Под маской, или Сила женщины

— Как, черт возьми, шаль туда попала? — вскричал Ковентри, вид у него был такой, будто он испытал очередное душевное движение. — Дерзости этой особе, однако, не занимать, и мне, честное слово, очень жаль Сидни, если он попытался ее поразить. Наверняка получил великолепную отповедь.

— Пойдем сыграем в бильярд. Ты обещал, и я не дам тебе нарушить слово, — прервала его Люсия и решительно встала, ибо столь очевидный интерес Джеральда к другой женщине совершенно не устраивал мисс Бофор.

— Как всегда — готов служить тебе верой и правдой. Матушка — очаровательная женщина, но на мой вкус наши вечерние посиделки несколько скучноваты, когда проходят в чисто семейном составе. Спокойной ночи, маман. — Он пожал матери руку (а он был ее радостью и гордостью), небрежно кивнул остальным и зашагал вслед за кузиной.

— Вот они и ушли, теперь можно уютненько обо всем поговорить, потому что Нед не помеха, ну прямо как его собаки, — сказала Белла, устраиваясь на скамеечке у материнских ног.

— Я всего лишь хотела вам сообщить, мисс Мюир, что у моей дочери никогда не было гувернантки и для шестнадцатилетней девушки она прискорбно отстает в развитии. Попрошу вас проводить с ней утренние часы и следить, чтобы она просвещалась как можно быстрее. После полудня вы будете гулять с ней или выезжать в экипаже, а вечера можете проводить здесь с нами или иначе, по своему усмотрению. В деревне мы живем очень тихо, ибо большое общество мне не по силам, и, когда сыновьям вздумается поразвлечься, они едут в другие места. Мисс Бофор надзирает за прислугой и вообще по мере сил выполняет мои обязанности. Здоровье у меня слабое, я весь день провожу у себя в комнате, выхожу только в полдень, когда ее проветривают. Месяц мы будем проверять, сможем ли с вами ужиться. Надеюсь, что все пройдет достаточно гладко.

— Я буду очень стараться, мадам.

Никто бы ни за что не поверил, что этот кроткий и бесстрастный голос — тот же, который несколько минут назад заставил Ковентри вздрогнуть, что на этом бледном покорном лице способно вспыхнуть яркое пламя, которое увидел молодой хозяин, когда мисс Мюир повернулась к нему, расслышав его слова.

Эдвард подумал про себя: «Бедняжечка! Как ей тяжко жилось! Пусть, пока она здесь, узнает хоть какую-то доброту». Свою филантропию он начал с того, что спросил, не устала ли она. Мисс Мюир подтвердила это, и Белла повела ее в светлую уютную комнатку, где и оставила, мило пожелав спокойной ночи и поцеловав в щеку.

После ухода Беллы мисс Мюир повела себя более чем странно. Первым делом она стиснула руки и пробормотала едва ли не с исступлением:

— На этот раз я не потерплю неудачу, если только смекалка и сила воли даны женщинам не просто так!

Она стояла неподвижно, с выражением почти свирепого презрения на лице, потом потрясла кулачком, будто угрожая какому-то незримому врагу. После этого она рассмеялась, передернула плечами, как это умеют делать француженки, и тихо произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Да, последняя сцена непременно будет лучше первой. Mon dieu[1], как я устала и проголодалась!

Встав на колени перед сундучком, где лежали все ее вещи, она открыла его, вытащила фляжку и смешала в стакане неведомый напиток, который и выпила с нескрываемым удовольствием, пока сидела, размышляя, на ковре и обшаривала быстрым взглядом углы комнаты.

— Недурно! Самое подходящее поле для работы. А чем сложнее задача, тем больше она мне по душе. Мерси, старый друг. Ты вложила мне отвагу в сердце, когда это никому уже было не по силам. Ладно, занавес опущен, можно несколько часов побыть самой собой, если с актрисами вообще такое бывает.

Все еще сидя на полу, она сняла приколотые к голове длинные густые пряди, стерла с лица румяна, вытащила несколько жемчужно-белых зубов, выскользнула из платья и действительно предстала самой собой — угрюмой и изнуренной, потасканной женщиной лет тридцати. Преображение выглядело едва ли не чудом, однако настоящей маской было выражение ее лица, а не искусный наряд и фальшивые украшения. Но сейчас она была наедине с собой, и подвижные черты застыли в естественном выражении — усталом, суровом, озлобленном. Когда-то она была миловидна, счастлива, неиспорченна, ласкова, но и следа всего этого не осталось в хмурой женщине, которая мрачно припоминала некую обиду, утрату или разочарование, легшее тенью на всю ее жизнь. Так она провела целый час, иногда перебирая жидкие пряди, свисавшие ей на лицо, иногда поднося стакан к губам, как будто огненный напиток согревал ее остывшую кровь, в один момент она приоткрыла грудь и с отвращением взглянула на едва зарубцевавшуюся рану. Наконец встала и побрела в постель, будто окончательно устав от бессилия и душевных терзаний.

Глава II. Хорошее начало

На следующее утро никто, кроме служанок, еще не проснулся, а мисс Мюир уже вышла из комнаты и бесшумно выбралась в сад. Она прогуливалась, якобы разглядывая цветы, при этом ее острый взгляд оценивающе скользил по добротному старому дому и живописным окрестностям.

— Недурно, — произнесла она себе под нос, а потом, ступив в прилегавший к саду парк, добавила: — но другой, может, еще и лучше, а я претендую на самое лучшее.

Она зашагала вперед и вскоре оказалась на просторной зеленой лужайке перед старинным особняком, в котором жил, роскошно и одиноко, сэр Джон Ковентри. То была великолепная усадьба: многочисленные дубы, подстриженные кустарники, живописные сады, солнечные террасы, прихотливые фронтоны, просторные залы, лакеи в ливреях и все прочие приметы роскоши, приличествующие насиженному гнезду богатого и почтенного семейства. Глаза мисс Мюир блеснули, походка сделалась более упругой, осанка горделивой, на лице показалась улыбка; то была улыбка человека, довольного тем, что важное для него начинание, скорее всего, увенчается успехом. И тут вдруг вид ее переменился, она сдвинула шляпку на затылок, соединила перед собой ладони и как бы застыла, по-девически восхищенная прелестной сценой, которая не могла не очаровать всякого, кто чуток к красоте. Вскоре взору явилась причина этих стремительных перемен. Крепкий красивый мужчина лет пятидесяти-шестидесяти вышел в калитку, которая вела в парк и, приметив юную незнакомку, остановился ее рассмотреть. Впрочем, времени ему хватило всего на один взгляд: она мгновенно осознала его присутствие, испуганно повернулась, удивленно вскрикнула и вроде как заколебалась, заговорить ей или пуститься наутек. Галантный сэр Джон снял шляпу и со старомодной учтивостью, которая очень ему шла, произнес:

— Простите, что побеспокоил, юная леди. Позвольте в оправдание пригласить вас гулять где вздумается и рвать любые цветы, которые вам приглянутся. Я смотрю, вы их любите, поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь.

Мисс Мюир с очаровательной и безыскусной девической застенчивостью отвечала:

— Ах, сэр, благодарствуйте! Но это мне, скорее, впору просить прощения за то, что вторглась сюда. Я никогда бы не посмела, но мне казалось, что сэр Джон в отсутствии. Всегда хотела осмотреть это старинное поместье, вот я первым делом сюда и направилась, чтобы удовлетворить любопытство.

— Так вы удовлетворены? — поинтересовался он с улыбкой.

— Не просто удовлетворена — очарована! В жизни не видела столь прекрасного места, а мне довелось повидать немало знаменитых усадеб и в Англии, и за границей, — ответила она оживленно.

— Холл крайне польщен, польщен был бы и его хозяин, если бы услышал эти слова, — начал джентльмен со странным выражением на лице.

— Ах, ему я бы не стала расточать такие похвалы — по крайней мере, столь же вольно, как и вам, сэр, — произнесла девушка, по-прежнему глядя в сторону.

— Почему же? — осведомился ее спутник, явно позабавленный.

— Не посмела бы. Нет, я совсем не боюсь сэра Джона, но я столько слышала про его благородство и красоту, так сильно его уважаю, что вряд ли посмела бы много ему сказать, а то ведь он бы сразу почувствовал мое восхищение и…

— И что, юная леди? Пожалуйста, договаривайте.

— Я хотела сказать: и мою любовь. Ну и скажу, ведь он человек немолодой, а как не любить того, кто храбр и добродетелен.

