Кто сражается с чудовищами. Как я двадцать лет выслеживал серийных убийц для ФБР

Проект по исследованию личности преступника был моим детищем, и в конце 1970-х, по мере того как он набирал силу, я полностью погрузился в него, пользуясь любой возможностью пообщаться с преступниками во время занятий выездной школы в различных городах страны. Прежде чем я перестал брать интервью сам и возложил эту обязанность на помощников, я опросил более сотни осужденных за насильственные преступления – пожалуй, больше, чем любой другой человек в истории. (В конце концов мои заслуги признали ФБР и соответствующие институты, когда дважды удостоили премии Джефферсона, ежегодно присуждаемой Университетом Вирджинии, частью которого формально считается кампус ФБР в Куантико.) Полученная в ходе этих интервью информация систематизировалась и анализировалась, понемногу мы с помощниками начали находить определенные шаблоны в истории жизни и поведении этих убийц. Схожие события в детстве, влияние на психику различных факторов, образцы поведения во время совершения преступления – все это составляет материал нескольких последующих глав книги. Но прежде чем переходить к каким-то умозаключениям, хочу сосредоточиться на самом искусстве взятия интервью у осужденных убийц и на некоторых выводах, к которым я пришел во время бесед в тесных камерах, общаясь с этими одиозными персонами, совершившими самые серьезные, по мнению общества, преступления.

Интервью с насильственными преступниками представляет ценность только в той мере, в какой способно пролить свет на их действия и личность и помочь правоохранительным органам понять мотивы. Чтобы получить такую информацию, заключенный должен воспринимать берущего интервью серьезно, между ними должна установиться некоторая степень доверия, чтобы заключенный мог высказываться свободно. А для этого нужно завоевать уважение заключенного.

Со стороны берущего интервью это означает маскировку своего собственного отношения к совершенным этими людьми чудовищным действиям. Если в то время как заключенный описывает способ расчленения тела, я показал бы свое отвращение какими-либо жестами или высказываниями, то беседа на этом тут же закончилась бы. С другой стороны, если сказать в ответ нечто вроде: «О, значит, ты отрезал ей голову. Подумаешь, ничего особенного, я знаю многих, кто тоже так сделал», то убийца тоже вряд ли стал бы сообщать дальнейшие подробности. Насмехаться над заключенными недопустимо. Возможно, эти люди безумны, но вовсе не глупы – во всяком случае, они умеют различать нюансы в поведении собеседника.

Многие из берущих интервью слишком быстро переходят к серьезным вопросам. Планка ментального барьера при этом поднимается, и интервью практически завершается. Заключенным некуда торопиться, в их распоряжении практически все доступное в мире время, а если им некомфортно, то есть риск уйти ни с чем; следовательно, крайне важно потратить время на то, чтобы они расслабились и захотели поведать вам интимные подробности своей жизни. Я предпочитаю продвигаться медленно, пробуя разные подходы, и постепенно приближаться к нужным фактам, пока не почувствую, что настало время задавать тяжелые вопросы; иногда для этого требуется несколько часов или несколько визитов.

Некоторые сотрудники Отдела поведенческого анализа по той или иной причине не справлялись с этой трудной задачей. Однажды одному из моих коллег нужно было взять интервью у мужчины, изнасиловавшего и убившего нескольких детей. У сотрудника были свои дети, и он относился к заключенному с крайним осуждением, что напрочь испортило всю сессию. Когда заключенный возразил против курения в камере и захотел открыть окно, агент ответил, что тому следует сидеть и отвечать на вопросы без всяких возражений. Когда был задан один из стандартных вопросов – чем бы он занимался, не будь преступником, – заключенный ответил, что хотел бы стать астронавтом.

– Ага, особенно с маленьким мальчиком на борту, – фыркнул агент ФБР, обращаясь к своему коллеге.

Со стороны агента это было необоснованно враждебное поведение, противоречившее самим целям интервью. Агент стал жертвой вызванного такой ситуацией стресса. Вскоре после этого он подошел ко мне – ибо это я распорядился отправить его на интервью с педофилом – и признался, что не создан для опросов. «Не могу работать с этими животными», – сказал он. Я похвалил его за честность и за то, что он сам признал свои недостатки. Он занялся другим видом деятельности: вскоре стал одним из ведущих специалистов по стрессу у полицейских и по психологической консультации сотрудников правоохранительных органов. У него были все способности и потенциал к отличной работе, просто он не был приспособлен к трудной задаче взятия интервью у педофилов и сбору информации, полезной для работы с такими преступниками.

Принять участие в Проекте по исследованию личности преступника желали многие, но не все хотели заниматься тяжелой работой. Они с удовольствием посмотрели бы своими глазами на скандально известных убийц, таких как Мэнсон и Берковиц, но им не хотелось тратить время и усилия на работу с менее известными преступниками, преступления которых были не менее кошмарны. Прежде чем отправиться в тюрьму, требовались долгие часы подготовки, изучения тюремных документов и завершения пунктов нашего обширного «протокола». Интервью с заключенными обычно длились от трех до четырех часов, а сразу после нужно было составить отчет для завершения протокола и других административных задач.

Почти все сотрудники нашего отдела стали жертвами ситуационного стресса. Одна женщина отказалась от этой работы через несколько лет из-за преследующих ее кошмаров. Она утверждала, что не способна рационально анализировать случаи, когда кто-то врывался в дом и насиловал женщину; ей тоже пришлось заняться другой работой в ФБР. У некоторых сотрудников открывались кровоточащие язвы, у троих наблюдались настолько тяжелые приступы паники, что поначалу их приняли за сердечные приступы. Четверо из нас, включая меня, несколько раз резко и необъяснимо теряли вес, иногда от двадцати до сорока фунтов (9–18 кг) за полгода. Мы проходили множество тестов, в том числе и стандартное обследование желудочно-кишечного тракта, но никаких физиологических причин похудения обнаружено не было; похудение было вызвано исключительно стрессом. Еще один мужчина настолько попал под психологическое влияние одного массового убийцы, что воспринял предвзятое отношение ко мне со стороны этого преступника как знак того, что только он должен заниматься этим преступником. Этот агент передал заключенному ряд полученных Бюро сведений, благодаря которым тот надеялся подать успешную апелляцию на отмену смертного приговора. Все произошло из-за того, что заключенный оказался умелым манипулятором, а сотрудник был новичком, неподготовленным к тому, что им могут воспользоваться в личных целях. Этот сотрудник даже привлек на свою сторону специалиста по хранению служебных документов. Вскоре с этим агентом пожелал присутствовать на интервью наш инспектор, которому также хотелось похвастаться своей близостью к скандально известному злодею. Когда убийцу в конце концов казнили, агент был подавлен настолько, что казалось, будто он потерял близкого друга или родственника – поразительный пример опасности, которая грозит тем, кто слишком долго и внимательно всматривается в «бездну».

Стабильность в собственной жизни помогает держать необходимую дистанцию от работы и от общения с насильниками, но порой стресс становится почти непреодолимым даже для уравновешенных сотрудников вроде меня. Конечно, в 1978 году, начиная работу над программой, я не имел никакого представления о степени возможного стресса.

Хочу сказать пару слов о процессе интервью. Большинству посетителей тюрьмы разрешается лишь ограниченно общаться с заключенными, даже родственникам и адвокатам. Разговаривать приходится через отверстие в стекле, по телефону и в некоторых случаях на расстоянии от заключенного. Обычно мне разрешали проводить интервью в комнате адвоката или в кабинете начальника охраны, так что мы с заключенным наслаждались некой долей комфорта. Иногда заключенных приводили в помещение в наручниках; я неизменно просил снять наручники – это была часть процесса установления доверительных отношений. В начале интервью заключенный, естественно, интересовался, что ФБР нужно от него, и я начинал разговор о нем, демонстрируя свои познания и утверждая, что пришел не для выспрашивания подробностей какого-то конкретного преступления, а для лучшего понимания некоторых категорий преступников. Я не утверждал, что меня интересуют преступления на сексуальной почве; это было бы ошибкой.

Я говорил заключенному, что мне хотелось бы узнать побольше о его детстве, о всей его жизни и что все сказанное не будет передано тюремной администрации.

Последнее «правило» было довольно важным, потому что одним из величайших страхов заключенных был страх, что некоторые из поведанных подробностей станут достоянием тюремного аппарата, а администрация каким-либо способом воспользуется ими против них. По какой-то причине (возможно, в силу моей искренности) они верили мне, а я хранил свои обещания. Я также предупреждал заключенных, чтобы они не говорили о преступлениях, за которые не были осуждены – например, чтобы не признавались, что на самом деле убили два десятка, а не один десяток человек, – потому что в противном случае я был бы вынужден зачитать им их права, а эта информация послужила бы поводом для расследования и т. д.

Почти все хотели побеседовать с Чарльзом Мэнсоном, в первую очередь для того чтобы похвастаться, а не потому, что им было необходимо услышать что-то конкретное от Мэнсона. Заключенных вроде Мэнсона постоянно осаждали журналисты и искатели сенсаций, так что они устали от подобного отношения к себе. Я вспоминаю одно интервью, которое несколько лет назад взял у Мэйсона теле- и радиоведущий Том Снайдер, где Снайдер спросил Мэнсона, каковы ощущения от отрезания кому-то уха. Лучшего вопроса для того, чтобы Мэнсон ограничился пустой болтовней, презрительно поглядывая на собеседника, и придумать было невозможно. По его лицу было видно, что уровень уважения к Снайдеру упал до нуля. «Этот человек идиот, – читались его мысли. – Он разыгрывает здесь клоунаду, так что и я буду дурачиться». Если кто-то и собирался узнать что-то серьезное о Мэнсоне, то на этих надеждах можно было поставить жирную точку. Снайдер мог бы спросить Мэнсона, что заставило его отрезать ухо, и, вероятно, получил бы интересный ответ, объясняющий, откуда у Мэнсона взялась такая фантазия. Но ведущий выбрал другую стратегию и в результате не получил ничего полезного, разве что позабавил аудиторию.

Как я выяснил, для разговора с этой категорией преступников очень важно хорошо подготовиться, чтобы они понимали, на что тратят время. Нужно произвести впечатление и показать, что со мной стоит разговаривать. Помимо прочего, доверие ко мне складывалось и из того, что я хорошо знал подробности их жизни. Например, всегда бывало полезно посреди беседы сообщить, что мне известны имена их сообщников и другие детали. «Потом Бобби взял меня, чтобы познакомиться с кое-какими наркодилерами», – начинал Мэнсон, и, прежде чем он успевал продолжить, я вставлял: «Бобби Босолей?» «Да», – отвечал Мэнсон и продолжал, зная, что я прилежно выполнил домашнее задание и ознакомился с некоторыми фактами его биографии, чтобы понимать, о чем идет речь. Кроме того, так он мог понять важность его рассказа для меня. Так постепенно повышался уровень доверия. В интервью с Томом Снайдером Мэнсону приходилось говорить медленно, объясняя все, и, как следствие, он не рассказал ничего, достойного внимания. Но собеседнику вроде меня Мэнсон мог поведать многое, чего никогда не сообщал ни одному из сотрудников правоохранительных органов, будучи уверенным, что я достаточно осведомлен и в состоянии следовать за ходом его повествования.

Другим полезным фактором было мое постоянное стремление подчеркнуть нечто положительное в жизни убийцы. Текс Уотсон, например, обратился к вере, и можно было от этого отталкиваться. Хайренс был образцовым заключенным. Конечно, в таких людях, как Мэнсон, находить что-то положительное было труднее, но я хотя бы старался сосредоточиться на том, что он считал позитивным в своем мире, пусть даже остальное человечество с этим не соглашалось. В случае с Мэнсоном это было отношение к окружающим его людям.

После того что я позже окрестил как «фаза ухаживания» в беседе, Мэнсон сообщил мне, что не знает, почему вообще оказался в тюрьме на этот раз, потому что он не присутствовал во время убийств; в более глубоком смысле он пытался уверить меня в своей невиновности. По его словам, на негативе фотографии мир выглядит как своя противоположность, точно так же и он – негатив общества, отражение всех плохих его свойств.

Ключом к загадке Чарльза Мэнсона служит тот факт, что у него были незавидные детство и юность. К тридцати двум годам он провел в тюрьме и в исправительных учреждениях для несовершеннолетних в общем двадцать лет, с подросткового возраста вплоть до того дня, как он вышел из ворот тюрьмы на острове Терминал в Калифорнии с намерением никогда больше не попадать за решетку. (Многие из осужденных в относительно раннем возрасте, после тридцати, решают покончить с криминалом после выхода из тюрьмы, и это им удается.) Невысокий мужчина, не особенно примечательный физически, пяти футов шести дюймов (168 см) ростом и весом 130 фунтов (59 кг), Мэнсон обладал даром эмоционального восприятия. В тюрьме он научился играть на гитаре и даже писал кое-какую музыку. На свободу он вышел в середине 1960-х и сразу же погрузился в мир молодежной контркультуры, которая тогда расцветала на Западном побережье. Причем не только погрузился, но и постарался возглавить ее.

«Я видел, какого рода люди привлекали ребят, потому и стал одним из них», – сказал мне Мэнсон. Он, пожалуй, лучше самой молодежи понимал, кого и за что они уважают: загадочных личностей с длинными волосами и в сандалиях, пускающихся в запутанные рассуждения с метафизическими терминами, играющих на гитаре и поющих песни, смысл которых мало кто мог понять. Разгуливая по району Хейт-Эшбери в Сан-Франциско – сосредоточению «кислотной культуры» (ориентированной на потребление ЛСД) – и будучи старше типичных хиппи на дюжину лет, он легко привлекал к себе толпы последователей. «Я понимал, кого они хотят видеть, и стал этим человеком».

Вскоре у него были «бесплатная еда, бесплатное жилье, бесплатный секс, бесплатная наркота», и он стал своего рода «гуру». «Я стал негативом, отражением этих ребят», – говорил он мне, поясняя при этом, что если взять зеркало и посмотреть в него, то самого зеркала не видно, видно лишь отражение его блестящей поверхности. «Они искали себя самих, – заявлял Мэнсон. – Ну, я не такая уж великая личность, звезд с неба не хватаю. Мне пришлось воспользоваться своими мозгами». Его блестящие, гипнотизирующие глаза сослужили неплохую службу: оказалось, он мог контролировать молодых людей лучше других и заставлять их делать то, что им скажут. В пустыне неподалеку от Долины Смерти[19] он основал нечто вроде летнего лагеря для нестандартных молодых бунтовщиков. Сам он был старше их и за двадцать лет заключения освоил методы манипуляции. Он без труда ломал их психологическую защиту и требовал все больше, пока они не перешли к нарушениям закона и не совершили ряд серьезных преступлений.

Мэнсон утверждал, что не делал ничего особенного, а служил лишь отражением того, чем мечтали стать его последователи; что он не несет ответственности за их поступки и на самом деле «не знает, почему» оказался в тюрьме. Такое объяснение, конечно же, никуда не годилось, потому что Мэнсон отказывался принимать во внимание собственные психопатические наклонности и стремление к власти, но все же во время нашей беседы он превосходно описал некоторые приемы, с помощью которых оказывал влияние на окружавшую его молодежь. Понимание его способностей к манипулированию – ключ к пониманию того, чем руководствовались он и его ученики при совершении убийств. Он не прямо приказывал убивать – в чем обвинял его Буглиози[20], – но, скорее, создал атмосферу, в которой его ученики понимали, что нужно делать, чтобы угодить ему, и охотно ему угождали. В доме Ла-Бьянка перед совершением убийств Мэнсон сказал своим последователям, что уходит, потому что ему, как бывшему осужденному, не следует находиться на месте преступления, чтобы не нарушать условия досрочного освобождения. Его ученики поверили в такое объяснение.

В какой-то момент нашего интервью Мэнсон возбудился, прыгнул на стол, чтобы показать, как охранники контролируют заключенных в исправительных учреждениях. Я бы позволил ему немного побушевать, но Джон Конвей спокойно произнес: «Чарли, слезай со стола, сядь и веди себя прилично». В данном случае нежелание Конвея подыгрывать театральным выходкам Чарли было адекватным ответом, поскольку, спрыгнув со стола, Мэнсон уселся и стал еще более откровенно рассказывать о своей технике психологического контроля.

Ближе к концу интервью Мэнсон попросил меня дать ему что-нибудь, что он мог бы пронести в камеру; ему хотелось получить своего рода сувенир, который он «вырвал» у агента ФБР. Иначе, по его словам, никто бы не поверил ему, что он разговаривал с нами: ему пришлось бы многое объяснять, и это понизило бы его статус среди заключенных. Он схватил у меня значок ФБР, прижал к своей робе и стал изображать, как отдает приказы охранникам и другим заключенным. Я сказал, что он не может оставить его себе. Тогда Мэнсон восхитился старыми солнцезащитными очками «авиаторами», которые были у меня с собой, и я подумал, что на такую жертву могу пойти. Мэнсон взял их и положил в нагрудный карман, но предупредил, что охранники, возможно, обвинят его в краже – именно так и произошло. Охранники привели его обратно, причем по дороге он громко жаловался на порочность помыслов тех, кто способен обвинить его в мелком воровстве. Я с серьезным лицом подтвердил, что подарил эти очки. Охранники посмотрели на меня как на сумасшедшего. В их сопровождении Мэнсон удалился по коридору самой горделивой походкой и с нелепо сидящими на носу очками, скрывавшими зловещий взгляд. Не сомневаюсь, что в камере он хвастался перед другими заключенными, насколько ловко облапошил сотрудников ФБР. Это был прекрасный пример манипуляционных трюков Мэнсона. Для меня потеря очков и кратковременная потеря достоинства стали небольшой ценой для уникальной возможности проникнуть в разум убийцы.

В своей первоначальной поездке по тюрьмам я проследовал от тюрьмы Мэнсона по побережью Калифорнии до тюрьмы в Сан-Луис-Обиспо, чтобы взять интервью у Чарльза («Текса») Уотсона. Уотсон утверждал, что обрел в тюрьме Иисуса, что был спасен, но возродился и стал довольно известным проповедником: на его проповеди по воскресеньям, помимо заключенных, приходили и жители окрестных поселений. Честно говоря, складывалось впечатление, что ему удалось одурачить тюремную администрацию, и он расхаживал с таким видом, будто владел этим местом. Администрация считала его образцовым заключенным, делающим хорошее дело и твердо вставшим на путь перевоспитания. Я считал, что сомневаться в его хороших делах и помощи людям не приходится, хотя не был уверен, чем именно объясняется такое поведение – искренним обращением в веру или убеждением в том, что ему наконец-то предоставят досрочное освобождение.

Внешне Уотсон казался вполне нормальным человеком – по крайней мере мне, только что посетившему Серхана Серхана, Чарльза Мэнсона и Эда Кемпера. Он охотно признался, что на момент убийств Тейт[21] и Ла-Бьянка[22] был не в себе под воздействием наркотиков и психологическим влиянием Мэнсона; по его словам, если бы справедливость восторжествовала тогда, то его казнили бы сразу после суда. Но его пощадили, Сатана покинул его, а он был препровожден в руки Господа, и теперь он совершенно не тот человек, который совершал преступления.

В книге «Умрешь ли ты за меня?», написанной вместе с тюремным священником Рэем Хекстра, Уотсон возлагает всю вину на Мэнсона, утверждая, что Мэнсон приказывал ученикам убивать. Незадолго до убийства Тейт Мэнсон помог Уотсону выпутаться из трудной ситуации, убив обманутого ими чернокожего дилера, после чего сказал Уотсону в ответ убить нескольких «свиней» ради него. В беседе со мной Уотсон признался, что Мэнсон не давал ему прямых и однозначных приказов совершить убийство, но при этом не было сомнений в том, что Мэнсон понимал, что собираются сделать Уотсон и другие. Мэнсон не остановил их, а словно упивался, что все содеянное было ради него.

Уотсон вырос в маленьком техасском городке и был типичным американским ребенком: «прилежным учеником, звездой легкой атлетики (мой рекорд в беге с препятствиями до сих пор не побит), членом команды поддержки, с короткой стрижкой и призами за достижения» – как описывал он себя в своей книге. Окончив колледж в конце 1960-х, переехал в Калифорнию, желая, как сказал он мне, приобщиться к пляжам, солнцу, девочкам, изменяющим сознание наркотикам и легкой жизни. С Мэнсоном познакомился случайно, но постепенно стал проводить с ним больше времени, а после был готов отдать все, чтобы оставаться с ним. Уотсон сказал, что теперь понимает Мэнсона: Чарли, по его словам, действовал как старый заключенный, обводя новичков вокруг пальца. Как выразился Уотсон, Мэнсон не превратил его в гомосексуала, как других, но сделал из него раба.

«Когда я начал принимать кислоту, Чарли не был важной фигурой в моей жизни, – писал Уотсон. – Но один из его друзей стал проповедовать «Евангелие от Чарли», и о его философии постоянно твердили «девочки Семьи».

Они говорили, что у каждого есть «эго», желание утвердиться, сделать нечто, отличающее нас от окружающего мира. Мы цепляемся за это «эго», думая, что наша независимость, наша «самость» – это единственное, что позволяет выживать, что без нее мы бы погибли. Но… Истинная свобода означает самоотдачу, она подразумевает, что наше старое «эго» должно умереть, чтобы мы освободились от «самости», которая отдаляет друг от друга, отдаляет от самой жизни. «Прекратите существовать», – пел Чарли в одной из своих песен. «Прекратите существовать, придите и скажите, что любите меня». Девочки повторяли эти слова снова и снова – «прекратите существовать, убейте свое эго, умрите», – чтобы, перестав существовать, можно было полностью отдаться любви, полностью воссоединиться.

Мэнсон ломал личности окружающих людей с помощью искажающих восприятие наркотиков, словесными нападками, унижением, вовлечением в оргии. Каждый вечер после ужина Мэнсон поднимался на холм позади их ранчо и пускался в философские рассуждения под восторженные вопли одурманенных слушателей. Он призывал отбросить прошлое, осмеять его и оставить позади, особенно родственников и семьи из среднего класса. Главное теперь, как утверждал он, – это «Семья». Мэнсону тогда было тридцать с небольшим, и члены «Семьи» воспринимали его как нового Христа, которого так же распяли в тридцать с небольшим лет. Как и Христос, Чарли собирался изменить мир. Он тоже рассуждал про апокалипсис, отрицал учение отцов и проповедовал любовь. Чтобы символически подчеркнуть духовное перерождение своих последователей, он давал им новые имена. Уотсон стал «Тексом» не только потому, что гнусавость в голосе выдавала его техасское происхождение, но и потому, что в «Семье» Мэнсона мог быть только один Чарли. Насколько мне удалось узнать от них обоих, соперничество между этими двумя мужчинами, Мэнсоном и Уотсоном, сыграло определяющую роль в последующих убийствах.

Но главным фактором послужили как раз упомянутые проповеди с холма. Мэнсон повторял, что старому миру наступает конец, что он поведет своих последователей в секретное убежище в пустыне, где они переждут апокалипсис, а затем выйдут, чтобы вновь заселить землю. Конец света, по словам Мэнсона, можно было ускорить кровавыми убийствами. Обличая старый мир, Чарли постоянно твердил, что его обманывали с детства, никогда не устраивали праздника на день рождения, его жизнь была «испорчена» с самого рождения.

Для компенсации его страданий нужно убить кое-каких «свиней». «Свиньями» он называл представителей среднего класса, обладающих всеми преимуществами обывателей, которых нужно лишить комфортной и сытой жизни посредством пыток и убийств.

