Аллергия на ложь

И она протянула водителю картонную визитку, расписанную фломастеровыми вензелями.

– Вот по этому адресу.

Иван, в отличие от Влады, не мог сказать точно, сколько прошло времени, зато он знал, где это время проводит.

Отвратительное место и объективно безнадежное.

Сначала был шок, потом – гнев, задним числом. Потом навалился страх.

Со страхом Иван пробовал бороться путем простых рассуждений: если его не убили, значит, он нужен живым.

Надо ждать, и его отпустят.

Дрожь унялась, и он на ощупь открыл рюкзак, попил воды из бутылки. Подумал, что воду, может, нужно экономить, и бутылку убрал. Потрогал стены. Ни одной щели. Подергал створку. На всякий глупый случай подергал. Он помнил лязг, с которым с наружной стороны была наброшена петля навесного замка.

Еще раз попытался оживить телефон. Мобильник был безнадежно убит. Безнадежно, потому что основательно.

Потом он сделал то, чего стыдиться будет до конца дней, – расплакался. Наплакавшись, уснул. Была поздняя ночь.

Сколько спал, знать он не мог, зато точно мог сказать, что в окружающем тесном пространстве не имеется отхожего места. Это его доконало.

Он снова принялся торопливо ощупывать стены и, проведя пальцами по периметру двери, наткнулся на петли, нащупал шурупы.

Какое-то время ушло на раздумья, каким образом и чем можно их открутить. Нечем. Хотя…

Антон Дмитриевич заставил его носить вкладные супинаторы. Якобы у Вани плоскостопие. И с чего он решил? Однако втемяшилось опекуну, и он свозил мальчика в ортопедический салон, где с обеих его ног сняли мерки и изготовили стельки по спецзаказу. Ходить с ними было противно, потому что давили на свод стопы чем-то твердым, похоже металлическим, но Иван решил терпеть, чтобы не сердить Антона. Все же деньги уплачены, время потрачено, да и забота проявлена.

Если внутри стельки окажется металлическая пластина, он сможет использовать ее как отвертку. Даже если пластина пластмассовая, попробовать стоило, иначе он загнется от собственных нечистот быстрее, чем от голода и жажды.

Глупости, узников должны кормить. Их всегда кормят и поят.

Если они узники, а не смертники.

– Слав, звонют! Ты че, не слышишь? – крикнул напарнику Толик, справлявшийся в одиночку с навесным потолком в дальней комнате. – Наверно, пиццу принесли, пойди, выкупи.

Славик аккуратно уложил на табурет фрагмент кафельной мозаики цвета «морской прибой», обтер об тряпку руки, вышел из ванной, извлек купюру из спецовки, висящей на крюке в прихожей, и отправился за пиццей.

Однако пиццы не было, а стояла перед ним парочка страховых агентов. Ан нет, страшнее. Кто-то из администрации района. Или управы. Чувак сильно смахивал на должностное лицо, причем сильно коррумпированное, а его напарница походила на чиновницу, которая предпочитала не демонстрировать явно свои доходы, но, если судить по прическе и маникюру, средств на себя не жалела. Славик про это знал хорошо, потому как его супруга тоже не жалела на себя средств.

Обреченно вздохнув, он крикнул вглубь квартиры:

– Толян, это не пицца. Это из управы инспекция.

И, развернувшись к «проверяющим», зачастил:

– Мы все нормы соблюдаем. Работаем с обеденным для жильцов перерывом. Сегодня и не сверлили. Почти. С утра немножко. И плитку я еще вчера всю сбил, можете убедиться. А если другие претензии, то это к нашему начальству. Я сейчас вам визиточку ихнюю дам.

Артем спросил Владу:

– Тебе нужна ихняя визитка?

Усмехнувшись тихонько, Влада отрицательно качнула головой.

– Спасибо, это лишнее, – сказала она штукатуру-плиточнику. – У меня к вам просьба. Вот такая визитка вам знакома?

Предъявленную картонку Славик брать не стал. Зачем? И так видно.

– Значит, вы не из управы?

– Выходит, так.

– Покедова, – буркнул он и, ухватившись за дверную ручку, попытался мощным торсом выдавить посетителей на лестничную клетку и захлопнуть дверь.

– Ну так что, милейший, знакома вам эта визитка? – повторил вопрос Артем, плечом удержав створку на месте, а поясницей приняв тычок Славикового кулака, сжимавшего рукоятку.

– Ну, знакома. Тетка одна пожилая вчера заходила, в нос совала. Говорит, за косяком дверным ее нашла и спрашивала про пацана, который тут прописан. Он, вишь, достучаться не мог, чтобы ему открыли. Потому что звонка не было, кнопку-то сегодня подсоединили. Он и оставил визитку за косяком. Значит, не нашелся пацанчик пока? А кому ж квартира достанется? Я в том смысле интересуюсь, что вот мы тут ее ремонтируем, корячимся, а может, и не надо это никому? Извиняюсь, конечно. Нам главное, чтобы оплата была. Остальное не наше дело, это вы правильно заметили.

Никаких похожих замечаний Влада и Артем не делали, но хотелось. Не успели, плиточник сработал на опережение.

Влада сказала твердым голосом:

– Найдут. Уже ищут. Если он здесь появится или что-то вы узнаете о нем, не сочтите за труд, позвоните мне по этому номеру.

Аккуратным почерком она написала свой мобильный на обратной стороне Ваниной визитки и протянула штукатуру. Тот молча смотрел на картонку, наморщив лоб. Вздохнул:

– Забыть могу за всякими делами.

– А я вам на память бумажку оставлю, – проговорила догадливая Влада, открывая сумочку.

– Мы вам две бумажки оставим, – опередил ее Артем, прикладывая к визитке две тысячные купюры. – На «с двойным сыром» чтобы.

Попетляв между корпусами девятиэтажек, Артем остановил машину в проулке перед выездом на проспект. Взглянул весело на пассажирку. Дурашливо провозгласил:

– Большое дело сделали, товарищи! Даже два дела! Ура!

Тут же обеспокоившись, что говорит не то и не так, продолжил, все еще оживленно, но уже по-деловому:

– Мы намеревались перекусить. Ты не забыла? Варианты такие: ресторанчик под названием «Котлетная». Суперская котлетная, не пожалеешь. Вариант второй, простецкий – в ближний ТЦ набить желудок фастфудом. Вариант третий: закупить там бургеры и схавать по дороге. Не на ходу, подчеркиваю, а по дороге. Устроим пикник на обочине и дадим конечностям отдохнуть.

Влада, прикрыв веки, улыбнулась. Было бы неплохо, совсем неплохо, дать себе отдых.

Она представила себе опушку молодого леса, белую скатерть, подмявшую высокую траву, и расставленные по скатерти сине-белые эмалированные миски с незамысловатыми яствами: черный хлеб, нарезанный толстыми ломтями, картошку в мундире, вареные яйца, скляночку с крупной солью, огурцы в зябких пупырышках и алые помидоры, и снопик петрушки поверх. И светлый деревенский квас в стеклянной бутылке, запечатанной пробкой из туго свернутого газетного листа.

И чтобы на ней был ситцевый сарафан в меленький цветочек и льняная панамка с большими полями, а на нем сатиновые синие шаровары, а майки не было вовсе, и чтобы они были босы, и чтобы…

«Куда тебя несет?!» – с внезапной яростью подумала она.

И проговорила сухо:

– Вариант четвертый, окончательный. Поехали-ка до дому. Не люблю общепита. И тебе не советую.

Лицо Темкино посерьезнело. На малую долю секунды. Потом разгладилось, и он легко сказал:

– Желание дамы – закон. Тем более что у меня прога одна не доведена, а обещал заказчику завтра сдать.

– Артем, спасибо за помощь! Если бы не ты… – опомнившись, поспешила исправиться Влада.

Коза неблагодарная.

– Обращайтесь, леди, – с улыбкой прервал ее Артем, выводя машину на трассу.

До Тимофеевки они больше не проронили ни слова.

После школы Влада окончила гуманитарный колледж, потом – по профилю институт. С замужеством не торопилась. Не была она этой целью озабочена, не беспокоило ее, что передержится в девках и никто ее, старую, замуж не возьмет, когда и если юные нимфы бегают стаями.

По окончании института ей было все еще двадцать три, и на нее положил глаз взрослый, по тем Владиным меркам, тридцатилетний менеджер крупной лизинговой компании, которая не скупилась на проценты от сделок для своих профессионалов. Менеджера звали Федор по фамилии Игнатюк.

Год длились его ухаживания, и о том, что это ухаживания, Влада узнала лишь после того, как Федор Игнатюк сообщил, что намерен на ней жениться. Он был надежный и рассудительный, словно Ипполит из культового фильма. И совсем не походил на ее отца.

Мамин муж оставил семью, когда Владе шел тринадцатый год. Опасный, сложный возраст. Она очень любила отца. Она не понимала, как это его больше не будет с ними вместе. А будет он с другой какой-то женщиной и с другими, этой чужой женщины, детьми. Она бы возненавидела мать из-за того, что та оказалась такой плохой и такой дурой, отчего папа больше не может с ними находиться. Если бы не одна подробность.

Последний разговор родителей на повышенных тонах был слышен по всей квартире, отец не стеснялся, а мама не могла сдержать почти крика из горла и очень громко говорила, все спрашивала: «Может, ты передумаешь? Может, это просто порыв? Так я все пойму, только уходить не надо».

А он ей сказал спокойно и холодно, что ее не любит и жить с ней не будет. Что надоели ему ее обломанные ногти, немытые волосы и растянутые футболки поверх линялых треников. Ему плевать, что она старается для него и не успевает следить за собой. Успевала бы, если бы хотела. И ушел.

Филиппке, брату, было восемь, и он как-то легче это все пережил. Или делал вид, что все нормально, подумаешь. И даже навещал новую папину семью, пока не вырос. Потом перестал.

А Влада отца не простила. Хуже всего – в душе ее ко всем без исключения представителям мужского пола зародилась неприязнь с сильной примесью презрения и злорадной уверенности в их низости и подлости по природе.

С годами эмоции поутихли, спрятавшись в дальних уголках сознания под напором молодого оптимизма.

Она решила быть мудрой. И мудро рассуждала: «Хватит подросткового максимализма. Жизнь сложнее, она не монохром, она цветная». И позволила себе поверить. И влюбилась.

С первых дней супружества Федя принялся «воспитывать из нее жену», переделывая под себя.

Женщины – народ гуттаперчивый, почти жидкость. В какой сосуд нальешь, такую форму и примет. Особенно любящая женщина. Особенно та, которая страшится мужа потерять, наученная горькими примерами.

Но способы! Они бывают разные. Да и требования… идиотскими.

Муж придирался к пустякам, ища повод устроить ей выволочку. Именно выволочку устроить, а не сделать замечание мягко и без укора. Или, что было бы еще лучше, не высказать пожелания, чтобы жена поступала так-то и так-то.

Замечания касались ее привычек, вкуса, внешности. Он диктовал, в какую одежду она должна одеваться, какого цвета лаком красить ногти, какую прическу носить, какие книги читать, а какие, напротив, читать не сметь категорически. Как подавать на стол, как мыть посуду, как гладить его, Федины, кальсоны и трусы. Как пережевывать пищу, как сморкаться, как сливать воду в унитазе!

Перенеся некую критическую меру унижений, Влада почувствовала, что ей стало трудно обманывать себя. Ее муж – никакой не мудрый воспитатель, а обычный семейный деспот, эгоистичный и мелочный.

Тем не менее Влада послушно и старательно выполняла мужнины повеления, перестраивая себя под его представления о правильном и даже прекрасном, и, получив очередную оплеуху, не теряла оптимизма. Скоро она все в себе исправит, кончится горькая полоса, и жизнь наполнится радостью, как мечталось.

Лишь оптимизм и отчасти пофигизм ее и спасали. Некоторое время. Когда спасать перестали, держалась на гордости.

Ей было стыдно разводиться в первый же год замужества. Она боялась и не хотела толков и перетолков подруг и просто знакомых. И терпела. Где-то вычитала, что первый год бывает одним из самых трудных, а потом притрется, притерпится, полегчает.

Она выдержала два.

Наверно, выдержала бы и дольше. А может, и пообвыклась бы в результате, мозолистой шкурой обросла бы до бесчувствия.

Судьба распорядилась иначе, плеснув в чашу терпения солидную порцию гадости, отчего чаша переполнилась, опрокинулась и развалилась на черепки. Причиной стал подслушанный Владой разговор.

Именно подслушанный, потому что сидеть в гостиной на диване, когда муж и его маменька чаевничают на кухне, попросив подождать вне, стало невыносимо.

Было у них такое обыкновение – свекровь приезжала в гости к сыночку, и родственники уединялись поболтать. Сначала Влада робела, чтобы возразить, потом ситуация сделалась хронической, и возражать было поздно.

Но в тот раз ее проняло, и она решила немножко расстроить их вечеринку. Однако решила как-то нерешительно. Взялась за дверную ручку, а толкнуть медлила. Услышав обрывок разговора, не смогла не послушать его окончание.

Муж делился с родительницей интимными подробностями супружеской жизни. Такими, что от стыда и негодования у Влады запылали щеки. А потом он спрашивал маменькиных советов и получал их. Потом свекровь поинтересовалась, не жалеет ли он, что выбрал эту, а не ту, и не звонит ли той, и не встречаются ли по старой дружбе, и он ответил, что эта, конечно, скучновата и простовата, но все-таки есть шанс сделать из нее что-то приемлемое, а та… Та, конечно, классом выше… Но, ты же понимаешь, мам, с ней не сладишь. Она же львица!

И оба понимающе рассмеялись. Тихонечко, чтобы Владе слышно не было.

А ей было слышно все.

Ей очень хотелось убраться отсюда, пока эти двое упиваются чаем и общением, и она совершила совсем уж дикий поступок.

Опасаясь, что кто-то из них прямо сейчас направится размять ноги до клозета, подперла кухонную дверь тумбой из прихожей, а на тумбу взгромоздила галошницу, а потом, выдрав шланги из стиралки, припечатала баррикаду машинкой.

На вопли она внимания не обращала. Несчастная, свирепая, свободная. Уже свободная.

Поначалу жила в съемной квартире. Не хотела ничего рассказывать маме, бабушке, брату. И братовой семье. Филипп женился, его Лизавета родила ему сына, второй был на подходе.

Но правда вскрылась, когда маме позвонила скандалить бывшая свекровь. Она совершенно напрасно звонила: у Влады не имелось никаких претензий – ни квартирных, ни финансовых, у них к Владе тем более не должно было быть ничего такого. Но бывшая лаяла в трубку о неблагодарной простолюдинке, которую подобрал ее сын, и много сделал для нее, и она сама, свекровь то есть бывшая, тоже очень и очень чего для нее, Влады, сделала, а та так поступила, опозорила, и прочее, и прочее.

Мама повесила трубку, а потом набрала номер дочери и сказала: «Приезжай». И они вдвоем плакали потом весь вечер, а после Владе стало легче.

Но цену природного явления под названием «самец человека» Влада усвоила окончательно и бесповоротно.

Забывать ей об этом не надо.

Волнение в душе, неожиданное, глупо-радостное, следует задавить.

Она и задавила. При первом его шевелении задавила, как ядовитую гадину.

Нельзя, Влада. Берегись.

Чтобы снова горя не случилось.

– Высади меня здесь, пожалуйста, – попросила Влада, когда они проезжали мимо бывшего клуба.

– Как скажешь, – сухо проговорил Артем, тоже заметивший возле ступеней библиотеки долговязую фигуру юриста Боброва, а поодаль – сияющую темно-синими боками, стеклами, зеркалами его бешено дорогую тачку. – Но ты собиралась пообедать. Хотя мне плевать.

И высадил, и уехал, рванув с места до визга покрышками.