— Итак, — заявил мой гость, — я показал вам, что даже при несовпадении стратегических целей этих одиннадцати организаций их сиюминутные задачи совершенно одинаковы. И сводятся они в конечном счете к разрушению. А посему, мистер Рэксфорд, прошу вас оценить мое предложение. Я думаю, что эти одиннадцать организаций могли бы и впрямь навести шороху, кабы согласились сотрудничать друг с дружкой, действовать слаженно и по общему для всех плану. Если каждая из них и впредь будет сама по себе, вы не сможете совершить ничего существенного. — Он склонил голову набок, прищурил один глаз и спросил по-французски: — Не так ли?

— Что ж, — согласился я. — Готов признать, что это и впрямь звучит разумно.

— Стало быть, вы заинтересовались.

— Э…

Он одарил меня сердечной улыбкой и радостно засучил пальцами.

— Ах, мистер Рэксфорд, разумеется, вы человек осторожный, это видно. Но я не призываю вас к необдуманным заявлениям и опрометчивым обязательствам. Сначала вы, конечно же, должны убедиться, что я и впрямь способен обеспечить создание такой… такой коалиции, — произнеся это слово, он улыбнулся. — Сегодня в полночь моими стараниями состоится митинг. Он будет проходить в клубе «Парни с приветом», на углу Бродвея и Восемьдесят восьмой улицы, здесь, в Манхэттене. Тогда-то мы и обсудим во всех подробностях наш замысел, а вожди организаций получат возможность познакомиться друг с другом.

Я с опаской спросил:

— А что, если я не приду?

На этот раз он улыбнулся мне так, как улыбаются обитатели Средиземноморья.

— Тогда я пойму, что вы приняли определенное решение. Согласны?

— Согласен, — ответил я, только чтобы спровадить его.

— Прекрасно. — Мистер Юстэли поднялся, поправил шарф и застегнул пальто. — Паролем будут слова «зеленые рукава», — он снова обогрел меня своей средиземноморской улыбкой. — Мне было очень приятно наконец-то познакомиться с вами. Я с немалым интересом следил за вашим политическим ростом.

— Благодарю, — ответил я, понимая, что передо мной стоит записной враль. Я бы очень удивился, узнав, что ему стало известно о моем существовании не два или три дня назад, а раньше.

Юстэли хотел пожать мне руку, но я показал ему, в каком состоянии моя ладонь. Тогда он напоследок улыбнулся мне и учтиво откланялся.

— До встречи, — по-немецки попрощался Юстэли, выходя в парадное.

— Ступай себе с Богом, — по-испански напутствовал я его и захлопнул дверь.

Я уже довольно долго держал в руке брошюру «Что такое Союз борьбы за гражданскую независимость», и она успела испачкаться чернилами. Если б мой недавний гость потрудился раскрыть и прочитать ее, он мог бы узнать кое-что об этой организации. И в первую очередь — что мы уж никак не шайка террористов. Напротив, мы — пацифистское объединение, созданное в начале пятидесятых годов группой студентов выпускного курса городского колледжа Нью-Йорка в знак протеста против призыва студентов в армию и их отправки на Корейскую войну. Поэтому у нашей организации с самого начала был пацифистский уклон. Нашу программу-минимум выполнили не мы — просто кончилась Корейская война, и тогда группу прибрали к рукам воинствующие пафицисты, после чего нашей единственной заботой стала борьба за мир. Мы участвуем в маршах мира, распространяем листовки, устраиваем пикеты, когда в Америку приезжают большие шишки из-за рубежа, посылаем встревоженные письма в редакции газет и журналов, вызываем на диспуты разных кандидатов в политиканы. Ну, все такое.

Мало-помалу наша деятельность привела к тому, что ряды организации, в которой в 1952 году насчитывалось тысяча четыреста членов — людей, полных сознания высокой цели и непоказной преданности, — поредели, и теперь нас всего семнадцать человек, причем двенадцать самоустранились от активной политической деятельности. Членство значительно сократилось, когда кончилась Корейская война, и это естественно. Много народу ушло после окончания колледжа. Новый отток членов произошел, когда начались внутренние распри между представителями различных пацифистских направлений — нравственного пацифизма, этического пацифизма, религиозного пацифизма, политического пацифизма, обществоведческого пацифизма и прочих цифизмов. Многолетнее и не очень дружелюбное внимание к нам со стороны ФБР и иных правительственных служб тоже изрядно проредило наши грядки.

Хотя, честно говоря, я всегда подозревал, что в большинстве своем старые члены нашей организации вступали в нее, потому что надеялись таким образом подыскать себе любовниц или любовников. Видит Бог, они непрестанно занимались «этим делом», и не было никакой возможности удержать их в вертикальном положении хотя бы на то время, которое нужно, чтобы пройти маршем по площади Вашингтона. (Вы не думайте, я и сам иногда оказывался на какой-нибудь преданной соратнице, когда стойкость моя либо слишком повышалась, либо изменяла мне: смятые простыни такая же примета пацифизма, как и лозунг: «Завтра я не поеду воевать в заморские страны».)

Я положил непрочитанную брошюру на груду ей подобных изданий, валявшихся на столе, поставил на плиту полный кофейник, дабы было чем угостить ФБР, и возобновил возню с проклятущим печатным станком.

2

Эти двое заявились примерно через час. Прежде я их никогда не видел. Высокие, поджарые, с волосами песочного цвета, с чисто выбритыми скулами, тусклыми голубыми глазами, в непременных серых костюмах и старомодных шляпах.

— Опаздываете, — сообщил я им. — Ваш кофе уже остыл.

(С ребятами из ФБР я стараюсь держаться любезно в надежде на то, что когда-нибудь они опять оставят меня в покое, хотя, боюсь, надежда эта, скорее всего, несбыточна. В середине пятидесятых за СБГН шпионили, потому что такая уж тогда была жизнь, но к концу этой десятилетки, ознаменованной охотой на ведьм, ФБР уже не так усердно выслеживало меня. Тогда-то я и допустил роковую ошибку.

Моя ошибка (заметьте, все это я говорю как бы в скобках) состояла вот в чем. Я решил, что организация под названием «Студенты — за запрет насилия и разоружение», должно быть, представляла собой объединение пацифистов. Когда их генеральный секретарь позвонила мне и спросила, будем ли мы участвовать в совместной демонстрации протеста у британского посольства, я, естественно, согласился. Молодежные группки часто собираются в стаи, дабы выглядеть более внушительно.

Короче говоря (это опять в скобках), СЗНР оказалась крайним левым флангом коммунистического фронта, как-то связанным с боевиками из одной североафриканской страны, которая тогда как раз освобождалась то ли из-под британского колониального ига, то ли из-под английского протектората, то ли еще из-под чего-то. (Вы понимаете? Сам-то я во всем этом так и не разобрался.) Когда шумиха улеглась, СЗНР попала в фэбээровский список опасных организаций, за которыми нужен глаз да глаз. А заодно под горячую руку угодил и бедный маленький СБГН. С тех пор я и ФБР на короткой ноге (скобки закрываются).

В общем, новые фэбээровцы, которых ко мне приставили, начали воспринимать меня как какого-нибудь Джеймса Кэгни. И эти двое не составляли исключения. Они вошли в квартиру, тихонечко прикрыли дверь, и один из них свирепо спросил:

— Вы — Юджин Рэксфорд?

— Юджин Рэксфорд, — подтвердил я. — Совершенно верно. Одну минуту.

Я отправился за кофе, но второй шпик проворно преградил мне путь.

— Ну-с, и куда это вы собрались? — осведомился он. (Люди из ФБР никогда не называют своих имен, так что мне придется окрестить первого просто А, второго — просто Б и так далее, если будет нужда. Тот, который А, спросил, как меня звать, а тот, что Б, стоял сейчас передо мной, не давая проходу.)

Я сказал Б:

— На кухню, за кофе, вот куда я собрался.

— За каким кофе?

— За тем, что сварил специально для вас.

Б посмотрел на А и качнул головой. А выскочил из комнаты. Видимо, хотел произвести обыск на кухне. Б снова повернулся ко мне и смерил меня проницательным взглядом.

— Откуда вам было известно, что мы придем?

— Да вы то и дело приходите.

— Кто вам позвонил?

Я изумленно воззрился на него. Или он не знает, что мой телефон прослушивается?

— Что? — сказал я. — Позвонил? Никто мне не звонил.

А вернулся с кухни и покачал головой. Б поморщился и опять обратился ко мне:

— Хватит заливать. Вы не могли об этом знать. Кто-то вам шепнул.

— Тогда почему бы вам не снять трубку и не попросить своего человека в подвале прокрутить запись звонка? — предложил я. — Может, вы опознаете голос.

А и Б переглянулись. Б сказал:

— Тут что-то не так с безопасностью.

— Нет, все так, — заверил я его. — Я под вашим неусыпным наблюдением. По правде говоря, я считаю, что вы работаете на высшем уровне.

— Перейдем, пожалуй, к делу, — сказал А Б.

— Тут какой-то прокол в системе, — ответил ему Б. — Надо узнать, что и как.

— Наша задача — доложить, а решает пусть начальство, — не уступал А. — Идентификация — вот наша работа, — он повернулся ко мне. — Где спальня?

— Вон в ту дверь, — ответил я.

Они никогда не говорят «спасибо». А молча прошел в спальню, а Б вытащил из кармана пиджака глянцевую фотокарточку, сунул ее мне под нос и рявкнул:

— Кто этот человек?

Я прищурился. На снимке были запечатлены какие-то размытые серые пятна. Вероятно, снимали телескопическим объективом, забыв навести резкость. Похоже, какая-то уличная сценка, а вот эта продолговатая черная клякса посередине, должно быть, и есть человек. Хотя с таким же успехом ее можно было принять и за изображение телефонной будки.

— Ну? — прошипел Б. — Кто это?

— Не имею представления, — ответил я. — Даже самого смутного.

— Не лгите! Вы знаете, кто он. И если вы не дурак, то скажете нам это сейчас же. Тогда вам не придется ехать с нами в центр.

А вышел из спальни, качая головой. Тыльная сторона его ладони была заляпана чернилами (печатный станок у меня стоит в спальне, а сплю я на кушетке в гостиной).

— На окраину, — поправил я. — А может, и вовсе поперек.

А и Б вытаращились на меня. Б спросил:

— Что?

— Фоули-сквер, — пояснил я. — Чтобы попасть отсюда туда, надо ехать сперва вдоль Манхэттена, а потом вроде поперек, и не в центр, а к окраине.

Б прищурился, будто попугай на плече пирата, и медленно, с угрозой, произнес:

— Фоули-сквер? Что еще за Фоули-сквер?

— Там ваша контора. Вы сказали, что мне не придется ехать с вами в центр, но к югу отсюда нет ничего, кроме Манхэттенского моста. Наверное, вы хотели сказать, что мне не придется тащиться с вами через весь город к окраине. Но уж никак не в центр.

Ребята из ФБР — большие любители обмениваться взглядами. Эти двое опять совершили свой любимый обряд, после чего Б резко повернулся ко мне и зашипел:

— Ну, ладно, довольно паясничать. Значит, не скажете нам, кто на фотографии?

— Разумеется, — ответил я. — А кто это?

— Нет, это вы должны нам ответить, — подал голос А.

Б помахал снимком у меня под носом.

— Посмотрите хорошенько, — велел он. — Хорошенько посмотрите.

— Как это я могу посмотреть хорошенько? — возмутился я, начиная злиться. — Сперва научитесь снимать хорошенько!

Б подозрительно взглянул на фотографию и сказал:

— По-моему, неплохой кадр.

— Вы отрицаете, что этот человек сегодня был в вашей квартире? — вдруг спросил А.

— Юстэли? — воскликнул я. — Так это Юстэли? Дайте-ка я еще раз посмотрю.

Но они не дали. Оба вдруг принялись хлопать себя по карманам, разыскивая записные книжки. Б потребовал, чтобы я произнес имя Юстэли по буквам, что я и сделал. Потом А спросил:

— Почему вы нам сразу не сказали?

— Фотография, — пояснил я (Б уже успел снова спрятать ее в карман). — Она сбила меня с толку. Я знал, что вы придете расспрашивать о Юстэли, но этот снимок… — Я покачал головой, не зная, что еще сказать.

— Вы знали? — переспросил Б, подавшись ко мне.

— Давайте не будем мусолить эту тему, — сказал ему А. — Доложим в контору, и дело с концом.

— Впервые вижу такой прокол в системе безопасности, — буркнул Б.

А резко вскинул руку и сделал вид, будто хочет схватить меня за нос. Я обиженно отступил на шаг.

— Ну?! — завопил А.

— Что ну? Не надо так делать!

Но он сделал. Еще дважды. Хвать! Хвать!

— Надо полагать, вам и невдомек, что это значит? — тоном знатока проговорил он.

Наверное, это означало, что он — буйно-помешанный, но лучше не говорить таких вещей сотруднику ФБР. Поэтому я сказал:

— Совершенно верно. Я не знаю, что это значит.

— Это язык жестов, — втолковал мне А. — Можно подумать, вы не знали. Язык глухонемых.

— Правда? — Мне стало любопытно. После того как я посмотрел фильм «Джонни Белинда», мне все время хотелось выучить язык знаков, чтобы объясняться с помощью рук, да только руки не доходили. — А покажите еще.

— Вот как вы общаетесь! — возликовал А, наставив на меня палец. Полагаю, это не был знак из языка жестов. Просто выставил палец, и все. — Вы не ведете тут никаких переговоров, ни вы сами, ни ваши приятели. Вы объясняетесь языком жестов! — А повернулся к Б и горделиво добавил: — Это я своим умом дошел.

«О, Боже, — подумал я, — они уверены, что микрофоны до сих пор в исправности. А коль скоро им не удалось ничего записать, стало быть, я общаюсь со своими гостями не посредством изустной речи, а каким-то иным способом. Так они считают. Должно быть, именно по этой причине они то и дело пробираются в дом и опустошают мои корзины для бумаг. Ищут записки».

Эта теория А насчет языка жестов мне совсем не понравилась. Если весь личный состав ФБР, от А до Я, уверует в нее, они перестанут выносить мои отбросы, а сам я уже три года как не выбрасываю мусор, и мне вовсе не хочется возобновлять эту хозяйственную деятельность.

Посему, зная кое-что об особенностях мышления фэбээровцев, я напустил на себя еще более умный вид, чем А, и сказал:

— Язык знаков, да? Хе-хе!

Это, как я и рассчитывал, обескуражило А. Его вера в собственную теорию пошатнулась, и, надеюсь, необратимо (начни я все отрицать, А, разумеется, только укрепился бы в своих убеждениях. Но лукавый намек на некое высшее знание, который, как известно, само ФБР считает своим основным рабочим инструментом, одновременно представляет собой именно то оружие, от которого у ФБР нет защиты. Поэтому простого «Хе-хе» оказалось достаточно, чтобы А раз и навсегда выкинул из головы язык знаков и предал его забвению).

Б пришел ему на выручку и сердито сказал:

— Давайте вернемся к Юстэли. Чего он хотел?

— Он пришел ко мне по ошибке, — ответил я. И своим ответом опять дал им фору. Они весьма многозначительно переглянулись, и Б сказал: