Люди сороковых годов

Укрылись мы в леске, как было условлено, хорошо замаскировались, ждем связного от командования. А тут, как на беду, гитлеровцы. Их много. И разбивают бивуак метрах в тридцати от наших танков. У нас такой случай был предусмотрен: если появятся гитлеровцы - ждать, не выдавая себя, приказа о смене позиции, а как только связной проберется - удар гранатой - это сигнал немедленно заводить все моторы, и на полной скорости, ведя огонь последними снарядами и патронами, прорываться к своим.

Вот мы ждем, присматриваемся, прислушиваемся. Гитлеровцы разожгли костры, сели поужинать, потом улеглись спать, оставив часовых. Уже полночь... Час ночи... Связного все нет. Стало жутковато. Вдруг слышу, что-то шуршит. Пригляделся - ползет человек без пилотки. Шепчу:

- Кто такой?

- Я... лейтенант Перджанян, с приказом.

У него в одной руке винтовка, весь обвешан гранатами. Я его хорошо знал.

- Приказано отходить. Вот маршрут...

Ну, все сделали, как условились. Удар гранатой - в сторону фашистов, все моторы взревели, неисправную машину дернули, она с ходу завелась. Даем бешеный огонь по кучам спящих гитлеровцев, по их пушкам, грузовикам. У них паника, мечутся у костров. Много мы там их положили. Прорвались...

Остановился, пересчитал машины - одной нет. Что такое? Неужели погибла? Взял винтовку, побежал по дороге с Перджаыяном поглядеть, что случилось. Смотрим, чернеет наш Т-28.

- Свои?

- Свои, - узнаю по голосу механика-водителя Черничко.

- В чем дело?

- Машина подработалась, фрикцион не берет. А тут еще камень попал между ведущим катком и плетью гусеницы, ее сбросило внутрь. Теперь гусеницу не надеть...

Что делать? Противник в километре, вот-вот гитлеровцы бросятся нас догонять. Юзом машину не утянуть. Скрепя сердце, принимаю решение взорвать танк. Огляделся - мы на окраине деревни. Разбудили крестьян из ближайших хат:

- Уйдите из домов, сейчас будем взрывать танк, как бы вас не задело осколками...

Командиром на танке был Капотов - замечательный храбрый танкист, он и сейчас с нами, вы, наверное, с ним познакомились. Приказываю ему:

- Возьми бинты, намочи бензином, зажги и брось в бак с горючим...

Хоть и жалко ему было машину, он приказ выполнил немедленно, но вот беда: бинты погасли - взрыва нет. Принимаю новое решение:

- Забросай баки гранатами, а мы тебя прикроем!

Капотов без колебаний выполнил и этот приказ. Раздались взрывы, машина запылала. Мы бросились к танкам и поехали дальше. Ночь, дороги незнакомые... Шли мы по еще свежему следу наших танков, отход которых днем прикрывала моя рота: время от времени я останавливался, выходил из танка, щупал теплую грунтовую дорогу и проверял, есть ли след траков гусеницы, не сбились ли с дороги.

Все было в порядке. Нашли своих, они уже не думали встретить нас живыми. Доложили о выполнении боевого задания командованию, получили благодарность. Оттуда до Погребища дошли без боев. Это было уже 18 июля. Там сдали свои машины и отправились на формирование в далекий тыл. Ехали на грузовиках через Яготин - Пирятин - Бахмач до Харькова, а оттуда поездом.

Ну, а что было дальше, вы уже знаете, - заключил Александр Бурда.

* * *

Я нарочно привел во всех деталях, вплоть до технических мелочей, этот долгий рассказ моего друга, чтобы показать, как постепенно формировался его воинский характер, как этот человек закалялся и становился тем Человеком в Броне, каким показал себя уже под Орлом, а затем и во многих других битвах, о которых пойдет речь впереди.

Обратите внимание, с какой откровенностью повествует он не только о своих успехах, но и о неудачах, больше того, о грубых промахах и ошибках, которые бывают неизбежны на первых порах.

Слушая этого человека, я всегда поражался тому, какая бездна хитрости в его смекалистом уме. Ведь любая его операция, пусть небольшого масштаба, - это сложное хитросплетение самых разных маневров, придумок, необычайных и, как правило, смелых решений. За это его так и любил Катуков, сам получивший от своих солдат кличку "генерал Хитрость".

Александр Бурда поистине был отлично подготовлен к войне да к тому же обладал большим природным талантом. И не случайно столь быстрым и успешным было продвижение его по многотрудной военно-служебной лестнице - за два года боев от командира роты до командира бригады.