Какой искренней, какой симпатичной выглядела та, что произнесла эти слова, — солнечный свет блестит в светлых волосах, черты лица нежные, глаза опущены долу. Сэр Джон был не из тщеславных, но и ему польстила похвала, произнесенная неведомой девушкой, и желание выяснить, кто она такая, удвоилось. Однако воспитание мешало ему спросить напрямую, как мешало и признаться в том, о чем она, похоже, не подозревала, а посему он решил оставить оба эти открытия на волю случая. Когда же она повернулась, якобы чтобы уйти, он протянул ей пышный букет из оранжерейных цветов, который держал в руке, и, галантно поклонившись, произнес:

— Позвольте от имени сэра Джона предложить вам этот скромный букетик, с благодарностью за ваше доброе мнение: уверяю вас, оно не полностью заслуженное, ибо я очень хорошо знаю хозяина Ковентри-хауса.

Мисс Мюир быстро подняла глаза, присмотрелась, потом опустила взгляд и, раскрасневшись, с запинкой произнесла:

— Я не знала… Прошу прощения… Вы слишком добры, сэр Джон.

Он рассмеялся, как мальчишка, и спросил:

— Почему вы называете меня «сэр Джон»? Откуда вам знать, что я не садовник и не дворецкий?

— Лица вашего я раньше не видела, однако никто, кроме вас, не сказал бы, что похвалы мои не заслужены, — проворковала мисс Мюир, по-прежнему во власти девического смущения.

— Ладно-ладно, будет об этом, и в следующий ваш визит давайте совершим формальные представления. Белла часто приводит своих друзей в Холл — я люблю общество молодежи.

— Я не из ее друзей. Я всего лишь гувернантка мисс Ковентри. — Мисс Мюир смиренно присела в реверансе. Манера сэра Джона слегка изменилась. Заметили бы это лишь немногие, но мисс Мюир мгновенно уловила перемену и закусила губу, почувствовав, как в душе всколыхнулась злоба. С непонятной гордостью, к которой примешивалось уважение, она приняла все еще предлагавшийся ей букет, ответила на прощальный поклон сэра Джона и зашагала прочь, оставив пожилого джентльмена гадать, где это миссис Ковентри нашла столь пикантную гувернанточку.

— Начало положено, и очень хорошее, — пробормотала она себе под нос, подходя к дому.

В зеленом загоне неподалеку щипал траву великолепный конь: он поднял голову и посмотрел на мисс Мюир испытующе, будто дожидаясь приветствия. Повинуясь внезапному наитию, она толкнула воротца и, сорвав пучок клевера, пригласила коня угоститься. Он явно никогда не видел, чтобы дама вела себя подобным образом, и помчался по кругу с очевидным намерением напугать незваную гостью.

— А, понятно, — сказала она, негромко рассмеявшись. — Я тебе не хозяйка, вот ты и бунтуешь. Но я покорю тебя, строптивый красавец.

Она присела на траву и принялась срывать маргаритки, беззаботно напевая и как бы не замечая сердитых прыжков. Конь постепенно подобрался поближе, принюхался, с любопытством ее осмотрел. Она будто и не видела — плела венок и напевала, точно в полном одиночестве. Тем самым она раздразнила избалованного скакуна: он медленно приближался и наконец, опустив голову, понюхал ее миниатюрную ножку, взял губами краешек платья. Тогда она протянула ему клевер, ласково приговаривая и воркуя, пока конь — не сразу и после многочисленных ужимок — не позволил ей погладить лоснящуюся шею и гриву.

Дивное это было зрелище — грациозная фигурка на траве и норовистый конь, склонивший гордую голову к женской руке. Эдвард Ковентри, наблюдавший всю сцену от начала до конца, не выдержал и, перескочив через изгородь, присоединился к ним, произнеся со смесью восхищения и изумления в словах и во взоре:

— Доброе утро, мисс Мюир. Если бы я сам не стал свидетелем вашего мастерства и отваги, я здорово бы за вас испугался. Гектор у нас дикий, своевольный и искалечил не одного грума, пытавшегося его усмирить.

— Доброе утро, мистер Ковентри. Не наговаривайте на это благородное существо, которое не обмануло моей в него веры. Ваши грумы просто не смогли завоевать его сердце, а только так можно подчинить его дух, не сломив.

С этими словами мисс Мюир поднялась и осталась стоять, положив руку Гектору на шею, он же жевал траву, которую она собрала в подол платья.

— Вы знаете какую-то тайну, и Гектор теперь ваш навеки, хотя до сих пор отказывался дружить с кем бы то ни было, кроме хозяина. Отдадите ему ежедневное лакомство? Я всегда приношу ему хлеб и играю с ним перед завтраком.

— Так вы не ревнуете? — И она обратила к нему взгляд столь светлый и проникновенный, что молодой человек изумился, как это он раньше не заметил красоты ее глаз.

— Ничуть. Ласкайте его, сколько вздумается, ему только полезно. Он у нас одиночка, других лошадей презирает и живет один, как и его хозяин. — Последние слова он произнес, обращаясь скорее к самому себе.

— Один, в таком-то счастливом доме, мистер Ковентри? — И она устремила на него мягкий и сочувственный взгляд сияющих глаз.

— Это прозвучало неблагодарно, и ради Беллы я готов взять свои слова обратно. Но вы же понимаете: доля младшего сына зависит только от его собственных поступков, а мне пока не представилось случая ничего совершить.

— Младшего сына! А я подумала… Прошу меня простить. — Мисс Мюир осеклась, будто бы вспомнив, что не имеет права задавать вопросы.

Эдвард улыбнулся и откровенно ответил:

— Со мной можете не чиниться. Вы, вероятно, приняли меня за наследника. А за кого вы вчера приняли моего брата?

— За некоего гостя, поклонника мисс Бофор. Имени его я не расслышала, да и смотрела на него мало, вот и не смогла сообразить, кто он такой. Я видела лишь вашу добрейшую мать, очаровательную сестрицу и…

Тут она умолкла и бросила на молодого человека смущенно-благодарный взгляд, завершивший фразу лучше всяких слов. Он в свой двадцать один год еще оставался мальчишкой, и, когда ее выразительные глаза поймали этот взгляд и скромно потупились, смуглые щеки его слегка зарделись.

— Да уж, Белла у нас очень славная, ее все любят. Уверен, что вы с ней поладите, она, право же, настоящая душенька. Матушкино нездоровье и Беллины усердные заботы помешали сестре получить должное образование. Через год, когда мы переедем в город, придет пора выводить ее в свет, и она, понимаете ли, должна подготовиться к этому важному событию, — добавил он, выбрав самую безопасную тему.

— Я сделаю все, что в моих силах. Кстати, мне пора к ней отправляться, а не прохлаждаться здесь, в саду. Но после болезни и заточения на сельском воздухе так хорошо, что удовольствие заставляет забыть о долге. Пожалуйста, одергивайте меня, если я буду пренебрегать своими обязанностями, мистер Ковентри.

— Это не мое имя, а Джеральда. А я здесь всего лишь мистер Нед, — сообщил он, когда они вместе шагали к дому, Гектор же шел следом вдоль изгороди и провожал их звонким ржанием.

Белла выбежала им навстречу и, судя по сердечности ее приветствия, уже решила для себя, что полюбит мисс Мюир всей душой.

— Какой дивный букет! Я так и не научилась подбирать цветы, и это очень досадно, потому что маман их ужасно любит, но сама собирать не в силах. У вас прекрасный вкус, — сказала Белла, рассматривая изящный букетик, который мисс Мюир сильно усовершенствовала, добавив длинные стебли трав, нежный папоротник и благоуханные дикие цветы к экзотической композиции сэра Джона.

Мисс Мюир вложила букет Белле в руку и любезно произнесла:

— Тогда отнесите их своей матушке и спросите, позволит ли она ежедневно составлять для нее букетик, мне возможность ее порадовать доставит несказанное удовольствие.

— Ах, какая у вас добрая душа! Конечно, она порадуется. Отнесу прямо сейчас, пока на них не высохла роса. — И Белла упорхнула, спеша передать несчастной больной и цветы, и добрые слова.

Эдвард остановился поговорить с садовником, так что по ступеням мисс Мюир поднималась в одиночестве. Длинный холл был украшен портретами, и, медленно прохаживаясь вдоль стен, гувернантка внимательно их рассматривала. Юное и прекрасное, но очень надменное женское лицо. Мисс Мюир тут же заподозрила, кто это, и решительно кивнула, словно увидела некую неожиданную возможность, которую ни за что не упустит. За спиной у нее раздался тихий шелест, она обернулась и, увидев Люсию, поклонилась, бросила еще один взгляд на картину и будто бы против воли произнесла:

— Какая прекрасная работа! Позвольте узнать, мисс Бофор, это кто-то из ваших предков?

— Это портрет моей матери, — прозвучал ответ, причем голос стал мягче обычного, а в брошенном на картину взгляде сквозила нежность.

— А, я могла бы и сама догадаться по сходству, но вчера почти не успела вас разглядеть. Простите мне мои вольности: просто леди Сидни отнеслась ко мне как к другу, и я забыла о своем положении. Позвольте, пожалуйста.

С этими словами мисс Мюир нагнулась и подняла платок, который выронила Люсия, причем с выражением крайнего смирения, тронувшего сердце ее собеседницы; оно отличалось не только гордыней, но и великодушием.

— Благодарю вас. Вы лучше себя чувствуете? — любезно поинтересовалась Люсия. И, получив положительный ответ, продолжила, не переставая прохаживаться: — Я покажу вам утреннюю столовую, раз уж Белла еще не готова. Мы завтракаем безо всяких церемоний, ибо тетя по утрам никогда не спускается, а кузены и кузины встают в разное время. Вы можете завтракать, когда вам заблагорассудится — не надо нас ждать, если вы привыкли просыпаться рано.

Не успели они сесть за стол, как появились Белла и Эдвард; мисс Мюир смиренно завтракала, чувствуя крайнее удовлетворение от утренних успехов. Нед рассказал о ее достижениях в загоне у Гектора, Белла передала благодарность матери за цветы, а Люсия с вполне простительным тщеславием несколько раз упомянула, что гувернантка сравнила ее с красавицей-матерью, взглядом выразив равное восхищение и живой женщиной, и изображенной. Все по доброте душевной старались, чтобы изнуренная девушка почувствовала себя как дома, и сердечность их, казалось, согрела ей душу, она перестала стесняться, довольно скоро от ее грусти и робости не осталось и следа, и она принялась развлекать их веселыми историями из своей парижской жизни, рассказами про путешествия в Россию, когда она была гувернанткой в семье князя Ермадова, и всевозможными остроумными историями, она сумела так всех позабавить и заинтересовать, что они долго не расходились после окончания трапезы. В середине одного увлекательного приключения вошел Ковентри, лениво кивнул, приподнял брови, будто удивленный присутствием гувернантки, и уселся завтракать с таким видом, словно скука следующего дня уже овладела им. Мисс Мюир оборвала рассказ на полуслове, и никакими увещеваниями не удалось заставить ее продолжать.

— Если хотите, я продолжу в другой раз. А теперь нам с мисс Беллой пора за книги.

И она вышла из столовой, а вслед за ней и ученица. Гувернантка будто бы и не заметила молодого хозяина дома, разве что воспитанно поклонилась в ответ на его небрежный кивок.

— Экая милосердная! Только я в дверь, она за дверь, не делает мою жизнь невыносимой и не маячит перед глазами. К какому разряду она принадлежит — к ханжам, меланхоликам, романтикам или выскочкам, Нед? — спросил Джеральд, медленно потягивая кофе, впрочем, медленно он делал все, за что брался.

— Ни к одному. Изумительная молодая дама. Видел бы ты, как она нынче утром укротила Гектора! — И Нед пересказал с самого начала.

— Недурная уловка, — ответствовал Ковентри. — Похоже, она не только энергична, но еще и наблюдательна: подметила твою главную слабость и тут же за нее ухватилась. Сперва приручила лошадь, а там и хозяина. Забавно будет наблюдать за игрой, вот только на меня ляжет неприятная обязанность поставить вам обоим мат, если окажется, что дело серьезно.

— Что до меня, можешь не бояться, старина. Вообще-то дурно думать о безобидной девушке ниже моего достоинства, в противном случае я бы сказал, что ты куда более завидная добыча, и посоветовал бы тебе следить за собственным сердцем, если оно вообще у тебя есть, в чем я отнюдь не уверен.

— Я и сам в этом часто сомневаюсь, да и вообще боюсь, что эта юная шотландка не отыщет его ни у одного из нас. А как она вашей милости? — обратился Ковентри к сидевшей с ним рядом кузине.

— Симпатичнее, чем я думала. Она хорошо воспитана, знает свое место и умеет позабавить общество, когда хочет. Давно я не слышала таких остроумных историй. Тебя ведь, наверное, наш смех разбудил? — предположила Люсия.

— Да. И теперь в качестве искупления придется вам пересказать несколько этих остроумных историй.

— Не получится. Ибо вся соль в ее выговоре и шарме, — возразил Нед. — Пришел бы ты на десять минут позже! А так твое появление лишило нас самого интересного рассказа.

— А чего ей было не продолжить? — осведомился Ковентри с проблеском любопытства.

— Ты забываешь, что она вчера слышала наш разговор и, видимо, считает, что, по твоему мнению, невероятно скучна. У нее есть гордость, и таких речей женщины не забывают, — откликнулась Люсия.

— И не прощают, полагаю. Ну, придется мне потерпеть ее неудовольствие. Она меня слегка заинтересовала, по большей части в связи с Сидни, причем не то чтобы я рассчитывал что-то у нее выведать, поскольку женщины с таким ртом никогда не признаются и не исповедуются. Тем не менее занятно будет узнать, чем она его очаровала, а он, вне всякого сомнения, был кем-то очарован, причем не дамой из высшего общества. Ты что-то про это слышал, Нед? — спросил Джеральд.

— Мне не по душе сплетни и скандалы, я никогда не прислушиваюсь. — И с этими словами Эдвард вышел из комнаты.

Через минуту Люсию позвала экономка, и Ковентри остался в обществе, противном ему сильнее любого другого, а именно — в своем собственном. Входя, он успел услышать часть истории, которую рассказывала мисс Мюир, и она так раззадорила его любопытство, что теперь он сидел и гадал, чем могло кончиться дело: крайне досадно, что концовка так и не прозвучала.

«И почему она сбежала, когда я вошел? — размышлял Джеральд. — Если умеет развлекать, пусть использует свои умения, поскольку здесь, не стану отрицать, невыносимо скучно, несмотря на присутствие Люсии. Так, а это что?»

До него донесся звучный приятный голос — кто-то пел прелестную итальянскую арию, причем с выразительностью, украшавшей ее вдвое. Ковентри открыл стеклянную дверь и вышел на залитую солнцем террасу, где, прогуливаясь, слушал с наслаждением знатока. За первой арией зазвучали другие, он прохаживался и внимал, позабыв про усталость и хандру. Когда закончилась особенно обворожительная мелодия, он, не удержавшись, зааплодировал. На миг показалось лицо мисс Мюир, потом исчезло, и музыка смолкла, хотя Ковентри довольно долго никуда не уходил в надежде вновь услышать тот же голос. Дело в том, что музыка была единственной вещью, которая никогда его не утомляла, но ни Люсия, ни Белла не обладали достаточным талантом, чтобы его заворожить. Целый час он слонялся по террасе и по лужайке и грелся на солнышке — леность мешала ему искать общества или занятия. Наконец вышла Белла со шляпкой в руке и едва не споткнулась о брата, лежавшего на траве.

— Ах ты, лентяй, все это время так здесь и прохлаждался? — спросила она, глядя на него сверху вниз.

— Нет, я был очень занят. Подойди, расскажи, поладила ли ты с маленькой драконшей.

— Еще как. Она отправила меня пробежаться после урока французского, а потом у нас будет рисование, так что я побегу.

— Жарковато, чтобы бегать. Сядь и развлеки брошенного братца, у которого уже целый час никакой иной компании, кроме пчел и ящериц.

С этими словами он потянул ее вниз, и Белла повиновалась. Дело в том, что он, несмотря на праздность, был в доме человеком, которого слушались все, даже и не помышляя в чем-то ему отказать.

— Ну и чем вы занимались? Забивали тебе головку всяким изысканным вздором?

— Нет, мне было очень интересно. Джин такая занимательная, такая умная и добрая! Она не стала мне докучать дурацкой грамматикой, просто прелестно заговорила по-французски, что я очень многое усвоила, а еще язык мне понравился — вот уж не думала, ведь учить его с Люсией было скучно!

— И о чем вы говорили?

— Обо всем на свете. Она задавала вопросы, я отвечала, она меня поправляла.

— Вопросы про наши дела, полагаю?

— Ни единого. Наши дела в ее глазах не стоят ни одного сантима. Я сама подумала, что ей будет интересно узнать, кто мы и что, поэтому рассказала про папину внезапную смерть, про дядю Джона, про тебя и Неда. Но на середине рассказа она заметила, спокойно, как всегда: «Ты слишком вдаешься в семейные дела, дорогая. Негоже так свободно их обсуждать с чужими. Давай поменяем тему».