Ведь даже как звать не знаю. Но поверь, помощи не забуду. И ещё…

Вокруг уже суетилось много народу. Стоны и проклятья действительно висели в воздухе монотонным гулом. Кто-то кому-то помогал, кто-то требовал помощи, кто-то молил о ней. Бородатый здоровяк что-то рассказывал, вспоминал и обещал. Всё тише и медленнее. А потом вдруг тряхнул головой, силясь сфокусировать зрение и будто борясь со сном.

— А-а к чёрту! Слушай, как там тебя… Меч мой возьми. Да… Хоть так станет, что не зря тащил да нянчился. Да… — кивнув сам себе, он тут же завалился набок. Прямо в чавкающую влажную лужу.

Эйден поднялся на ноги. Спустя секунду кивнул в ответ. Пытаясь вытереть липкие руки о грудь, он радовался, что бородатый так и не заметил отсутствия меча.

Мелкая морось тихонько шептала, касаясь лесной подстилки. Высоко над головой ветер раскачивал голые тёмные ветви, но костер горел на удивление ровно. Огненные языки плавно и уверенно съедали дрова, давая достаточно тепла и почти не создавая дыма.

— Битва при Окдлоу, — задумчиво протянул Салагат, — Я кое-что слышал. Гремело ведь знатно. Это начало апреля, верно?

— Да.

— И с тех пор ты видел немало подобного, но всё же не забыл слова этого… человека. — Эйден не ответил, он забрался чуть глубже под упавшую ель и отщипывал зубами горячее мясо с прута. — А покажи на себе, как именно ты его перевязывал?

— К чему это всё? Упреками меня не задеть. Откуда мельнику знать, как сделать лучше? О повязке колосом я тогда и не слышал, — нетерпеливым движением руки юноша изобразил в воздухе зигзагообразную линию. — Важно другое. Несмотря на всю ту кровищу, в нём ещё оставалось достаточно жизни. Достаточно, чтобы помнить главное. Эссеф –дремучая земля, отгороженная от агонизирующей Бирны древнейшими, непроходимыми лесами. При этом, как ни крути, остаётся частью когда-то единой страны. А значит — наш язык… и почти наши порядки, — добавил он чуть менее уверенно. — По крайней мере — они не жрут человечину, как в диком Меланоре.

— Звучит разумно. — Салагат механически покручивал свою долю крольчатины над костром, посматривая на неё достаточно равнодушно. — И я не собирался тебя задевать. Просто обращал твоё внимание на возможную пользу от специфических знаний и навыков, пусть даже полученных случайно. Если, конечно, ты веришь в случайности.

Худое обветренное лицо словно чуть потеплело. Еле заметный намёк на улыбку подчеркнул небольшие ямочки на впалых щеках колдуна. На секунду он стал ещё больше похож на Эйдена.

— Путь в Эссеф не прост. Его нельзя пройти по прямой. Но я, конечно, знаю, как можно. — Ровный, спокойный голос звучал так отчётливо, будто каждое слово печаталось на толстой гербовой бумаге. — И готов проводить тебя… довольно близко к цели. Если ты окажешься также полезен мне, как некогда своим старым знакомым — Лорану и Оннавалу. Идёт?

Вопрос прозвучал со всех сторон одновременно, причём губы Салагата сомкнулись в тонкую линию за секунду до этого.

— Конечно, — почти не колеблясь, кивнул Эйден. — И не подскажешь… тут такая штука с моим посохом…

Рябь холодной мороси смазывала и без того не самый яркий пейзаж. Озябшие, засыпающие деревья подрагивали на ветру, норовя сбросить последнюю листву. Под сапогами мялась скользкая рыжеватая грязь… У Эйдена давно не было такого отличного настроения.