«Человек со стороны мог воспринять эти рассуждения как бред, но нам они казались убедительными, – писал Уотсон. – Чем больше мы принимали кислоты, тем охотнее слушали его и тем более очевидным представало перед нами неизбежное». Мэнсон обращался к своим последователям, когда те находились под воздействием ЛСД, в ярких красках описывая пытки и убийства. «Мы все живо представляли себе всю эту резню, и, хоть все это было лишь игрой, образы запечатлевались в нашем сознании и после окончания игры».

Однажды вечером, во время такой ролевой игры, Уотсон привел к Мэнсону нескольких девушек и заявил, что они готовы выполнить работу дьявола. Он, Уотсон, будет лидером этого отряда и возьмет на себя ответственность за настоящие убийства; девушки, под воздействием Мэнсона вбившие себе в голову мысль о том, что должны посвятить свою жизнь служению мужчине, будут его помощницами. По утверждению Уотсона, он сказал Мэнсону: «Мы делаем это ради тебя, Чарли», на что Мэнсон ответил: «Да, Текс, сделай это, и сделай как следует». Мне же Мэнсон поведал, что он просто сказал Уотсону: «Делай то, что должен».

На мой взгляд, эти две истории во многом соответствуют и не противоречат друг другу: если Мэнсон и не приказывал убивать напрямую, он давал ученикам понять, что не против, если они перейдут к настоящим убийствам. Хотя до тех пор все убийства происходили в его фантазиях (пусть и очень ярких, с жестокими подробностями), это они (а не он) должны были воплотить его фантазии в мрачную реальность, тем самым остановить «плохие вибрации» и уничтожить старый мир, прежде чем мир и любовь Чарли приступят к созданию нового. По указанию Мэнсона все его последователи уже принимали участие в кражах, похищали деньги и угоняли автомобили; женщины спали с мужчинами по его приказам и обычно выполняли все его прихоти, поэтому, когда Мэнсон не стал открыто возражать против предложения Уотсона, он тем самым благословил последователей на более жестокие поступки.

Но это не вся история. В беседе со мной Мэнсон признался, что самой глупой ошибкой было позволить этому «сукину сыну» Уотсону обрести слишком большое влияние в «Семье». А Уотсон, как о само собой разумеющемся, упомянул, что хотел обрести больше власти в «Семье», чтобы девушки воспринимали его как лидера. Посредством убийств Уотсон собирался если и не занять первое положение в группе, то как минимум стать правой рукой Чарли – человеком, которого все будут уважать за невероятность его действий и за то, что он с такой легкостью прибегает к насилию. Поэтому убийства Тейт и Ла-Бьянка были скорее не тщательно продуманными, спланированными преступлениями, а хаотичными поступками сбежавших из дома юных «бунтарей», вовлеченных в «семейные» дрязги и борьбу за власть, в результате чего более полудюжины совершенно невиновных людей лишились своих жизней.

Мне хотелось поговорить с другими членами «Семьи» Мэнсона, содержавшимися в калифорнийских тюрьмах, особенно со Сьюзан Аткинс, которая помогала в убийствах, но во время первой поездки мне не удалось это сделать.

Но в женском исправительном учреждении Олдерсон в Западной Вирджинии мне удалось встретиться с Линетт Фромм по прозвищу «Сквики» и Сандрой Гуд. Обе они не присутствовали во время тех злополучных убийств, но тесно и долго общались с другими членами «Семьи». Когда эти две «девочки» вошли в помещение для беседы, мне показалось, что я попал в какой-то фильм. На голове Сквики красовалась красная бандана в тон ее красной одежде, а Сандра была облачена в зеленое и с зеленой лентой на голове. Они передвигались походкой монахинь в такт друг другу. Во время беседы они называли себя «Красная» и «Зеленая» и утверждали, что они сестры церкви Чарльза Мэнсона.

Сквики Фромм была родом из обычной семьи образованных участников космической программы. У Сандры Гуд была степень магистра. Обе весьма умны, но, тем не менее, посвятили свои жизни Мэнсону. Сквики осудили за попытку убить президента Форда, когда она направила на него пистолет 45-го калибра и нажала курок – оружие не выстрелило, потому что агент Секретной службы успел просунуть палец между курком и ударником (и получил травму в процессе). Сандру осудили за шантаж и за рассылку писем с угрозами: она писала директорам крупных корпораций, что если они не прекратят загрязнять Землю, то члены «Семьи» Мэнсона (которые прячутся повсюду) начнут убивать директоров и членов их семей. В тюрьме «девочки», которым тогда было уже тридцать с лишним лет, продолжали хранить верность своему лидеру. Они верили, что однажды Чарли освободится и возродит свое движение – единственную надежду на будущее Земли, а они присоединятся к нему. Заявили, что, даже если бы я привез им президентский указ о смягчении приговора, они ни за что бы не вышли из тюрьмы, пока не выпустят Мэнсона. Помимо этого, мне почти ничего не удалось добиться от них, разве что в очередной раз убедиться, что неадекватные личности готовы пожертвовать жизнями и судьбами ради психопата, заставившего их свернуть с правильной дороги. Сандру Гуд освободили в конце 1991 года: она переехала в городок в двадцати пяти милях от тюрьмы Мэнсона.

Ричард Спек на самом деле был не серийным, а скорее так называемым запойным[23] убийцей. Однажды вечером в конце 1960-х он проник в общежитие с целью ограбления и застал там студенток-медсестер, к которым позже присоединились другие. Спек связал их всех, причем медсестры-американки уговаривали остальных подчиниться ему, думая, что так он их пощадит, но медсестра-филиппинка отказалась и спряталась. Спек уводил их по одной в соседнюю комнату, насиловал и убивал, в основном чтобы они позже не опознали его. Всего он убил восемь медсестер. Девятая, филиппинка, оставалась под кроватью и слышала, как он насилует и убивает ее подруг. Должно быть, убийца сбился со счета, потому что после восьмой он покинул общежитие. Оставшаяся в живых медсестра выбралась, а после описала полицейским преступника в подробностях, упомянув даже татуировку «Рожден, чтобы проиграть». Описание было разослано в местные больницы в надежде, что преступник мог получить травму и обратиться за медицинской помощью. Это обычный полицейский метод, который в данном случае оправдался. Несколько дней спустя, когда Спека доставили в клинику с порезом руки в области локтевого сгиба, его опознали по татуировке и арестовали. (Один из моих заданных ему вопросов касался как раз этой раны, которую он нанес себе сам.) Выжившая медсестра опознала Спека, на его личность также указывали оставленные на месте преступления отпечатки пальцев. В итоге его приговорили к пожизненному заключению.

Я хотел взять интервью у Спека, потому что это был известный убийца, но он не выделялся особым умом и не сообщил ничего интересного о своих преступлениях. Согласно тюремным советникам, он отличался агрессивностью и жестоким поведением как в тюрьме, так и в жизни. В Чикаго он переехал из Техаса, где его разыскивали за предполагаемое убийство тестя. В течение нескольких месяцев до убийств любимым времяпровождением Спека было напиться, принять таблетки, после чего отправиться в бар и приставать к посетителям, нарываясь на драку. Удачным вечер считался, если ему удавалось как следует поколотить противника; если же нет, он снимал проститутку, избивал ее и засыпал. Один охранник сообщил, что в тюрьме Спек поймал воробья, привязал к его ноге веревку и носил на плече. Один из охранников приказал избавиться от птицы, потому что в тюрьме не разрешалось держать животных. Спек отказался. После нескольких таких случаев охранник сообщил Спеку, что придется перевести его в одиночку. Тогда Спек подошел к работающему вентилятору и кинул в него птицу, которая тут же погибла. Охранник в удивлении спросил: «Зачем ты это сделал?», на что Спек, как утверждалось, ответил: «Если она не моя, то ничья».

Спек не хотел общаться с нами, о чем говорили его нахмуренное лицо и надменная поза, когда его привели. Тогда с ним начал перебрасываться словами один из охранников, который сказал, что в момент совершения убийств он жил в Чикаго один и страдал от недостатка женского внимания. Охранник высказал сожаление о том, что Спек уменьшил количество достойных женщин в этом городе, сослужив плохую службу местным холостякам. Спек усмехнулся и немного расслабился.

Мне такой поворот не понравился, потому что я всегда старался не пререкаться с заключенными и, что столь же важно, не превращать серьезное преступление в повод для шутки. На мой взгляд, ничто не может оправдать пренебрежительного отношения к жертвам. Тем не менее мы воспользовались подвернувшейся возможностью и поговорили со Спеком.

Как вскоре выяснилось, сказать ему особо было нечего, и мы не узнали почти ничего нового о его психологическом состоянии. Он отличался черствостью и пренебрежением к человеческой жизни, признав, что убивал своих жертв, чтобы они его не опознали. В раздражении от его недалекого ума и плохого поведения я попытался выяснить кое-какие подробности и спросил, как он оказался в больнице, где узнали его татуировку. Несмотря на уверенность некоторых врачей, что он сам порезал артерии в ночлежке в попытке покончить с жизнью, Спек отрицал это предположение и указал, что подрался в баре и порезался разбитой бутылкой виски. Десять лет спустя после преступления он все еще пытался изображать из себя «мачо».

Полной противоположностью Ричарда Спека был Тед Банди – самый знаменитый убийца своего времени, – пожалуй, благодаря своим фотогеничности и красноречию, отчего многие считали его неспособным совершить приписываемые убийства. Умный, красивый и, по мнению некоторых, обладающий сексуальной притягательностью молодой человек изображался в прессе как прилежный бывший студент-юрист, аккуратный, вежливый, почти «благородный» убийца и как хороший любовник, быстро убивавший своих жертв.

Но в действительности Тед Банди не был Рудольфом Валентино[24] мира серийных убийц – напротив, это был жестокий садист с извращенным умом. Его последней жертвой стала двенадцатилетняя девочка, которую он задушил, уткнув лицом в грязь во время изнасилования. Пользуясь своим даром красноречия, Банди обычно заманивал девушек и женщин в уединенное место, где оглушал монтировкой, которую прятал под гипсом на руке или под сиденьем автомобиля. Затем он насиловал находившихся в бессознательном или полубессознательном состоянии женщин, предпочитая анальное сношение. После этого он душил их и отвозил тела иногда за несколько сотен миль. Перед тем как избавиться от трупов, расчленял их и иногда занимался некрофилией. Через несколько дней он часто возвращался к останкам последней жертвы и совершал действия сексуального характера – например, эякулировал в рот или на отрезанную голову. Это было настоящее животное, и меня удивляло, что журналисты этого, казалось, не понимают. После казни Банди в Академии ФБР в Куантико был проведен семинар, который посетили полицейские со всей страны, принимавшие участие в его допросах. Там было признано примерное количество его жертв – от тридцати пяти до шестидесяти молодых женщин в дюжине штатов.

Свой преступный путь Банди начал в Сиэтле, а после того как одиннадцать убийств привлекли внимание полиции, отправился на юго-запад, оставляя за собой кровавый след, пока не остановился на некоторое время на одном горнолыжном курорте в штате Колорадо. Там его дважды задерживали, он дважды сбегал, после чего отправился на юго-восток, во Флориду, продолжая убивать по пути.

После побега Банди из Колорадо я и сам был причастен к расследованию его преступлений. Мы с тогдашним главным специалистом по профилированию Говардом Тетеном составляли текст для плаката, предупреждавший население об убийце, который посещает места скопления молодых людей – пляжи, лыжные курорты, дискотеки, колледжи – и похищает привлекательных девушек с длинными волосами и пробором посередине.

После вынесения приговора и отклонения большинства апелляций я захотел взять у Банди интервью для нашего проекта, потому что он отличался умом, умел хорошо говорить и мог бы предоставить ценную информацию для нашей базы данных. В свой первый визит в тюрьму в Старке во Флориде я впустую потратил несколько дней, ожидая завершения подачи апелляций, и в конечном итоге мне пришлось уехать, поручив провести интервью помощникам, потому что мне необходимо было преподавать в выездной школе. Несколько лет спустя мы в Отделе поведенческого анализа с удивлением получили письмо от Банди, в котором он просил нас предоставить ему наши записи и фотографии тридцати шести содержащихся под стражей убийц, которых мы исследовали в рамках проекта. Банди писал, что хочет помочь нам, став консультантом Отдела поведенческого анализа. В результате я посетил тюрьму Флориды во второй раз.

Банди первым протянул мне руку. Я начал было представляться, как он прервал меня: «О, мистер Ресслер, я знаю, кто вы; я несколько лет читал ваши работы». В камере у него было много напечатанных докладов нашего отдела, он поинтересовался, почему я не приезжал к нему раньше. Я напомнил, что однажды приезжал, но не дождался результата апелляции. Банди выразил сожаление и сказал, что хотел поговорить со мной, потому что ему «нравится разговаривать с кем-то, с кем есть нечто общее, кто понимает, о чем я говорю». Это была явная попытка контролировать меня, и я рад, что понял это, прежде чем мы сели за стол.

Банди продолжил мне льстить, утверждая, что все бравшие у него интервью различные профессоры колледжей, журналисты и местные полицейские были любителями, а теперь он говорит с профессионалом. Он написал письмо в попытке получить результаты наших исследований для подачи своей апелляции об отмене смертного приговора. Поверите или нет, но один из моих бывших начальников в ФБР действительно хотел предоставить эти данные осужденному убийце; я же отказался. Я сказал, что единственные преступления, которые мы собираемся обсуждать в данный момент, – его собственные. Впрочем, Банди это нисколько не обескуражило. Он сказал, что все равно выиграет апелляцию и что его никогда не казнят.

Поиграв еще немного словами, он согласился обсудить некоторые убийства с гипотетической точки зрения. Среди преступлений, предъявленных ему в Колорадо, было похищение женщины из бара отеля во время ее встречи с ухажером. Я спросил, как ему удалось провернуть это похищение. Банди рассуждал абстрактно, в третьем лице. Убийца мог подойти к этой женщине, когда за ней не наблюдали – возможно, в коридоре, представившись охранником или служащим отеля, то есть лицом, обладавшим некоторой властью, – и хитростью или обманом заманить ее в отдельный номер, где быстро обездвижить.

Скорее всего Банди рассказал мне в подробностях, как он сам совершил это конкретное преступление, но напрямую об этом не говорил. Через три-четыре часа таких танцев вокруг да около я осознал, что он так ничего не расскажет и продолжит свои попытки манипуляций (что ему и удалось) вплоть до самой казни, так что я отправился домой.

Несколько месяцев спустя, за три-четыре дня до казни, Банди сказал, что готов рассказать все, и со всей страны для интервью с ним приехали дюжина полицейских, каждому выделили по несколько часов. Первым с ним беседовал Роберт Кеппел из Сиэтла, тщательно расследовавший его первые преступления. Несколько часов Банди занимался словесной перепалкой по поводу первого убийства и так и не перешел к остальным. Намекая на то, что для описания всех понадобится гораздо больше времени, он предложил полицейскому подать прошение еще на шесть-восемь месяцев отсрочки казни. Это не сработало. У него в запасе было целых десять лет, прошедших за решеткой, и было понятно, что ничего толкового он не расскажет. Несколько дней спустя Банди казнили.

Когда все эти полицейские приехали из Флориды в Куантико на наш семинар, я узнал об одном неприятном факте. Банди удалось-таки провернуть свою последнюю махинацию. Ранее он убедил кого-то из Бюро раздобыть для него копию моей книги о серийных убийствах с автографом – она лежала в его камере на момент казни. Он даже приводил из нее цитаты в своей последней видеозаписи в интервью с доктором Джеймсом Добсоном.

Дэвид Берковиц, убийца по прозвищу «Сын Сэма», в середине 1970-х сидел напротив меня и моих помощников трижды. За один год он убил в Нью-Йорке полдюжины человек, в основном в автомобилях, во время свиданий, и серьезно покалечил еще полдюжины. На месте своих преступлений он оставлял записки полиции и поддерживал общение с авторами газетных статей, пока почти весь Нью-Йорк в страхе оставался дома по ночам. Во время наших интервью Берковиц находился в тюрьме Аттика, в изоляции от остальных заключенных.

Выглядел он так же, как и во время суда – пухлый, коренастый, очень стеснительный, сдержанный, вежливый. Он охотно пожал мне руку – как я выяснил, это всегда было хорошим знаком для интервью; затем он сел и говорил только в ответ на мои вопросы. Я делал записи от руки, потому что он не дал согласия на магнитофонную запись.

Поскольку свои убийства Берковиц совершал в Нью-Йорке, то к нему было привлечено особое внимание прессы, вследствие чего имелось множество материалов, с которыми я мог ознакомиться до его посещения. Как я вскоре понял, эта ситуация послужила основой для сложного общения между Берковицем и журналистами. Помимо прочего узнал, что у Берковица был альбом, в который он вклеивал статьи о своих преступлениях; такие «памятные книги» составляют многие преступники до ареста, но ему позволили хранить эти заметки и в камере. Он сказал, что они помогают ему оживлять фантазии.

Главное, о чем мне хотелось поговорить, – это о сексуальной составляющей его преступлений. Поначалу он не хотел затрагивать этот вопрос, утверждая, что у него были нормальные сексуальные отношения с подругами и во время убийств он лишь стрелял. Поэтому я расспросил о его ранней жизни. Его усыновили в весьма юном возрасте, и у него были проблемы с приемной семьей. Он всегда хотел найти свою родную мать, особенно после смерти приемной матери, когда ему было четырнадцать лет. Окончив школу, записался в армию. Ему хотелось отправиться во Вьетнам и стать героем с медалями, хотелось получить известность и уважение. Вместо этого его отправили в Корею, где он нес ничем не примечательную службу. Однажды он встретился с проституткой ради интимного опыта и подхватил венерическое заболевание. Позже он говорил журналистам, что это был его единственный доведенный до конца секс с женщиной.

По возвращении домой ему удалось разыскать родную мать и жившую с ней свою единокровную сестру, но встреча его немного разочаровала. Ему хотелось, чтобы мать забрала его к себе, чтобы он стал частью ее семьи, но этого не получилось.

Перед убийствами Берковиц совершил как минимум 1488 поджогов в Нью-Йорке – поразительное количество, и нам известно об этом только потому, что он вел дневник; также он вызвал несколько сотен ложных тревог. Он хотел стать пожарным, но не прошел квалификацию; работая охранником частной грузовой фирмы в Куинсе, он принял участие в нескольких спасательных операциях, связанных с возгоранием.

Когда мы в беседе дошли до убийств, Берковиц поведал, как он это объяснял обследовавшим его перед судом психиатрам, что приказы убивать ему отдавала собака его соседа Сэма Карра, в которую вселился трехтысячелетний демон.

Я сказал, что его слова – совершенная чушь и что я на них не куплюсь. Берковица это поразило, но он продолжал рассказывать свою историю про собаку. мне пришлось повторить, что если, по его мнению, быть честным с нами означает приписывать свои преступления собаке, то интервью закончено. Закрыв блокнот, я направился к выходу.

Берковиц остановил меня, утверждая, что психиатры поверили в такую причину преступлений, и раз она хороша для них, то должна быть хороша и для ФБР.

«Мы ожидаем услышать от тебя не такую историю, Дэвид, – сказал я. – Мы хотим, чтобы ты дал фактические обоснования преступлений, и если ты не хочешь говорить, то мы уйдем».

Берковиц вздохнул, устроился поудобнее и заговорил о настоящих мотивах. Все эти россказни про «Сына Сэма» и говорящую собаку, по его словам, были способом убедить официальных представителей в его невменяемости. Другими словами, это была уловка, призванная избежать наказания за преступления. На самом деле он был достаточно вменяем, чтобы понимать, что делает. До нашего интервью он уже побеседовал с порядочным количеством психиатров и других советников, чтобы чувствовать себя комфортно при обсуждении истинных причин своих действий. Он признался, что настоящей причиной стрельбы в женщин были обида на мать и неспособность поддерживать нормальные отношения с противополжным полом.

Первое убийство он попытался выполнить с помощью ножа – воткнул его в женщину на улице и убежал. Потом просматривал газеты, но не нашел заметки об убийстве, поэтому счел, что она выжила. Затем он решил изменить образ действий. Нож не годился, потому что так на нем и на его одежде могло остаться много пятен крови, а ему это не нравилось. Поэтому именно с целью раздобыть себе подходящее оружие он отправился в Техас и купил пистолет Charter Arms 44-го калибра с некоторым запасом пуль. Он боялся покупать пули в Нью-Йорке, думая, что если их обнаружат на месте преступления, то полицейские смогут проследить за ним и найти место его проживания. Совершив несколько убийств, Берковиц снова съездил в Техас за пополнением запасов.

Берковиц специально искал одиноких женщин или парочки в автомобилях и, подойдя к автомобилю, стрелял в них. От этого, по его словам, он сексуально возбуждался и после стрельбы мастурбировал.

Так мы подобрались к сути дела. Благодаря моим деликатным попыткам направить беседу в нужное русло Берковиц поведал мне нечто не очень широко известное – то, что он охотился на жертв по ночам. Поведение не зависело от стадий луны, дня недели или от чего-то еще, вопреки различным теориям, которые строили желающие разгадать его тайну. Он выходил на охоту каждую ночь, но нападал только при идеальных, по его мнению, обстоятельствах. Такое осознанное поведение уже не давало отнести Берковица к категории «безумных» убийц.

Когда ему не удавалось найти подходящих жертв, он ехал к местам предыдущих преступлений и с наслаждением переживал в памяти мгновения убийства. Пятна крови, а иногда следы от мела полицейских, доставляли ему сексуальное удовольствие; сидя в машине он разглядывал эти напоминания о мрачных эпизодах и мастурбировал. (Неудивительно, что он так бережно относился к хранимому в камере альбому с вырезками.)

В один из таких моментов откровения Берковиц сообщил нам нечто очень полезное для органов правопорядка и в то же время помог по-новому понять целый пласт детективных историй. Да, убийцы иногда возвращались на место преступлений, исходя из этого мы могли попытаться предотвратить новые убийства. Столь же важным был тот факт, что такое возвращение объясняется не чувством вины – согласно обычному представлению психиатров и специалистов в области психического здоровья, – но сексуальным характером преступления. Так, стремление посетить место убийства объяснялось мотивами, которые вряд ли пришли бы в голову Шерлоку Холмсу, Эркюлю Пуаро или даже Сэму Спейду.

Для меня это признание имело дополнительное значение. Я давно утверждал, что девиантное поведение убийц в каком-то смысле является продолжением нормального поведения. Любой родитель девочки-подростка наблюдал, как мальчики-подростки постоянно проезжают мимо ее дома на велосипедах и машинах либо стараются находиться как можно ближе к ней. Таким образом, стремление находиться на месте преступления – пример задержки в развитии или неадекватного развития личности, перерастание нормального поведения в ненормальное.

Берковиц – как и многие убийцы – испытывал огромное желание посетить похороны своих жертв, но боялся, что за церемонией будут наблюдать полицейские (как на самом деле и было). Из телепередач и детективных журналов он узнал, что на подобных мероприятиях всегда бывают полицейские. В такие дни он обычно брал отгул и крутился возле полицейских участков, стараясь услышать разговоры сотрудников о его преступлениях. Впрочем, он так ни разу ничего и не услышал. Также пытался разузнать, где находятся могилы его жертв, но из этой затеи тоже ничего не вышло. Во всем, за исключением убийств и поджогов, он оказался на удивление неумелым.

Но ему нравилось воспринимать себя как скандальную знаменитость, поэтому он постарался вступить в письменное общение с полицейскими, а позже и с журналистами. Его возбуждало влияние на город и прессу. Прочитав книгу про Джека Потрошителя, он оставил в автомобиле первой жертвы заметку с выведенными корявыми большими буквами словами: «Бам-бам… я вернусь» и подписью «Мистер Чудовище». Тогда Берковиц еще не был «Сыном Сэма». Это словосочетание он упомянул почти случайно, в одном из посланных в газету писем. И только после того как пресса подхватила его, он принял это прозвище и даже постарался придумать свой логотип. Внимание публики раскрывало его творческие способности.

Я считаю, что в том, что Берковиц продолжил убийства, в определенной степени виноваты такие безответственные журналисты, как Джимми Бреслин. Бреслин писал статьи про «Сына Сэма», напрямую получая письма от убийцы. После первых убийств, когда город охватил страх, Берковицем, можно сказать, стали управлять средства массовой информации. Например, газеты печатали карты с местами его преступлений, журналисты размышляли, не собирается ли он по очереди посетить все районы города. До этого такая мысль в голову Берковицу не приходила, но, прочитав о ней, он решил попробовать. Даже в отсутствие новостей репортеры продолжали нагнетать панику, потому что благодаря ей хорошо продавались газеты. Всем, даже самым недалеким газетчикам, было ясно, что Берковиц хочет прославиться (пусть даже таким мрачным образом) и он убивает, чтобы произвести впечатление на общество, добиваясь внимания и признания. Постоянная подпитка его эго в виде печатных и телевизионных репортажей означала, что будут новые преступления. Наверное, в Нью-Йорке и не получилось бы контролировать средства массовой информации настолько, чтобы они не мешали полиции и не возбуждали убийцу, но для меня всегда было очевидно, что Дэвид Берковиц продолжал убивать, чтобы оставаться в центре внимания таких публицистов, как Джимми Бреслин.

Как признался мне Берковиц, в юные годы у него появились фантазии про секс, сопряженный с актами насилия; и обычные эротические образы в его воображении смешивались с разрушительными сценами убийства. Еще в детстве, в шесть-семь лет, он подливал аммиак в аквариум приемной матери, чтобы убить ее рыбок, и протыкал их булавкой. Он также отравил ее домашнюю птицу крысиным ядом, потому что ему нравилось смотреть, как животное медленно умирает, а взволнованная мать ничего не может поделать. Он мучил небольших животных, таких как крысы, и бабочек. Все это были фантазии о контроле, о власти над другими живыми существами. Поведал мне Берковиц и свои фантазии об авиакатастрофах с большими пожарами. В реальности он никогда не пытался вызвать авиакатастрофу, но логическим продолжением его фантазий стали мечты о поджоге. Большинству пироманов нравится испытывать чувство причастности к поджогу, к тому, что именно благодаря им возник пожар и они могут контролировать такое эффектное событие; ведь именно из-за них приезжают большие автомобили с сиреной, бросаются в огонь пожарные, получают повреждения, иногда гибнут люди. Берковицу нравилось смотреть, как из охваченных пожаром зданий выносят пострадавших. Эти поджоги были прелюдией к наивысшей стадии контроля – убийствам людей. Наибольшее возбуждение он получал, когда сидел дома и смотрел по телевизору новости, в которых рассказывали о его преступлениях и об охватившем город страхе.

Что же насчет его странных высказываний в суде? Насчет предположения о том, что им овладел демон? Как сказал сам Берковиц, все это были выдумки в надежде, что его признают сумасшедшим. Он полагал, что его поймали как раз вовремя, чтобы не дать развернуться как следует, показать себя в крайнем величии. Он уже фантазировал о посещении дискотеки и расстреле танцующих вокруг пар, пока не приедет полиция и не начнется ожесточенная перестрелка в голливудском духе, во время которой пострадает еще больше народу.

Последняя фантазия Берковица отражала его зависть к обычным людям, вовлеченным в нормальные гетеросексуальные отношения. Он признавал эту зависть и честно сказал, что если бы до всех этих нелепых убийств он завел отношения с хорошей женщиной, принимающей и удовлетворяющей его фантазии, которая вышла бы за него замуж, то, возможно, он никого и не убивал.

Это было довольно пафосное высказывание, как нельзя лучше подходящее для окончания интервью, но тогда я не поверил Берковицу, как не верю и сейчас. Хорошая женщина не решила бы его проблемы и не предотвратила бы содеянное. Реальность в том, что он вел себя и мыслил гораздо более неадекватно: его проблемы были гораздо глубже и коренились в желаниях, которые начали проявляться в возрасте, когда большинство мужчин начинают строить свои первые важные отношения с представительницами противоположного пола. Именно эти фантазии и связанное с ними поведение мешали ему заводить взрослые отношения с женщинами. Как и многие убийцы, с которыми мне довелось беседовать, он буквально вырос убийцей.

4. Детство жестоких преступников

«Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?» – эти три великих вопроса, заданные Гогеном в его знаменитом полотне, были настоящими темами моих интервью с заключенными в тюрьмах с убийцами, к которым я по собственному решению приступил в конце 1970-х. Мне хотелось узнать, что заставляет человека пойти на жестокое преступление, как при этом работает его мозг. Вскоре любопытство было оформлено систематическим образом в рамках Бюро, а мои первоначальные размышления и исследования легли в основу Проекта по исследованию личности преступника, частично финансируемого Министерством юстиции. В этом Проекте, главой которого считался я, принимали участие доктор Энн Берджесс из Бостонского университета и другие специалисты из научного сообщества. Был составлен протокол на пятьдесят две страницы, следуя которому мы опросили тридцать шесть осужденных, сосредотачиваясь на истории их жизней, их мотивах и фантазиях, на конкретных действиях и поступках. В итоге нам удалось распознать некоторые общие образцы их поведения и узнать кое-что новое о том, как развивается мотивация к убийству.

Согласно мнению ряда экспертов, наше исследование было самым обширным, тщательным и полным исследованием из всех, что когда-либо предпринимались в связи с «массовыми» убийцами, в котором фигурировало, пожалуй, самое большое количество живых, находящихся за решеткой убийц. В статье 1986 года судебные психологи Кэйти Буш и Джеймс Л. Кавано-младший из Чикагского центра имени Исаака Рэя назвали это исследование «образцовым» благодаря его охвату и детализации, позволяющим сделать важные выводы.

Но прежде чем описывать в подробностях конкретных убийц и рассуждать о том, как они ими стали, позвольте мне безоговорочно заявить, что не существует такого человека, который бы ни с того ни с сего в возрасте тридцати пяти лет вдруг перестал быть совершенно нормальным и перешел к ненормальному, порочному и в высшей степени разрушительному поведению. Предпосылки к такому образу жизни должны были развиваться в нем постепенно на протяжении весьма долгого времени – с самого детства.

Согласно распространенному мифу, убийцы происходят из бедных семей, в которых присутствуют проблемы. Наша выборка показывает, что это не совсем так. Многие убийцы выходили из относительно благополучных семей со стабильным доходом. Более половины изначально проживали в семьях с обоими родителями. В целом это были дети с достаточно высоким интеллектом. Хотя у троих из тридцати шести коэффициент интеллекта (IQ) был ниже 90, большинство демонстрировали среднестатистические показатели, а одиннадцать даже показали выше среднего, в районе 120.

Тем не менее, несмотря на внешнюю «нормальность», во многих семьях наблюдались определенные отклонения. У половины испытуемых имелись близкие родственники с психологическими болезнями. У половины были родители, вовлеченные в криминальную деятельность. Почти у 70 процентов родственники злоупотребляли алкоголем или наркотиками. Все убийцы – все до единого – подвергались в детстве значительному эмоциональному насилию или пренебрежению. И все они стали, как выражаются психологи, сексуально дисфункциональными взрослыми, не способными поддерживать зрелые отношения по взаимному согласию с другими взрослыми.

Как показали исследования, с рождения и до возраста шести-семи лет самая важная фигура для ребенка – это его мать, именно в этот период ребенок узнает, что такое любовь. Отношения между нашими исследуемыми и их матерями были однозначно прохладными, отстраненными, неэмоциональными, с недостатком внимания со стороны матерей. В них было мало теплоты и проявлений чувств, которые обычные люди проявляют по отношению к тем, кого любят и о ком заботятся. Эти дети были лишены или почти лишены того, что гораздо важнее достатка и денег – любви. В итоге они страдали от такого эмоционального голода всю свою жизнь, как пострадало и общество в целом, потому что преступления этих людей унесли многочисленные жизни и оставили незаживающие психологические раны у выживших.

Эти дети страдали как от физического, так и психологического насилия и пренебрежения. Общество более или менее уже осознало, что пережитое в детстве физическое насилие порождает склонность к физическому насилию во взрослом возрасте, но не менее важна и эмоциональная составляющая. Так, например, одна женщина оставляла своего новорожденного сына в картонной коробке перед телевизором и уходила на работу; позже она клала ему в коробку кое-какую еду и снова уходила из дома. Другой мужчина рассказал, что по вечерам его закрывали в спальне, а когда он выходил в гостиную, родители всячески его прогоняли, утверждая, что вечер – это время, когда мать и отец должны отдохнуть наедине друг с другом; он рос, ощущая себя нежелательным, посторонним квартирантом в своем доме.

Эти дети росли в окружении, где их поступки игнорировались, где никто не сдерживал их выходки. Помимо прочих обязанностей, задача родителей состоит в том, чтобы научить детей отличать хорошее от плохого; этим же детям никто не говорил, что тыкать палкой в глаза щенка плохо или что нельзя брать без разрешения и портить чужие вещи. Одна из главных задач в первые пять-шесть лет – это социализация, то есть обучение общению и нахождению общего языка с другими людьми. Дети, которые впоследствии вырастают в убийц, воспринимают мир исключительно с эгоистической точки зрения, потому что их учителя – в первую очередь матери – не обучили их смотреть на мир глазами других.

Ричард Чейз – тот «убийца-вампир», о котором я рассуждал в первой главе книги, – прежде чем его задержали, убил полдюжины человек. Согласно отчету психиатров, опрашивавших Чейза до суда, его мать была эмоционально нестабильной шизофреничкой, не способной обучить сына социализации и с любовью заботиться о нем. У матерей других девяти исследуемых также наблюдались серьезные психиатрические проблемы. Но даже если другие матери и не привлекали внимания психиатров, их все равно можно было назвать по-своему дисфункциональными: например, многие страдали от алкоголизма. Психологическое и эмоциональное пренебрежение может принимать различные формы. Тед Банди в интервью выразился, что его семья не походила на идеальные семьи из мыльных опер. Его воспитывала женщина, которую он считал своей сестрой, но она на самом деле приходилась ему матерью, и хотя в этих отношениях не наблюдалось жестокости или пренебрежения, имелись все причины предполагать, что в детстве Банди подвергался физическому и сексуальному насилию со стороны других членов его семьи.

Иногда бывает так, что мать, даже проявляя любовь и заботу, не может противостоять деструктивному поведению отца. Один убийца происходил из семьи, где отец служил в военно-морском флоте и часто уезжал по службе, объявляясь лишь эпизодически; во время этих визитов он избивал жену и детей, подвергал сексуальному насилию сына, вследствие чего тот стал убийцей. Более 40 процентов исследуемых сообщили, что в детстве их избивали и оскорбляли. Более 70 процентов сообщили, что были свидетелями стрессовых событий с сексуальной подоплекой или были вовлечены в них – и это гораздо больше обычного процента в общей популяции.

«В детстве я спал вместе с матерью», – вспоминал один. «С четырнадцати лет ко мне приставал отец», – говорил другой. «Моя мачеха пыталась изнасиловать меня», – сообщал третий. «Однажды вечером, когда мне было семь или восемь, меня отвел в другую часть города какой-то незнакомец», – говорил четвертый.

Привязанность к членам семьи и ее характер считаются решающими факторами в последующих отношениях детей к другим членам общества, с которыми они не связаны родственными отношениями. В семьях будущих убийц компенсировать недостаток любящих отношений с родителями не могли, как это обычно бывает, даже доверительные и тесные отношения с братьями и сестрами. В самый ранний период жизни у этих детей не было надежного человека, к которому они могли бы обратиться за помощью, не сформировались доверительные отношения с близкими, они росли в недостатке любви и заботы.

Да, далеко не все дети, растущие в таких «дисфункциональных» условиях, становятся убийцами или преступниками, совершающими другие жестокие антисоциальные поступки. Насколько можно судить, причиной этого служит тот факт, что в следующую фазу детства, в предподростковый период, их спасают более сильные личности, оказывающие влияние на воспитание, – но в случае с нашими исследуемыми такого не произошло, никто их не спас, напротив, они лишь глубже погружались в пучину. В возрасте от восьми до двенадцати лет все негативные тенденции, наметившиеся в раннем детстве, лишь закрепились и усилились. В этот период у мальчиков возрастает потребность в отце, и именно в это время отцы половины исследуемых тем или иным образом пропали. Некоторые умерли, других посадили, большинство же просто покинули семью в результате развода или разногласий с матерями; другие отцы пусть и продолжали находиться в семье, но оставались эмоционально чужими. Джон Гейси убил тридцать три молодых человека и похоронил их у себя в подвале. Когда Гейси был ребенком, его отец, возвращаясь домой, спускался в подвал, садился в кресло и выпивал; всех, посмевших нарушить его покой, он прогонял, а позже, пьяный, приходил на ужин и избивал жену с детьми.

Джон Джуберт убил трех мальчиков, прежде чем его задержали. Родители Джона развелись, когда он был в предподростковом возрасте, и когда Джон захотел встретиться с отцом, его мать отказалась довезти его до места жительства отца или дать денег на дорогу. Такие отношения некоторые психологи называют пассивно-агрессивными. В настоящее время разводы в США – распространенное явление; сотни тысяч детей растут с родителями-одиночками, и лишь очень малое их количество становятся убийцами. Я вовсе не утверждаю, что отсутствие одного из родителей обязательно приводит к психическим отклонениям в развитии ребенка, я просто признаю тот факт, что в нашем исследовании большинство убийц воспитывались в «дисфункциональном» окружении, и часто это происходило из-за развода.

Монти Ральф Рисселл до девятнадцати лет изнасиловал дюжину женщин и убил пять из них. Его родители развелись, когда ему было семь, после чего мать с тремя детьми переехала из Вирджинии в Калифорнию. Монти, самый младший, всю дорогу в автомобиле проплакал. Годы спустя, во время интервью Монти сказал, что если бы ему позволили остаться с отцом, то он сейчас оканчивал бы школу адвокатов, а не находился в тюрьме. Заявление, конечно, спорное, хотя произнесено было искренне. В любом случае, детство у него было незавидное.

Монти родился с резус-конфликтом, и ему потребовалось полное переливание крови, но впоследствии рос здоровым, хотя и невысоким для своего возраста. По его словам, брат с сестрой приучили его к марихуане и алкоголю, когда ему было семь лет. Свой первый антисоциальный поступок он совершил в девять лет – его с другими школьниками поймал директор, когда они писали неприличные слова на тротуаре. Дома у него тоже наблюдались проблемы. Мать и отчим много времени проводили наедине друг с другом, оставляя детей самих по себе, лишь эпизодически наказывали их, когда те что-нибудь вытворяли. Монти постоянно утверждал, что его отчим не умел воспитывать детей, потому что слишком долго прослужил в армии. Он покупал своим приемным детям подарки, надеясь заслужить любовь, но не знал, как по-другому устанавливать с ними эмоциональные связи. Монти было всего лишь девять, когда он, разозлившись на своего двоюродного брата, выстрелил в него из духового ружья, подаренного отчимом. После этого отчим сломал ружье и поколотил Монти прикладом. Монти считал, что они с сестрой были виноваты в том, что у матери не сложился и второй ее брак – она развелась, когда ему было двенадцать лет. В том же году, в Вирджинии, он проник в чужой дом и совершил кражу; в тринадцать лет его остановила полиция за незаконное вождение, а в четырнадцать ему уже предъявили обвинения в грабеже, воровстве, угоне автомобиля и двух изнасилованиях. Так что уже в подростковом возрасте Монти демонстрировал ярко выраженное деструктивное поведение, но его пример с постепенным нарастанием уровня насилия служит образцом психологического развития многих убийц.