Но я забегаю вперед. Нам пора возвращаться в Чисмену...

* * *

Вечером 10 ноября мы снова сидели в штабе у полковника Катукова. Он, по обыкновению, был радушен и гостеприимен, угощал гостей яблоками, рассказывал новые интересные истории о приключениях своих лихих разведчиков - видимо, он ими искрение гордился. Но в то же время было видно, что мысли полковника витают где-то далеко.

Кто-то из журналистов спросил полковника:

- Ну, а каковы все-таки ваши ближайшие перспективы?

Катуков, как всегда, вежливо улыбнулся:

- Ближайшая перспектива - строго соблюдать военную тайну. А если вы хотите узнать о перспективах дальнейших, не теряйте с нами связи.

Скирманово

Полковник Катуков, умевший, как никто, оберегать военную тайну и строго учивший этому подчиненных, отлично знал, что делает, когда он как бы мимоходом заметил, прощаясь с нами в Чисмене: "Загляните к нам через недельку. Я думаю, что к этому сроку германское командование что-нибудь придумает... А может быть, кое-что придумаем и мы"...

Дело в том, что "кое-что" уже было придумано и должно было произойти не через недельку, а буквально послезавтра - 12 ноября. Мы и не подозревали, что в то время, когда свободные от боя танкисты предавались воспоминаниям об Орле, штаб бригады напряженно работал, готовя новую важную операцию, которая должна была развернуться на подступах к неприметному селу Скирманово, что левее Волоколамского шоссе. И трудно было себе представить, что такой спокойный и с виду свободный от всяких срочных дел командир бригады на самом деле с нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы немедленно отправиться на рекогносцировку поля предстоящего боя.

Тем временем наш газетный мир приятно радовали одна за другой интересные вести, связанные все с этой же танковой бригадой. Едва мы с Черненко ввалились в озаренный тусклыми маскировочными лампочками, промерзший редакционный коридор "Комсомольской правды", рассчитывая поразить друзей интереснейшими новостями, как нам навстречу уже закричали:

- Слыхали? Бригада Катукова уже гвардейская, а он сам генерал-майор...

Наш редактор Борис Бурков протянул мне несколько листков, снятых с телетайпа, передававшего последние известия ТАСС:

- Это за их участие в битве под Орлом... Готовьте полосу о танковой гвардии.

Ну что ж, выходит, мы съездили удачно: у нас сведения, добытые из первых рук. Но не успели мы закончить подготовку полосы, как из штаба 16-й армии наш корреспондент Башкиров таинственно сообщил, что на Волоколамском шоссе что-то затевается: что именно, он не знает, но говорят, что будет интересно. К тому же там будет участвовать 4-я танковая, то бишь 1-я гвардейская танковая бригада. Надо срочно ехать туда...

Короче говоря, рано утром 13 ноября мы снова были в пути. Наш неутомимый молодой шофер веселый белорус Миша Сидорчук гнал по уже знакомому шоссе свой выбеленный мелом старенький пикап с максимальной скоростью.

Операция у села Скирманово, конечно, не была каким-либо решающим сражением, но она имела свое важное значение. На войне случалось не раз, что битва за какую-нибудь деревушку, которой и на карте-то не сыщешь, а то и просто за безымянную высоту проходила с большим ожесточением, чем иной бой у ворот города. Значение этой операции подчеркнул в своих военных мемуарах, опубликованных в 1962 году, известный советский военачальник маршал артиллерии Герой Советского Союза Василий Иванович Казаков - тогда он был начальником артиллерии 16-й армии, дравшейся на Волоколамском шоссе. "До Москвы оставались считанные километры, - писал он. - Враг подступил уже к районному центру Ново-Петровское (где находился, кстати сказать, штаб 16-й армии. - Ю. Ж.) и занял Скирманово. Командующий армией принял решение организовать сильную контратаку и выбить немцев из этого населенного пункта".

Ради восстановления всей полноты картины этого интересного боя я приведу здесь свои записи, сделанные на месте в тот памятный День.

Из фронтового блокнота

13 ноября 1941 года. Едем снова к танкистам Катукова, которые стали гвардейцами (первая гвардейская танковая бригада!). В Чисмене мы их уже не застали. Бригада дерется за Скирманово - село, где гитлеровцы создали плацдарм для удара на Ново-Петровское - во фланг нашим. Возвращаемся в Ново-Петровское - в штабарм 16. Нам повезло: в Скирманово едут начальник артиллерии армии генерал Казаков и член Военного совета армии бригадный комиссар Лобачев. В хвост за их "эмкой" пристраиваются наш пикап (я еду с нашим фоторепортером Фишманом) и "эмка" военных корреспондентов "Известий".

От Ново-Петровского влево - через Андрейкино, Рождествено и Ново-Рождествено... Ново-Рождествено сильно пострадало от артиллерийского огня: пробитые крыши, изуродованная церковь, сорванные провода. На обочине шоссе догорает мощный тягач, подорвавшийся на мине. Навстречу нам "Ворошиловец" тащит огромную немецкую пушку. На стволе ее желтый знак: силуэт танка KB и две черточки. Останавливаемся для осмотра.

Генерал Казаков доволен: танкисты Катукова захватили ценный трофей. Эта пушка используется гитлеровцами специально для борьбы с нашими тяжелыми танками, броню которых не пробивают обычные противотанковые орудия. Слышен грохот канонады. Казаков отгоняет машины за бугор. Он направляется к своим артиллеристам, Лобачев толкует с политработниками, а мы спешим к Катукову.

Штаб первой гвардейской находим, как всегда, в самом необычном месте: в какой-то землянке у леса. Тянутся хорошо замаскированные провода: "мессершмитт" рыщет на бреющем полете, ищет штаб, но не находит. Тем временем штаб спокойно руководит боем. В землянке спокойно, идет негромкий деловой разговор.

К нам на минутку выходит Катуков. Он все такой же, спокойный, уравновешенный. Только под глазами легли резкие черные тени: двое суток без сна. На нем простая красноармейская шинель, на петлицах которой наскоро нарисованы химическим карандашом две звездочки. Катуков никогда не гонится за внешним эффектом, сейчас война, а не парад.

За лесом ревет артиллерия. Со свистом и шипением взвиваются одновременно десятки мин. Черная копоть оседает на одетые снегом ели. Без умолку звонят полевые телефоны. Начальник штаба Кульвинский чертит торопливо новую схему удара.

- Поздравляем вас, генерал...

- Спасибо. Но давайте условимся: сегодня наш разговор будет коротким. Пройдемте вот под ту елку, не будем мешать начальнику штаба... Канонада еще больше усиливается. Генерал смотрит на часы:

- Сейчас наши мотострелки пойдут в атаку на Козлово... Обстановка такова. Данные разведки показали, что немцы готовят новое крупное наступление на Москву. Одним из многих опорных пунктов они избрали село Скирманово, вон там, за лесом. Командование армии поставило задачу: упредить противника, нанести ему удар первым, спутать тем самым его наступательные планы на этом участке. Сегодня ночью, действуя во взаимодействии с другими частями, мы выбили немцев из Скирманова. Они оставили десятки подбитых танков, несколько орудий, тягачи, большое количество вооружения и боеприпасов. Сейчас идет бой за Козлово. Наши части действуют успешно.

Катукова зовут к аппарату. Он просит извинения и прощается:

- Загляните в Скирманово. Там вы найдете кое-что любопытное.

Идем в село. На поле - горелые танки, немецкие и наши, разбитые автомобили, мотоциклы: вчера здесь был жестокий бой. За пригорком - остатки Скирманова. В нем - страшные картины. Здесь уже десятки развороченных снарядами танков, сбитые башни, проломанные корпуса. Трупы, много трупов. Один подгоревший, рука поднята. Несколько убитых в зеленых комбинезонах, в касках и без них. Свежие розовые лица - мороз их законсервировал. Лужа замерзшей алой крови на снегу. Мозги, пристывшие к медным стаканам снарядов. Кровь на гусеницах танков.

Курятся догорающие избы. Бродит одинокая корова - единственное живое существо в селе. В уцелевшей избе все вверх дном. Изломанный комод. Новенькая швейная машина, вмерзшая в грязь на полу. Окровавленные немецкие сапоги. Разорванная "Азбука ленинизма" Керженцева, чьи-то конспекты по тактике, составленные в 1935 году, брошюры. На полке остатки битой посуды. На все это разорение равнодушно глядят из красного угла святые лики икон. На стенах фотографии тех, кто когда-то здесь жил: традиционные застывшие позы перед объективом; старик колхозник, младший командир Красной Армии, девушка с комсомольским значком, дети...

Из Скирманова открывается широкий вид. В низине столбы голубого дыма это горит Козлово, которое сейчас штурмуют мотострелки Катукова. Левее у леса - Агафидово.

Вокруг трофейного вооружения уже хлопочут наши бойцы. Богатая добыча: десятки танков, орудий, минометов, боеприпасы к ним. Под некоторыми неисправными танками были вырыты окопы, - оттуда, как из дотов, немецкие пушки вели огонь по нашим танкам. Доты были сооружены и под домами. Сильный укрепленный узел был создан на деревенском кладбище. Штурм его дорого обошелся нашим танкистам.

Заметив движение в селе, гитлеровцы берут Скирманово под артиллерийский обстрел. Снаряды падают близко. Приходится ложиться. Комья мерзлого снега больно бьют по плечам. Нашему шоферу осколком порвало шинель у пояса и поцарапало кобуру револьвера. Но потом все успокаивается...

Приезжает сам командарм 16 - Константин Рокоссовский. Высокий, стройный, в парадной генеральской шинели, в начищенных до блеска сапогах. В этот момент сзади зарычали наши реактивные минометы, они начали жечь гитлеровцев, разбегающихся из Козлова, об этом отрапортовал подбежавший командир полка - моложавый капитан в каске, надетой поверх меховой шапки.

Подошел быстрым шагом Катуков. Взяв руку под козырек, доложил, что бригада выполнила приказ - захватила Скирманово и сейчас ведет бой за Козлово...

Так обстояло дело на этом участке фронта в тот памятный морозный и солнечный ноябрьский день. Мы проводили армейское начальство, спешившее по своим делам, и продолжали осмотр Скирманова, разыскивая знакомых танкистов: не терпелось узнать подробности штурма этого плацдарма гитлеровцев.

У одного из сооруженных фашистами блиндажей мы остановились. Фоторепортеров соблазнил оригинальный натюрморт: у входа в грязную нору валялись обглоданные свиные ноги, неведомо зачем притащенная из избы какого-то колхозника икона, украшенная наивными бумажными розами, немецкая каска, обшитая краденым старушечьим платком, и несколько пулеметных лент. Я заглянул внутрь этого логова, заваленного сеном, в котором еще вчера отогревались его недавние обитатели.

- Осторожнее, не наберитесь вшей...

Спокойный голос показался знакомым. Оборачиваюсь. Да ведь это же Бурда! Вот и знакомые силуэты его грозных боевых машин, которые мы видели в засаде у Чисмены. Сейчас они притаились в укрытиях, повернув свои длинные шеи в сторону раскинувшейся в лощине деревни Козлово, над которой рвутся одновременно десятки снарядов, - там продолжается ожесточенный бой.

Некоторых гвардейцев нет. Ранен смелый разведчик Коровянский. Обгорел и отправлен в госпиталь друг и соперник Бурды Заскалько. Погиб смертью храбрых танкист-орденоносец старший сержант Миша Матросов{19}. Погибли и другие гвардейцы. Недешево далась победа! И все-таки в сравнении с потерями немцев наши потери невелики.

Усевшись на завалинку чудом уцелевшей в этой переделке избы, мы беседуем с танкистами о событиях минувшей ночи. Беседа отрывочна, немного сбивчива - люди еще целиком во власти пережитого. Но впечатления эти ценны своей непосредственностью и искренностью.

- А помнишь, как они, сволочи, за кладбище уцепились?.. А Евтушенко-то, Евтушенко - вот комик! Фашист капрал бежит, а он - прыг из танка, за манишку гада и - будь здоров - в плен!.. Ну, а как Заскалько им жару дал! Двенадцать орудий по его KB в упор, а он - ноль внимания, фунт презрения: будьте добреньки, под гусеницы! Ему что эти снаряды - горох! Черта с два броню пробьет!.. А Самохин? Что ты молчишь, Костя? Скажи, как ты их гранатами из люка лупанул!..

Константин Самохин по-прежнему командует ротой.

- Это незаурядная личность, - говорил мне о Самохине Катуков три дня назад в Чисмене, - он себя еще покажет. Воюет с первого дня войны. Говорят, что он родом из-под Сталинграда - лихой казак. Завзятый танцор, организатор самодеятельности, в мирное время был футболистом, играл за центр нападения. Ну, а теперь забивает голы фашистам бронебойными болванками. Боевое крещение принял еще в войне с белофиннами и был награжден за храбрость медалью. В июльские дни на Украине его танковая рота истребила более сорока фашистских танков. На формирование бригады

в район Сталинграда он прибыл уже опытным командиром - на гимнастерке у него уже был орден Красной Звезды, а теперь добавился орден Ленина. Отлично воевал под Орлом!..

В Чисмене нам не довелось встретиться с Самохиным, и теперь я с любопытством разглядываю этого молодого, смуглого, плотного и в то же время легкого и очень поворотливого офицера в комбинезоне. Он сконфуженно улыбается:

- Ну, так то же не по уставу. Что я буду делать, если снарядов не осталось, а фашисты тут, рядышком, тепленькие, в блиндаже? Вот я, нарушив устав, и высунулся из люка и начал их гранатами забрасывать...

Бурда добавляет, что в этом бою Самохин израсходовал четыре боекомплекта, - так часто приходилось ему ходить в атаку и вести огонь по боевым позициям гитлеровцев.

Беседа на завалинке продолжается. Разговор идет пока вразброд, после боя прежде всего вспоминают моменты, которые были очень сложными, подчас трагическими, а теперь почему-то кажутся забавными, смешными. Память в минуту наивысшего нервного напряжения в бою фиксирует малейшие детали, словно фотографическая пластинка, и во время передышки люди испытывают потребность выговориться и притом вдоволь посмеяться - это необходимая разрядка.

И, как всегда, из таких отрывочных замечаний постепенно складывается картина боя - стройная, четкая картина. Мне невольно приходит на ум любимая фраза Катукова: "Надо крепкое сердце иметь". Именно это крепкое сердце решило успех операции минувшей ночью.

Гитлеровцы хорошо укрепились в Скирманове. Село было превращено ими в крепкий узел обороны с прекрасно организованной огневой защитой. Само расположение села благоприятствовало обороне: справа бугор, слева овраги, а прямо открытая местность, отлично пристрелянная.

Катуковцам была поставлена задача: во взаимодействии с 18-й стрелковой дивизией, которая наступала левее, уничтожить противника в Скирманове, а затем наступать вдоль шоссе и овладеть селом Козлово. Атаку поддерживали четыре дивизиона артиллерии, фланги прикрывали 27-я и 28-я танковые бригады.

Атака началась с утра 12 ноября после мощной артиллерийской подготовки. Катуков применил строй клина. Бригада наносила лобовой удар другой возможности не было. Танки гвардейцев построились в три эшелона пока первый эшелон продвигался вперед, второй поддерживал его огнем. Третий эшелон оставался в резерве, в критический момент вступил в бой и он.

В пять часов утра 12 ноября перед боем у Скирманова комиссар 1-го танкового батальона А. С. Загудаев созвал экипажи танков на короткое собрание. Он прочел танкистам приказ о переименовании бригады в 1-ю гвардейскую танковую. Напомнил товарищам о погибших боевых друзьях. Призвал сражаться так же самоотверженно, как сражались под Орлом Рафтопулло, Дуванов, Рындин, Любушкин...

Сокрушая все на своем пути, бронированный клин гвардейцев врезался в село. И все же одним ударом проломить оборону противника не удалось - уж очень сильна была артиллерийская и минометная оборона гитлеровцев. По каждому нашему танку били 10-12 орудий и минометов. Тут-то и потребовалось то самое крепкое сердце, о котором любит говорить Катуков, - надо было на ходу быстро и четко перестроиться, применить новую тактику. И генерал сумел это сделать. Не давая врагу ни минуты передышки, он начал планомерно и методически выбрасывать вперед небольшие группы танков, изматывая до предела нервы врага. Надо было создать видимость бесконечного наращивания сил.

Танки двигались вперед короткими скачками, нанося молниеносные удары с разных направлений. Снова отличился Бурда, а с ним и старший сержант Евтушенко. Продвижению пехоты сильно мешала гитлеровская минометная батарея, расположившаяся на кладбище. Кроме того, там были сооружены долговременные огневые точки; оттуда гитлеровцы пулеметным огнем преграждали путь пехоте.

Бурда и Евтушенко стремительно помчались на врага. Тогда гитлеровцы бросили в контратаку припрятанные в резерве шесть танков. Два гвардейских экипажа, не дрогнув, приняли неравный бой. Бурда уничтожил три тяжелых немецких танка, похоронил под гусеницами своей машины шесть блиндажей со всей их начинкой, живой и мертвой, - очень ловко тут поработал водитель танка Боровик, - и расстрелял два взвода пехоты. Евтушенко раздавил две долговременные огневые точки, уничтожил около тридцати пехотинцев и захватил одного капрала в плен, о чем так весело рассказывал нам Бурда, уж больно необычайный был случай. Когда же понадобилось вклиниться в глубину села, Бурда, не задумываясь, влетел туда, давил, мял, крушил врага, как только позволяла техника. Но тут он снова встретил сильный артиллерийский огонь. Снаряд попал в его танк, разбил оптические приборы. