Корниловъ. Книга вторая: Диктатор

— Не совсем по моему ведомству, но всё-таки, — перелистнув бумаги, продолжил Савинков. — Кронштадт.

— Что «Кронштадт»? — хмыкнул Корнилов. — Он проходит по ведомству господина Лебедева, верно.

— Кронштадтский Совет постановил вашим указаниям, господин генерал, не подчиняться, — произнёс Савинков. — Объявили о своей независимости и драться с немцами не желают. Так что если немецкий флот вдруг покажется в заливе, его беспрепятственно пропустят хоть в самую Неву.

— Значит, все поставки туда нужно прекратить, — хмуро сказал Корнилов. — Это измена, и караться она должна по всей строгости закона.

Снабжение крепости осуществлялось только по морю, в том числе продовольствием и прочими товарами первой необходимости. Да, на острове жили не только революционные матросы, но и гражданское население, однако решение о морской блокаде было единственным выходом из ситуации. Пока на Финском заливе не встанет лёд. Может быть, голод их немного образумит.

Моряки-кронштадтцы и в реальной истории любили побузить, и против Временного правительства, и против советской власти, так что вопрос с ними нужно было решать как можно скорее. Причём только кнутом, потому как пряников они себе набрали самостоятельно.

— Ещё есть некоторые проблемы в снабжении Кавказского фронта, — извлекая из папки другую записку, произнёс Савинков.

— Поподробнее, Борис Викторович, — попросил генерал.

— В Закавказье тоже недовольны… Кхм… Переменами, — сказал Савинков. — Тифлисская и Кутаисская губернии бастуют.

— Меньшевики воду мутят? — спросил генерал.

— Меньшевики, Викжель, все подряд, — кивнул Савинков. — Итальянская забастовка, эшелоны опаздывают, многие отменяются, припасы войскам поступают из рук вон плохо.

— Итальянцы хреновы… — буркнул Корнилов.

Вот это могло вылиться в реальную проблему. Генерал взял со стола чистый листок, карандаш, и быстро записал себе напоминание. Вопрос с Закавказьем тоже нужно было решать как можно скорее, и карательными мерами тут ничего добиться не выйдет, наоборот, полыхнёт только ещё сильнее. Там придётся действовать агитацией и взятками, а значит, снова придётся озадачить Завойко и Кирова.

Генерал бросил быстрый взгляд на часы. График у него теперь был чрезвычайно плотный, работы много, и засиживаться у Савинкова, сотрясая воздух бесполезными спорами о политике, он не собирался.

— Может, послать в Тифлис ваших ударников? — спросил Савинков. — На других фронтах порядок они навели достаточно неплохо, должен признать.

— Исключено, — отрезал Корнилов. — Для них хватает занятий и в Петрограде, и на прочих направлениях. Какие вообще требования у бастующих?

— Из политических — автономия Грузии, Армении и Азербайджана, участие национальных меньшинств в управлении краем. В рабочем и аграрном вопросах, в целом, ничего нового не требуют, — заглянув в шпаргалку, сообщил Савинков.

Корнилов напряг память. На Кавказе сейчас тоже царит двоевластие, которое лучше бы устранить как можно скорее. Советы, по примеру Петроградского, возникли в самом начале революции в каждом крупном городе, и день за днём перехватывали власть из рук ОЗАКОМа, Особого Закавказского комитета. И там желательно сделать это несколько иначе, чем в Петрограде.

— Что-нибудь придумаем, — хмыкнул Корнилов. — Благодарю за работу, Борис Викторович, продолжайте в том же духе.

Они пожали друг другу руки, и генерал почувствовал, будто они — это два скорпиона в одной банке. Должен остаться только один, и рано или поздно Савинкова придётся убирать. Спешить с этим делом нельзя, чтобы не навлечь подозрений и гнева других влиятельных людей, но и промедление будет смертельно опасным.

В подполье

Конспиративная квартира на одном из петроградских чердаков сегодня была полна народа. Многие профессиональные революционеры и партийные деятели поспешили залечь на дно, едва только заслышали про то, что случилось в Смольном. Те немногие счастливчики из числа Исполкома, которым в тот день довелось пропустить заседание по той или иной причине, благодарили Бога и Карла Маркса, что они проспали, у извозчика сломалось колесо или внезапный приступ почечной колики приковал их к постели.

Первая волна арестов прошла в тот же день, что и бойня в Петросовете, и многие товарищи теперь отдыхали в одиночных камерах Крестов. Но многие другие успели скрыться в самый последний момент, растекаясь по конспиративным квартирам. Многие ветераны вспомнили революцию 1905 года и последующие волны арестов. Оптимисты были злы и заряжены на борьбу, пессимисты молча сравнивали нового диктатора с прежним царём, понимая, что в этот раз так легко всё не обойдётся. Реалисты думали, как им выкарабкиваться из этой ситуации.

— Товарищи, реакция поднимает голову, — произнёс один из подпольщиков, прекрасно одетый джентльмен с ухоженной бородкой клинышком. — Это объявление войны, и ничто иное.

Собравшиеся закивали, забормотали что-то поддерживающее. Это было очевидно и так. Они сами войну объявили давным-давно, многие ещё со школьной скамьи начали свой крестовый поход против самодержавия и угнетения, но таких ясных и резких ответов получать им ещё не доводилось. Поэтому боевое крыло эсеров и РСДРП пребывало в лютом бешенстве.

— Пора возобновлять террор, — заявил другой, сидя в глубоком кресле в углу комнаты.

— Против кого? Многие из наших товарищей до сих пор входят в правительство этого сатрапа! — воскликнула некрасивая женщина в строгом платье. — Никто даже не подумал выйти в знак протеста!

— Это ничего бы не изменило, — парировал ещё один революционер. — Поддержки у него достаточно, и в народе, и среди интеллигенции. И уж, тем более, в армии.

— Да, революционный террор это единственное, что мы можем сейчас противопоставить узурпатору, — согласился первый подпольщик. — Благо, теперь взрывчатку можно даже не готовить самим.

Подпольщики тихо посмеялись. Да, война круто поменяла методы борьбы. Обычную гранату достать было гораздо проще, чем с риском для жизни изготавливать динамит на съёмной квартире.

— Товарищи, я всё же считаю, что террор — это последнее средство, — подал голос ещё один из революционеров. — Узурпатор пользуется своей популярностью, мы так можем дискредитировать себя в глазах общественности.

— Вздор! — фыркнула женщина. — Люди выйдут на улицы, они ждут только сигнала! Мы столько лет боролись против диктатуры не для того, чтобы она снова к нам вернулась! Никто не будет нам указывать!

— Тише, прошу вас, — произнёс человек в кресле. — Это одна из последних квартир, не хотелось бы её скомпрометировать.

— Прошу прощения, — извинилась женщина. — Я просто хотела сказать, что…

— Мы поняли, спасибо, — перебил её джентльмен. — Опасения понятны, генерал и в самом деле пользуется уважением в народе. Но я полагаю, мы найдём средство, как его этой популярности лишить. Грязное бельё имеется у каждого. Накопаем и на него, благо, нам готовы с этим вопросом помочь.

— Или придумаем, — добавил человек в кресле.

— Или придумаем, — согласился джентльмен. — Но в любом случае, должна быть и частичка правды. Чтобы народу проще было поверить. Я полагаю, нам нужно совмещать то и другое. Террор необходимо возобновлять, иначе нашу свободу задушат окончательно.

— Согласен.

— Согласен.

— Согласен.

— Согласна.

— Согласен, — один за другим звучали голоса, пока решение о начале революционного террора не оказалось принятым единогласно.

— Замечательно, — протянул джентльмен. — Теперь предлагаю перейти к конкретике.

— Убить! Всех! — кровожадно воскликнула женщина. — Иначе он снова отправит нас всех на каторгу! И это будут уже не царские поселения с прогулками и свиданиями, это будет ад на земле!

— Ну что вы такое говорите… — буркнул человек в кресле.

— Правду! — взвизгнула женщина.

— Убить всех это не конкретика, — произнёс джентльмен. — Хорошо, откроем охоту на самого узурпатора. На его семью. Кажется, они с ним в Петрограде не появлялись, значит, сидят где-то в Ставке. На его подчинённых.

— Протестую, убийство генералов во время войны противоречит оборонческой позиции, принятой центральным исполнительным комитетом партии… — возразил другой революционер. — Нас моментально обвинят в работе на кайзера Вильгельма и германский штаб.

— Поддерживаю, — согласился ещё один. — Убирать генералов и вообще военных во время войны нельзя.

— Вы трусите! Трусы, а не мужчины! — выпалила женщина. — Эти самые генералы хотят растоптать то, за что мы так долго боролись! Это война! Мы должны пользоваться любыми методами!

— Если мы обезглавим военную верхушку и захватим власть сами, то заключим сепаратный мир с немцами, и это кровавое безумие, развязанное Николашкой, наконец закончится. Народ вздохнёт спокойно, — произнёс другой.

— Да, народ жаждет мира, — сказал ещё один. — Не вижу ничего плохого в том, чтобы его приблизить.

— Смею заметить, товарищи, подчинённые диктатора это не только генералы и адмиралы, — вкрадчиво произнёс джентльмен. — Он набирает себе бывших жандармов и полицейских. Думаю, никто не против убийства жандармов.

Революционеры снова посмеялись, согласно кивая. Отношение к Охранке и полиции у всех было совершенно одинаковым. Самых злых ищеек, конечно, поубивали в феврале-марте, но добраться до всех не получилось.

— Да и гражданские чиновники должны будут трижды подумать, прежде чем соглашаться работать на узурпатора, — добавил джентльмен. — Если кто-то переживает за наших товарищей, оставшихся в правительстве, не переживайте. Они либо будут снабжать нас информацией, либо отправятся вслед за новым хозяином.

— Я бы вообще предложил внедрить наших людей в его новые структуры, — произнёс человек в кресле. — Сейчас их там, насколько я знаю, нет.

— А разве мы не пытались? — хмыкнул другой подпольщик.

— Пытались, — мрачно усмехнулся человек в кресле. — Из тех товарищей, кого я знаю, всех отсеяли если не на первой, то на второй проверке.

— Значит, надо пробовать внедрять других. Возможно, из солдатской среды, — сказал джентльмен.

— На это нет времени! Надо действовать уже сейчас, — зло процедила женщина. — По старинке, бомбами и револьверами. Подкараулить диктатора на улице, на вокзале, в театре, да где угодно!

На руках многих из собравшихся уже имелось достаточно крови царских чиновников и врагов революции, и никто из них не видел ничего плохого ещё в одном убийстве. Или сотне убийств. Ради святой и великой цели, достижения социализма, мира во всём мире и всеобщего равенства придётся пролить ещё немало крови, и они готовы были охотно её проливать. Как свою, так и чужую.

Мягкость царского режима приучила их к безнаказанности, и молодые юноши и девушки стреляли в градоначальников и чиновников, зная, что смертная казнь будет заменена всего лишь ссылкой, из которой легко бежать и в которой они будут содержаться отдельно от уголовников. С возможностью прогуливаться в свободное время, посещать библиотеку, трудиться над литературными опусами и спокойно общаться с единомышленниками, вырабатывая новые методы борьбы и политические программы.

— Добраться до самого узурпатора будет непросто, во всяком случае, пока, — произнёс джентльмен. — Так что я предлагаю начать с малого, и постепенно наращивать объёмы. Революционный террор должен быть возобновлён, и начаться он должен не в Петрограде.

— В Москве? — спросил кто-то из революционеров.

— Кхм… Не совсем, — ответил джентльмен. — В Ставке, в Могилёве. Там, где прячется семья узурпатора.

Глава 7

Зимний

Всесильный диктатор Российской республики, Верховный Главнокомандующий Революционной армии Свободной России, генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов чувствовал себя неважно. Сырой и промозглый осенний петроградский климат подкосил и его, в сущности, немолодого уже человека, и теперь он лежал в одной из спален Зимнего дворца, беспрестанно сморкаясь в белый, уже мокрый насквозь, платочек. Голова гудела и раскалывалась, дышать пересохшим ртом оказалось невыносимо тяжело. Хотя ещё накануне вообще ничего не предвещало, генерал спокойно работал, принимая министров с докладами и прочих высокопоставленных бездельников.

Он искренне и изо всех сил надеялся, что это не испанка или что-то подобное. Будет очень смешно захватить власть в стране, начать проводить реформы и наводить порядок, и умереть от банальной простуды. Он ведь только начал претворять в жизнь всё задуманное, и многое ещё не успел сделать из того, что запланировал.

Доктора пытались напичкать его порошками и микстурами, но передовой медицине начала двадцатого века Верховный не доверял, и предпочёл лечиться проверенными дедовскими методами — чаем с малиновым вареньем и ингаляциями над варёной картошкой, хотя и это помогало несильно.

А ведь болеть было нельзя. Некогда. Положение его в качестве единоличного диктатора на деле оказалось удивительно шатким, и ему нужно было прилагать массу усилий, чтобы удерживать расползающуюся по швам страну. Сепаратистские настроения рвали страну на части, не только на Кавказе и на Украине, но и во многих других регионах. Всероссийский съезд мусульман уже проголосовал за автономию, и следующим шагом легко могло стать провозглашение независимости Идель-Уральского штата, Алаш-Орды, Татаро-Башкирской республики и прочих национальных новообразований, выросших на трупе Российской Империи.

В реальности все эти квазигосударства были заменены советскими республиками в ходе Гражданской войны, а националисты разбежались по заграницам или были убиты. В этой реальности всё могло пойти совсем иначе, потому что никакой конкретной программы по национальному вопросу принято не было, и поэтому многие считали, что Корнилов продолжит многолетнюю политику угнетения с чертой оседлости и прочими элементами дискриминации. Хотя генерал пока вообще никак не высказывался о национальном вопросе, занимаясь, по его мнению, гораздо более важными делами.

А ведь начало двадцатого века это как раз время расцвета национальных движений, когда вопрос самоопределения стоял особенно остро. Собственно, почти все народы бывшей империи воспользовались правом на самоопределение и быстренько поделили землю на кривые лоскуты национальных республик. Все, кроме великороссов, у которых даже не оказалось ни собственной коммунистической партии, ни собственной национальной республики, а только постоянные обвинения в великодержавном шовинизме и вечная поза извиняющегося. Общество всеобщего равенства, конечно.

«Советский» народ вылепить не получилось, во многом из-за потакания окраинному национализму левого толка, и из этого вырастало множество проблем, те самые бомбы замедленного действия, заложенные Лениным и его компанией под фундамент советского, а потом и российского, государства.

В этом варианте истории генерал намеревался действовать иначе. Вывести концепцию культурного национализма, по которой русским мог называться любой человек, выросший в русской культуре и впитавший русские традиции, будь он хоть немцем, хоть бурятом, хоть казаком или тунгусом. Это фактически единственный вариант, возможный в России и не раскалывающий общество. Скатываться в этнический национализм и измерение черепов штангенциркулем тут будет всё равно что самолично уничтожить государство.

Сложно. Генерал это прекрасно понимал. Но и бездействовать в такой ситуации нельзя. Нельзя терять ни минуты.

Он всё же собрался с силами и встал, кутаясь в тяжёлое ватное одеяло. Вспомнилась эпидемия ковида, когда многие коллеги и просто знакомые пытались переносить его на ногах, не отрываясь от работы. Зачастую с очень печальным результатом. Однако сейчас все симптомы указывали на то, что это обычная простуда, даже не испанка. До начала испанки должно пройти ещё примерно полгода, хотя меры по противодействию эпидемии желательно начать готовить уже сейчас.

Правда, сейчас думать о чём-то настолько важном не получалось. Генерала знобило, сознание путалось, температура, хоть и небольшая, не позволяла мыслить со всей ясностью. А ведь весь день уже был распланирован поминутно.

Многое, конечно, могли сделать его заместители.

С управлением войсками неплохо справлялся начальник штаба Лукомский, хотя ситуация прямо напоминала о том, как при главнокомандующем-царе войсками управлял генерал Алексеев, пока тот прогуливался по лесам, стрелял ворон и занимался непонятно чем. Корнилов, по мнению некоторых, тоже занимался непонятно чем, но он хотя бы при этом не мешал Ставке выполнять свои задачи.

Голицын, приказом Верховного повышенный до генерал-майора, тоже взял на себя множество бытовых вопросов, выступая в роли первого заместителя. Голицын давно показал, что ему можно доверять во многих вопросах.

Завойко, выстраивающий свою медиа-империю, давно действовал самостоятельно, почти не требуя присмотра за собой. Он, конечно, при этом не стеснялся воровать выделенные средства, но в умеренных количествах, особо не наглея. Тем более, что генерал подробно объяснил ему концепцию рейдерского захвата бизнеса, и Завойко теперь понемногу поглощал другие издательства и типографии. На это Корнилов денег не жалел, формирование общественного мнения порой дороже пушек и винтовок.

Чем-то похожим занимался и Киров, собирая вокруг себя плотное ядро патриотов, ряды партии с каждым днём только росли. Отделения НРПР открылись в Москве, в Нижнем Новгороде, в Киеве, во многих других губернских городах. Сергей Киров выступал на многочисленных митингах и собраниях, набирал верных людей, пока сам генерал оставался в тени и определял политический курс.

В ряды НРПР вливались бывшие черносотенцы, правые эсеры, некоторые кадеты, даже меньшевики-оборонцы, растерянные после того, как бойня в Петросовете фактически обезглавила их партию. Понемногу переходили в НРПР представители всех партий и течений. В конце концов, программа у партии во многом была социалистической.

Ну и Владимир Владимирович, за короткое поднабравшийся опыта у бывших жандармов, действовал вполне самостоятельно, с упорностью ищейки вынюхивая заговоры, интриги и враждебные планы. Комитет Государственной Безопасности трудился, не покладая рук, щит и меч республики ковался ударными темпами. Безопасники отлавливали уголовников и политических, без разбора, жёсткими методами, заранее стараясь не допустить той бандитской вольницы, случившейся в 1920-х годах в реальности.

Трудовые армии уже работали, лопатами и ломами искупая свою вину перед Родиной, и в одном ряду трудились как бывшие интенданты, сгоняя лишний вес тяжёлым трудом, так и злые жилистые уголовники. Охрана для них набиралась из инвалидов-фронтовиков, списанных из действующей армии, причём все они знали, за что могут попасть в трудовую армию все эти прохиндеи и казнокрады, так что злости у охраны хватало с лихвой. Достаточно было сказать, что по вине этих людей у вас на фронте не хватало сапог, патронов или хлеба. Или что эти люди в тылу убивали и грабили, пока вы за них проливали кровь. Порядки в этих армиях установили строжайшие, и любая попытка к бегству или нападение на охрану каралось расстрелом на месте. Жестоко, но действенно.

В общем, всё потихоньку действовало и без участия Верховного, хотя до наведения порядка в стране было ещё очень далеко. И поэтому генерал предпочёл работать даже в таком состоянии, едва не валясь с ног от усталости. Каждая минута промедления могла обойтись очень дорого, и генерал Корнилов выжимал из себя все силы.

Глава 8

Зимний

Из-за внезапной болезни все рабочие поездки пришлось отменить или перенести, но принимать визитёров генерал Корнилов всё же не прекратил. Просто ради собственной же безопасности посетители вынуждены были сидеть на расстоянии трёх метров от больного генерала, из-за чего по городу начали ползти неприятные слухи о паранойе Верховного. Приближаться вплотную разрешалось только нескольким докторам и медсёстрам.

Состояние, конечно, было максимум неприятным, больше надоедая симптомами, чем представляя реальную опасность для жизни и здоровья, но перестраховаться не помешает.

Так что делегация священников, напоминавшая генералу чёрную колышущуюся массу, переминалась с ноги на ногу у стенки, пока сам генерал сидел за столом, превозмогая головную боль, мешающую ему свободно мыслить.

В Москве сейчас проходил Поместный Собор, на который со всей страны съехались несколько сотен священников и мирян, для того, чтобы решить, что православная церковь будет делать дальше. В составе Собора должны были присутствовать министр-председатель Керенский и министр внутренних дел Авксентьев, но, по известным причинам, прибыть они не смогли, и представителем от действующей власти пришлось звать генерала Корнилова.

Седобородые митрополиты и епископы с сожалением глядели на страдающего генерала. Состояние его, наверное, было знакомо каждому.

— Ваше Высокопревосходительство… — начал один из священников хорошо поставленным басом.

Корнилов поднял взгляд на этих бюрократов от церкви. Православная церковь пребывала в растерянности ещё с Февральской революции. Никто из Синода не вступился за царя, но и от новой власти они ничего хорошего ждать не смели. Да и в обществе отношение к церкви и Синоду было совсем не таким тёплым, как могли ожидать эти чиновники от веры. После отмены обязательного посещения богослужений в армии на службы перестало ходить больше 80% солдат.

— Слушаю вас, — произнёс Верховный после некоторой паузы.

Вопросов между властью и церковью накопилось много, ещё с дореволюционных времён, и решить все за короткое время не получится, слишком много противоречий между ними осталось. К тому же, сейчас именно церковь выполняла функции по учёту населения, регистрируя рождения, бракосочетания и смерти. И эту функцию тоже желательно было бы отделить от церкви, оставив ей только духовное, наставлять паству и служить опиумом для народа.

— От имени Поместного Собора Православной российской церкви мы… — продолжил басить священник, но половину его пространной речи Корнилов вынужденно пропустил мимо ушей.

Главное, что суть от него не ускользнула. Его, генерала Корнилова, хотят видеть на Поместном Соборе. Ну и вообще церковные иерархи пытались выяснить, что думает новоиспечённый диктатор о церкви и отделении её от государства, а значит, и от государственной кормушки. Генерал давно научился вычленять самое важное из длинных многословных выступлений, а церковные бюрократы, в сути своей, мало чем отличались от комсомольских активистов и профкомовских деятелей.

— Да-да… — пробормотал Корнилов.

Разговаривать с ними или вообще решать какие-то дела не хотелось максимально, вникать в суть их вопросов и просьб, да и даже просто сидеть в генеральском мундире в жарко натопленном кабинете. Хотелось забраться под одеяло и пить горячий чай.