Эхо северных скал

– И за мужем-декабристом в Сибирь, – подсказал Шелестов.

– Да, и это, – с нажимом ответил Белецкий. – Хотя я чувствую некоторую иронию в ваших словах.

– Ирония заключается в самой ситуации, которая складывается. Вы отправитесь в лагерь. И это как минимум. И после окончания срока, я думаю, попадете на поселение. И ей за вами уже никак не пойти.

– Маргарита и Татьяна в безопасности, и мне теперь ничего не страшно, – спокойно ответил Белецкий. – Я не смогу к ним присоединиться, но это можно пережить. Для меня главное, что они будут жить. Но я не пойму, к чему вы затеяли этот разговор? Насколько я догадался, вы тоже имеете отношение к НКВД? Или вас тоже интересует судьба фамильных драгоценностей Белецких?

– Ну, знаете, вы тут всех подозреваете невесть в чем! – возмутился Шелестов. – Но даже если и так, то ведь страна ведет войну, нужны средства. Каждый гражданин своей страны готов отдать последнее, а вы делаете из своего фамильного золота тайну мадридского двора.

– Значит, я прав, – хрипло и как-то обреченно рассмеялся Белецкий. – И вы туда же. Один уехал, второй принялся меня обрабатывать. А так хорошо начали с заботой о моей семье. Сердобольные!

– Литвяк уехал на аэродром договариваться о самолете, чтобы отправить вас в Архангельск.

– Ваш Литвяк уехал в рыбацкий поселок, откуда родом мой боевой товарищ, матрос Никифор Бугров, – холодно ответил арестованный.

– Ладно, плевать мне на ваше золото, – грубо сказал Шелестов. – И куда там поехал Литвяк, мне тоже глубоко плевать. Сколько его там у вас в тайниках? Ну, может быть, хватит на один самолет или на пару танков. Это все капля в море для страны, можете не переживать за свои драгоценности. Я хотел с вами говорить совершенно о другом. И этот разговор более ценный и для меня, и для Родины. Надеюсь, и для вашей Родины, а не только для моей. Ведь вы же должны сочувствовать своему народу, который сражается с агрессором и несет огромные жертвы? Или вы списали этот народ из своих внутренних ценностей, как предавший ваши монархические идеалы?

– Нет у меня никаких идеалов, – медленно и равнодушно отозвался Белецкий. – Умерли они, и я умер вместе с ними. Я никогда не считал возможным воевать со своим народом. Что свершилось, то и свершилось с этой вашей революцией. Кто хотел, те сражались с вашей властью, я просто отошел в сторону и принял все таким как есть. Принцип простой. Живи здесь, а если не нравится, то уезжай. Я не смог уехать тогда, но я смог отправить за границу семью. Террор против бывших офицеров был слишком откровенным, мы прятались все эти годы, скрывая свое происхождение и свои личности.

– Значит, если враг вашей Родины скажет вам, что поможет все вернуть, то вы станете помогать врагу, выступая против своего же народа?

– Софистика! Зачем вы навязываете мне свое мнение и свои взгляды, свою интерпретацию происходящего? Этого я не говорил и даже не имел в виду. Враг моей Родины он и мой враг, независимо от того, кто сейчас стоит у власти. Только прошу видеть разницу вот в чем: считать кого-то врагом и идти на борьбу с ним – это разные вещи. Есть вопросы морального качества, а есть чисто физического. К чему вы завели этот разговор? Хотите в душу мне влезть. Умерла она, умерла.

– Хотите честного ответа? – спросил Шелестов.

– Мне все равно, будете вы отвечать или нет, честно или нечестно.

– Хорошо, тогда я просто отвечу вам, и вы знаете, что этот ответ честный. Мне наплевать на то, что у вас в душе, потому что вы чуждый всем нам человек, всем нам, кто сражается за Родину, у кого душа за нее болит и кто готов отдать за Родину жизнь. Мне наплевать, что в душе у человека, который в трудную минуту, имея боевой опыт, знания, готов бросить Родину, сбежать. А разговариваю я с вами потому, что мне важно знать, замечали ли вы признаки того, что немецкие субмарины заходят в наши полярные воды? Вы человек военный, флотский офицер, вы могли такие признаки заметить.

– Прошу мой ответ считать тоже честным, – не задумываясь, ответил Белецкий. – Сам я всплытия немецких лодок не видел, перископов на поверхности тоже не видел. Я даже не думал, что они могут здесь появляться. По разговорам рыбаков судить трудно. Не любят они попусту болтать, кому что померещилось. Рассказывали, что видели китов. Допускаю, что при определенных условиях люди, не имеющие технических знаний и военного морского опыта, могли перепутать лодку с китом.

– Интересно, а вам мои подозрения насчет германских субмарин не кажутся чушью?

– Не кажутся, – подумав, ответил Белецкий.

Нарты бежали хорошо. Человеку, не знакомому с устройством этого вида транспорта местного населения, трудно представить, что эти легкие, но прочные ненецкие санки легко скользят и по снегу, и по траве, и по открытому грунту. А все потому, что полозья подбиты снизу оленьей шкурой. И не просто подбиты. Шкура крепится таким образом, чтобы волосы на ней были направлены назад.

Игнею было лет сорок. Был он улыбчивым и общительным человеком. А имя его было не чем иным, как произносимое ненцами русское имя Игнат. И по-русски он говорил хорошо, и вообще в своем стойбище он был одним из самых грамотных мужчин. Умел даже на мотоцикле ездить. Но с мотоциклами и другой техникой в тундре морока, поэтому лучше оленьей упряжки в тундре транспорта нет. Оленя заправлять не надо, он сам себе корм найдет. И домой сам привезет, если хозяин уснет или еще по какой-то иной причине не сможет управлять нартами.

– Расскажи еще раз, Игней, – попросил Буторин. – Как ты понял, что это не кит лежит на мелководье.

Виктор слышал рассказ ненца уже дважды. Сначала на бегу, потом он расспросил его основательно. И хотя охотник рассказал об увиденном довольно подробно, сейчас Буторин расспрашивал его снова. Это был один из способов убедиться, что все виденное не плод фантазии, а именно набор реальных фактов. Человек по прошествии времени сам начинает сомневаться во всех подробностях, которые видел. Часто ссылаясь на свою эмоциональность, радость или страх. Ситуации бывают разные. И тут главное понять, приукрасил Игней картину или, наоборот, о многом умолчал, сомневаясь, так ли все было.

– Олени далеко были, пешком к берегу шел. Песец чуткий, к нему так просто не подойдешь. Он оленей чувствует издалека. Шел, слушал, смотрел. Часто садился на корточки и прислушивался, присматривался.

Буторин не торопил охотника. Пусть рассказывает, пусть даже с такими деталями, которые ему кажутся важными. Ехать им еще не один час, так лучше потратить это время с пользой. А Игней говорил неторопливо, как будто снова в голове представлял, как все было в тот день.

– К берегу вышел, на вершину скалы поднялся и лег там. Сверху все хорошо видно. Курить хотелось, но нельзя. Иначе песца спугнешь. На берег смотрел, на скалы. Каждое движение глаз видит, где что шевельнется, где птица взлетит. Вот лодку и не сразу заметил. В море не смотрел. А потом увидел и испугался. Большая, как кит, только на спине горбом башенка. Ну, я тебе же рисовал ее?

– Да, рисовал, хорошо рисовал, – кивнул Буторин. – Ты рассказывай дальше.

– Старики всегда говорили, учили, когда не знаешь, что делать – не делай ничего. Лежал, не шевелился, смотрел. И хорошо, что не шевелился. Внизу слева вдруг человек пять из-за камней вышли. Чужие, сразу понял и по одежде, и по всему остальному. Чужие люди, плохие люди. Они на руках из камней лодку вынесли, на воду спустили, забрались в нее и к своему «киту» поплыли. Без мотора, веслами гребли. Потом причалили, поднялись и лодку подняли. И «кит» пошел в море. Я еще долго лежал, ждал, нет ли других плохих людей на берегу. Не было. И песец ушел. Вспугнули. Плохая была охота.

– Еще раз расскажи, какое было оружие у плохих людей, – предложил Буторин. – И почему ты решил, что это оружие?

– Ты, Виктор, любишь задавать вопросы, – рассмеялся охотник. – Ты любишь задавать странные вопросы.

– Давай, не юли! – расхохотался Буторин. – Работа у меня такая – странные вопросы задавать. Люди разные, спрашивать надо по-разному. Так что ты мне еще про оружие расскажешь?

– Ну что может нести мужчина, когда идет война? Оружие. Если нехороший человек пристал к чужому берегу, он пойдет на берег без оружия? А оружие всегда железное. Что нож, что ружье, что наконечник гарпуна. Железо твердое, оно убивает. У них было железное оружие, оно похоже на ружье, только короткое. Я понял, почему короткое. Они в своей лодке под водой плавают, под крышей сидят, там с карабином не развернуться. Короткие у них ружья и две рукоятки, чтобы удобно было держать. И приклад был, только он железный и сложен. А если его разложить, то можно целиться как из настоящего ружья.

– Хорошо, убедил, – кивнул Буторин. – Теперь остался вопрос, а что они там делали, зачем высаживались. Ну, с этим разберемся на месте.

Наконец, Игней махнул рукой в сторону скал, видневшихся на берегу. По его словам, за скалами глубокая бухта, далеко вдающаяся из моря в этот берег. Раньше, лет десять назад, здесь были огромные птичьи базары, летом здесь гнездилось много птиц, но потом сюда повадились песцы, и птиц стало меньше. А несколько холодных лет привели к тому, что птицы перестали здесь вить гнезда в таком большом количестве, как раньше.

Буторин велел своему спутнику остаться внизу с оленями, а сам стал подниматься на скалы в том месте, где поднимался сам охотник, когда увидел немцев.

Море было пустынным, насколько хватало глаз. Залив был узким и длинным, с почти отвесными скалами по бокам. А ведь тут можно спрятать и две, и три субмарины, если натянуть маскировочные сети. Если глубины у самых скал, конечно, позволяют. И берег в этой части залива пологий с мелким щебнем. Удобный для высадки людей и, самое главное, для разгрузки. Но что тут делали немцы? Изучали берег?

Буторин поднес к глазам бинокль и посмотрел вниз. А это что такое? Два ряда деревянного толстого бруса спускались от скал и чуть не доходили до воды. Любопытно! По этим брусьям можно катить тачку с грузом. Хотя слишком узкий брус. А может, это заготовка для прокладки рельсовой дороги, чтобы катить маленькие вагонетки? Черт, да на этом брусе можно смонтировать конвейерную ленту. Как вариант! Виктор нахмурился и стал искать глазами удобный путь для спуска к берегу. Здесь, где он лежал на скалах, спуститься было нельзя, слишком отвесная стена. Придется идти назад и искать проход к берегу снизу.

Буторин махнул рукой Игнею и стал обходить скалы, привычно повесив автомат на плечо. Из-за ветра и шелеста камней на легкой волне у берега Виктор не сразу услышал посторонние звуки. Обойдя большой выступ скалы, Буторин глянул на пустынный берег с двумя рядами странных деревянных балок. Чтобы осмотреть эти конструкции и подойти к воде, ему нужно было спрыгнуть вниз с высоты всего метра в полтора. И ничто не вызывало опасений. Сняв с плеча автомат, оперативник спрыгнул, и тут же его глаза встретились с глазами человека, неожиданно появившегося в двух десятках метров от него.

То, что это был немец, стало ясно не только по «шмайсеру», висевшему на его плече. Рыжеволосый мужчина лет тридцати был одет в немецкую флотскую куртку с германским орлом над нагрудным карманом, а на голове у него красовалась серая вязаная шерстяная шапочка. Буторин опередил немца буквально на секунду, потому что тому нужно было снимать автомат с плеча. Виктор же держал свое оружие в руке. Немец успел крикнуть только короткое «halt», как Буторин свалил его короткой очередью.

Яснее ясного было то, что немец тут не один. А сколько их? Двое, трое, десяток, два десятка? Берег пустынный, можно добежать до противоположной стороны, до других скал, но если есть и другие немцы, то его срежут очередью через несколько секунд. Нужен какой-то маневр, какой-то хитрый ход! Эти мысли пронеслись в голове Буторина за долю секунды, пока его противник еще падал на землю. И в ту же секунду Виктор бросился вправо, там был небольшой выступ скалы, за которым можно хоть на какое-то время спрятаться. Нужно хоть на пару секунд сделать так, чтобы его не сразу увидели. И Буторин запрыгнул на камень, вжался в стену, держа наготове автомат и глядя вправо, туда, откуда могут и должны были показаться враги.

Их было пятеро. Они выскочили из-за скалы и рассыпались, поводя стволами автоматов в разные стороны, готовые стрелять и убивать. Но противника не было, никто не нападал. Один моряк присел на корточки возле убитого товарища и приложил пальцы к его шее, нащупывая пульс. Учитывая, что он не мог мгновенно открыть огонь, занятый телом убитого, против Буторина реальных противников было четверо. И они находились чуть ниже него и под его прицелом все, на расстоянии метров пяти или десяти друг от друга. Другого такого шанса уничтожить немцев не будет. Это Виктор понял. И пока немцы, присев на одно колено, целились в скалы вокруг, ожидая атаки, оперативник решил действовать.

Пять пуль он истратил, в магазине осталось двадцать пять патронов. Если стрелять короткими очередями по три-четыре патрона, можно выпустить всего пять очередей. И не факт, что у него будет возможность сменить опустевший магазин в автомате на полный. Даже толком прицелиться возможности у Буторина не было. Любое движение его тела привлечет внимание немцев, и они тут же откроют по нему огонь.

Вскинув автомат к плечу, Виктор двумя короткими очередями свалил двух моряков, успел дать третью очередь в следующего, который уже поворачивался на звук выстрелов, и прыгнул вниз. «Кажется, я третьего ранил, – успел подумать оперативник, перекатываясь по земле после падения. – Значит, еще двое». И заорав что есть мочи слово «граната», которое на немецком звучит примерно так же и подействует на психику врага, он швырнул камень. Пара секунд замешательства, пока моряки поняли, что это не граната, дали Буторину возможность дать еще две очереди, убив одного и тяжело ранив другого немца.

Три трупа, один немец корчился на земле, зажимая руками живот, и еще один с окровавленным плечом отползал. Буторин не выстрелил, думая о том, как взять этого немца, как его перевязать и довести до своих, чтобы допросить. Сам он немецкого не знал, и допрашивать фашиста бесполезно. Но тут откуда-то сбоку раздался выстрел, и раненый немец опрокинулся на спину, а из его рта ручьем потекла кровь. Виктор сразу отшатнулся к скале, выставив автомат.

Кто стрелял, почему? Друг? Откуда здесь друг, а если не друг, а скорее враг, который застрелил раненого, чтобы тот не попал в руки врага. Если друг, то почему не выбегает с радостным лицом? Что за чертовщина? Буторин разозлился. Чудом удалось спастись в дурацкой опасной ситуации и снова оказаться в еще более непонятной и еще более дурацкой ситуации. Он собрался крикнуть, чтобы тот, кто застрелил раненого, выходил и не боялся, но тут взгляд скользнул по морю, и Буторин замер с вытаращенными глазами. У самого входа в бухту стояла подлодка в полупогруженном состоянии. Даже без бинокля на расстоянии каких-то пятисот-шестисот метров он видел, что на рубке субмарины поворачивается ствол крупнокалиберного пулемета. Поворачивается в сторону берега. Сколько уже лодка стоит здесь, когда она всплыла или вошла только что? Они на подлодке поняли, что их моряки на берегу все перебиты? Наверняка в бинокль все видно! И сейчас Буторин будет отличной мишенью на открытом берегу. И тот, кто застрелил раненого, тоже отличная мишень.

Виктор бросился на камни в самый последний момент, когда пулеметная очередь прошла над его головой по каменной стене. С визгом рикошетили пули, на голову летели острые осколки камня и пыль. Вскочив, Буторин что есть сил бросился влево, перекатился, намереваясь следующим броском добраться до каменной гряды, которая его хоть как-то укроет от пуль. Но в этот момент очередь прошла как раз левее него, точно там, куда он только хотел перекатиться. В лицо полетели осколки, Буторин невольно отпрянул и откатился в сторону. Он чувствовал себя мишенью в тире. Сейчас пулеметчик пристреляется и тогда… Грохот очередей раздался рядом справа. Совсем рядом, но Буторин не видел того, кто стрелял по лодке с берега, и его позиции. А там, у самого борта подводной лодки, по воде пробежали большие фонтанчики.

Пулеметную дуэль Виктор видел вот так близко впервые. Два крупнокалиберных пулемета: один на рубке подводной лодки в пятистах метрах от берега, второй на берегу, где-то среди камней. Но теперь пулемет с лодки оставил в покое Буторина и сосредоточил свой огонь на другом противнике. Очередь, еще очередь с лодки, и в ответ начал бить длинными очередями пулемет из скал. Снова запрыгали по воде фонтанчики, Буторин мысленно крикнул неизвестному пулеметчику, чтобы тот взял выше, сместил прицел. Но лодка уже пошла прочь из бухты. Еще несколько минут, и она исчезла, а вдали послышались характерные «вздохи» и плеск: немецкая субмарина стала погружаться.

Буторин поднялся, держа наготове автомат, хотя в магазине осталось всего несколько патронов. Он хотел крикнуть, позвать того, кто там за уступом скалы сейчас вел бой с немецкой подлодкой. Но на берегу стояла тишина, нарушаемая только шелестом прибрежной волны. Неужели… Буторин нахмурился и поспешно двинулся вперед. За уступом оказалась довольно вместительная пещера. И, судя по всему, недавно основательно расширенная и расчищенная. У самого края на выходе стоял крупнокалиберный пулемет на треноге, а возле него на патронном ящике сидела молодая женщина в брезентовой рыбацкой куртке, башмаках и высоких полосатых шерстяных норвежских гетрах.

– Витя! Ты… – голос женщины, громкий и резкий, вдруг стал совсем тихим. Она жалобно улыбнулась и добавила: – А меня ноги совсем не держат.

Глава 5

На ухабах и на камнях расшатанный кузов полуторки стонал и скрипел. Двигатель завывал, но Тимофеевна только белозубо улыбалась и подмигивала.

– Ничего, Боря, не боись. Моя таратайка всю тундру обегала. Выдюжит!

Коган усмехался, старясь одновременно держаться руками за приборную панель и не выронить автомат. Эта немолодая полная женщина с увесистой грудью ловко управлялась с баранкой своего грузовичка. Ни старенькая промасленная фуфайка, ни платок, который то и дело сбивался на ее голове, ни кирзовые сапоги на два размера больше ее ноги – ничто ее не смущало, не омрачало ее лица. Улыбчивая, задорная, она как будто любила весь мир. Но только Борис прекрасно знал, что все это видимость, что не показывает женщина того, что у нее внутри. А у нее полгода назад погиб на фронте муж. Двое детей на ее руках, причем младшая не ходит, какие-то проблемы с ножками у девочки. А тут еще сестра умерла от тифа, и свалился на плечи Тимофевны еще и пятилетний племянник.

«Эх, бабы, бабоньки, – думал Коган, глядя на каменистую зеленую тундру, расстилавшуюся перед ним. – Во все века вы тянули на себе дом и тыл семьи, пока мужики воевали, обороняли землю русскую от врага. И ведь вытягивали, справлялись. Нет на свете никого сильнее русской бабы».

Тимофевна крутила баранку и рассуждала, как умела, о смысле жизни. Ничего нового в ее словах и суждениях Коган не услышал. Но сам факт, что эта работящая, малограмотная простая женщина из глубинки так мудро расставляет все приоритеты, заставлял слушать с большим вниманием и удовольствием.

– Вот все говорят, что бога нет, бога нет, – говорила Тимофеевна. – Церкви разрушают. Я не осуждаю, нашему правительству и партии виднее. Они поумнее нас головы имеют. Но я вот тебе скажу свое, Боря! Человеку веру надо оставить все равно. Не может человек без веры. Во что-то верить надо обязательно. Ведь почему он к богу бежит? Потому что верить больше не во что. Это ж как за соломинку хвататься. А вот когда есть вера в людей, тебя окружающих, в народ наш весь дружный, вера в то, что в войне этой проклятой победим, что детей все равно поднимем и в люди выведем, тогда и жить легче. И вроде как сил прибавляется, и отчаяние отходит куда-то, как и не видел его.

Женщина говорила, рассуждала, приводила простые и не очень убедительные доводы, а Коган думал, что она сил ищет в себе самой, потому что негде ей их брать. Вера в людей, которые тебя окружают? Это хорошо, но когда все вокруг голодные, несчастные, когда война всех обделила счастьем и принесла только горе, то где брать силы и желание жить и бороться? Ненависть к врагу? Да, она помогает на фронте, помогает себя не щадить. Но если не говорить о крайностях? Не о войне, не о природных катаклизмах, не о тех ситуациях, когда человек стремится просто выжить? Тогда что человека толкает к богу?

«Нет, милая, – задумчиво глядя через стекло на тундру, думал Борис. – Не крайности приводят человека к богу, ни та ситуация, когда больше идти некуда. К богу ведет любовь к людям, ко всему миру, доброта и желание дарить тепло, заботу и доброту всем окружающим. Ведь какая основная заповедь в христианстве, в иудаизме, в исламе – любить ближнего так, как хочешь, чтобы он любил тебя. Когда нет в тебе ненависти, злобы, зависти, тогда и остается чистое доброе, а это и есть бог в тебе. И тогда ты находишь отголоски этой любви в других людях, в природе, в пении птиц и свете солнца, тогда тебе просто и легко жить и смерть встречать легко потому, что она еще не конец мирозданию. Но как трудно думать об этом и так рассуждать, когда ты встречаешься с врагами, когда тебя переполняет ненависть. Вот она самая сильная борьба в человеке: убивать и не стать убийцей, ненавидеть врага и не стать человеконенавистником, уметь прощать предавшего тебя, не отвечать подлостью, сделавшему тебе подлость. Да, умом все это понимать и следовать этому можно, но это должно быть внутри тебя, в сердце твоем, в душе. А вот взрастить эти зерна в себе порой трудно». Хотя, конечно, много случаев знал Коган, когда к вере человека приводили переживания, огромное горе, сильные потрясения.

Выстрел хлестнул по тундре так неожиданно, что Тимофеевна дернула руль, и машина сделала зигзаг на накатанной дороге. Женщина даже не поняла, что это был за резкий хлесткий звук, но Борис сразу догадался и, сжав в руке автомат, стал вглядываться вперед. Снова выстрел, потом два выстрела потише, видимо, пистолетных, потом снова два ружейных выстрела.

– Это что ж такое-то? – не выдержала водитель, поглядывая на своего пассажира. – Стреляет, что ли, кто-то? Никак охотники?

– Может, и охотники, – с сомнением ответил Коган. Он вполне мог отличить на слух выстрел из охотничьего ружья и боевой винтовки или карабина. – Только охотиться у вас тут, я думаю, не на кого. Разве что на зайцев.

Машина объехала большой каменистый холм, и на равнине Коган сразу увидел крытую брезентом полуторку, которая стояла, завалившись на одну сторону. Из-под капота тянуло дымом или паром. Мелькнула фигура красноармейца с винтовкой и сразу исчезла.

– Это ж беда у них какая-то, вот они и палят, знак подают, может, услышит кто! – забеспокоилась Тимофеевна. – Никак солдатик там?

– Ты вот что, – хмуро глядя по сторонам, проговорил Коган, – как доедем вон до того камня, начинай постоянно подавать сигнал. Подъедешь – и поставь машину так, чтобы она у тебя оказалась между этой полуторкой и теми камнями справа. Поняла?

– Это ты что же… – не сообразила женщина, но Борис тут же пояснил:

– Напали на них, поняла! Стреляли они в кого-то, защищались. Может, раненые есть. Закрыть их надо. А стрелять в них могли только от тех камней. Теперь сообразила?

– Да кто же нападет-то! – с тревогой в голосе воскликнула водитель и прибавила газу. – Ах ты, беда какая!

Коган приоткрыл свою дверь, готовясь выпрыгнуть из машины. Он продолжал смотреть на камни, где мог кто-то укрыться, и на полуторку. Теперь он хорошо различил красноармейца в шинели и с винтовкой, видел, как тот стоял, опустившись на одно колено, за задним колесом машины и смотрел на приближающийся грузовичок. Тимофеевна начала, как и велел Борис, отчаянно сигналить. Выстрелов было больше не слышно. Почему? Тот, кто напал на машину, увидев людей, решил скрыться? Или посчитал, что всех убил? Или этот солдат застрелил нападавшего? «Разберемся, – хмуро подумал Борис. – Что-то шумно стало в последнее время в тундре! Ох, не случайно все это, ох, не случайно». И с этой мыслью в голове Коган прыгнул. Пробежав пару шагов по инерции за машиной, он поскользнулся на траве и упал. Перекатившись на всякий случай в сторону, чтобы не попасть под возможный выстрел, он пропустил мимо себя машину и перебежал влево к сломанной полуторке. Красноармеец с винтовкой продолжал стоять на одном колене, подозрительно посматривая то на незнакомца, то на камни неподалеку.

– Что случилось, браток? – Коган устроился у заднего колеса грузовичка и тоже стал смотреть на камни. – Оттуда стреляли?

– А ты откуда знаешь, что стреляли? – подозрительно посмотрел на незнакомца солдат.

– Знаешь, как по тундре винтовочные выстрелы разносятся, – усмехнулся Коган, доставая из кармана удостоверение и протягивая его красноармейцу. – А еще пару пистолетных выстрелов различил. Скорее, даже револьверных. Так? Было?

– Было! – со злостью ответил солдат, возвращая Борису удостоверение. – Вон оттуда он пулял, товарищ майор.

– Так, понятно, – кивнул Борис и спросил, не поворачивая головы: – Ты один? Кто с тобой в машине? Все целы?

– Водителя застрелили, – проворчал солдат. – Первая же пуля через лобовое стекло и в голову. Машина в промоину, экспедитор выскочить пытался и тоже пулю поймал.

– Экспедитор? – не понял Коган и бросил взгляд на машину.

Инкассаторы, что ли? Но выяснять такие подробности было не время. В любой момент снова могли раздаться выстрелы. Тимофеевна, ловко выбравшись из своей машины, пригибаясь, подбежала к Когану и встала за спиной красноармейца. Лицо женщины не было испуганным, очевидно, она многое повидала за эти годы, что шоферила в тундре.

– А чего ж дружок-то твой там один лежит, – спросила она. – Живой, что ль?

– Да живой, – нахмурился солдат. – В руку его. Перетянул ремнем, чтобы кровь не шла. А перевязать нечем.

– Эх вы! – усмехнулась Тимофеевна и, расстегивая ватник, приказала: – На меня не смотреть, неумехи.

Пока женщина снимала ватник, свитер и отрывала рукав от своей мужской нательной рубахи, Коган решил действовать. Один человек погиб, второй истекает кровью. Нужно что-то предпринимать, иначе случиться может все, что угодно. Самое главное, что не слышно звуков мотора. Значит, эти двое без средства передвижения. Может, оленья упряжка у них и есть, но они пока не трогались с места. Красноармеец увидел бы их, если бы стрелявшие в инкассатора попытались сбежать.

– Вот что, парень, – Борис поправил на голове шапку и намотал на кисть ремень автомата, чтобы оружие было в руке, как приклеенное. – Держи карабин наготове прикладом у плеча. Стреляй сразу, как только увидишь какое-то движение. Даже если ветерок кустик шевельнет, все равно стреляй. Прикроешь меня, а я перебежками двинусь к камням. Я эту скалу обойду справа, а ты им не давай высунуться, сколько бы их там ни было.

– Понял, да только их там не больше двух, – уверенно сказал солдат. – Вначале я и не понял, сколько человек стреляли, может, вдвоем, а может, и один. Но потом, когда я отсюда в них начал стрелять, то отвечал точно только один.

– У тебя опыт фронтовой есть? – поинтересовался Коган. – Хорошо различаешь, сколько человек ведут огонь?

– Фронтового нет. У меня батя охотником был. Я с ним много куда хаживал по малолетству. А потом здесь в конвойных войсках служил. Тут уже приходилось на другого зверя ходить, двуногого. Бегут из колоний уголовники, бывает, что и с оружием бегут, и отстреливаются, если им терять нечего. Они же знают, что если конвойного убили, оружием завладели, то мы живыми их брать не будем, вот до последнего и отстреливаются. Думаю, и эти тоже беглые. Машина им нужна была. Они ж не знали, что мы при оружии, а не просто пассажиры.

– Ну, давай, – удовлетворенно кивнул Коган.

Такому помощнику можно довериться. Этот прикроет, у этого есть нужный опыт. А от случайностей никто не застрахован.

Подняв автомат, Михаил дал короткую очередь по верхней кромке камней на вершине каменного нагромождения этой высотки, а потом бросился вперед. И пробежав десяток метров, упал на землю и сразу откатился в сторону, прикрываясь валунами. Со скал никто не стрелял, но это еще ничего не значило. Нарваться на пулю можно и сейчас, и через двадцать минут, и даже получить ее в упор на самой вершине, когда он туда доберется.

Теперь доверять приходилось лишь опыту того самого красноармейца, который его прикрывал. Видит или не видит противника, сумеет выстрелить первым, сбить прицел тому, кто захочет убить Когана. Михаил хотел бросить взгляд назад, чтобы оценить положение стрелка, увидеть, как помогает раненому Тимофеевна, но сейчас даже этого делать было нельзя. И он снова вскочил и, пробежав зигзагами несколько метров, рухнул за следующее укрытие, которое высмотрел заранее. И снова тишина.

«А вот это уже хреново, – подумал Коган, потирая ушибленное колено. – Когда в тебя стреляют, то на душе спокойнее. Знаешь, где враг и как он себя ведет. Можно что-то планировать и решать. А вот так сиди как дурак и жди неизвестно чего. А возможно, ты у него на мушке, он рот кривит, усмехается и ждет момент, когда можно будет спустить курок и отправить в твою глупую башку пулю. Ну, нет, дружок, ты беглый зэк, и ты так себя вести не будешь. Ты же там струсил, ты разозлился, тебе деваться некуда. Ты не можешь так хладнокровно себя вести! Ну, я тебя, урода!»

Мысленно выговорившись, Коган снова бросился вперед. Снова сделал десяток шагов, упал и перекатился. Но теперь надо было спешить. Теперь у него все меньше и меньше обзор. Камни теперь закрывают больше пространства вокруг, и нельзя долго торчать на одном месте. И он снова вскочил. Бросился в сторону, присел на корточки – и снова рывок вперед. Еще с десяток таких перебежек, заставивших его дышать с хрипом и отплевываться, и Коган оказался у основания этого холма с каменистой вершиной. «Все, бегать больше нельзя, – подумал Михаил, пытаясь справиться с дыханием. – Немножко передохнуть, чтобы руки не дрожали от напряжения».

Продолжать двигаться все в том же направлении, которое он избрал в самом начале, было нельзя. Если его за камнями ждал враг, то он наверняка уже прикинул, где выйдет к холму этот настырный человек в фуфайке. И будет ждать там, выстрелит, прежде чем Коган успеет высунуть голову. «А черт!» – вырвалось из груди, и Михаил принял неожиданное решение. Он полез прямо вверх без всяких зигзагов и плутания по склонам. Так короче, здесь его не ждут, его появление с этой стороны будет неожиданностью для всех. Если Коган ошибся в своих предположениях, тогда это будет его последняя в жизни ошибка.

Стараясь избегать осыпей и наступать только на большие осколки скал, Коган быстро поднялся наверх. Подобрав подходящий камень, внешне похожий на гранату «эфку», он примерился и по крутой дуге бросил ее вперед за камни. Услышав стук упавшего камня, который должен был отвлечь бандитов хоть на долю секунды, а может, и заставить прыгнуть в сторону, он поднялся и сделал несколько шагов вперед. И тут же остановился…

Да, боец конвойных войск и сын охотника стрелял просто превосходно. Их было действительно двое, и одеты они были в черные ватники и такие же шапки-ушанки со следами нашитых белых ярлыков с личными данными. Ярлыки они, конечно, сорвали и выбросили, но остальная одежда и обувь не давали места сомнениям. Перед ним беглые уголовники! Один с карабином и с простреленной головой лежал на камнях. Его красноармеец достал первым выстрелом, когда машина вильнула в сторону и пришлось всем прыгать наружу. Опытный солдат заметил позицию стрелка и убил его метким выстрелом. А вот второй лежал, сжавшись в комок метрах в десяти от первого. Рядом «наган». Мордатый парень. Он получил пулю в живот, когда, увидев убитого дружка, струсил и решил сбежать. Тут-то его красноармеец и заметил и тоже не промахнулся, когда зэк пытался прокрасться между камнями. Только куда он намеревался бежать? Коган поднялся во весь рост и помахал солдату рукой. Тела надо забрать. Надо понять, как эти двое сюда попали. Ясно, что машина им нужна была, чтобы убраться в более обжитые районы.

К огромному удивлению Михаила, красноармеец заартачился, хмуро глядя на Когана, мертвого водителя и на раненого экспедитора. Он не хотел помочь оперативнику.

– Да поймите вы, что нужно разбираться, откуда они, куда бежали, кто помог. И что они вообще здесь делали, как сюда попали! – настаивал Михаил, отчаянно жестикулируя и не понимая, почему эти люди отказываются ему помочь. Он ведь им помог. И согласен помогать дальше – довезти их до поселка.

– Ты, майор, это… – раненый попытался сесть, опираясь спиной на автомобильный скат. – Извини, спасибо тебе, только у нас ценный груз, и нам нельзя, чтобы посторонние в машине были. И твою машину мы должны конфисковать!

С этими словами он нашарил рядом с собой «наган». Ситуация начинала приобретать неприятный оттенок. Кажется, у «экспедитора» сдали нервишки, солдатик держится хорошо, но и у него строгий приказ. Привык он у себя там, в конвойных войсках, твердо следовать инструкциям. Там без них нельзя. Или на заточку зэковскую нарвешься, или вот такие бегунки появятся. Не любят зэки «вертухаев», они для них символ главного препятствия на пути к свободе.

– Слушайте, товарищи, вы не дурите! – строго сказал Коган. – Вы что, деньги везете? Так я же вам помощь предлагаю, охрану дополнительную, наконец. Вы уверены, что эти урки единственные на вашей дороге, что сейчас не прибежит еще кодла и не порежет вас на куски?

– Нет, не деньги. Алмазы с прииска, – пояснил хмурый красноармеец, задумавшийся над словами Михаила.

– Болтаешь много! – осадил его экспедитор и повернул бледное лицо к Когану. – Поймите и вы, что у меня инструкция, а она вещь суровая. Нарушить ее не имею права. Мне потом вовек не рассчитаться, по мне самому лагерь плачет!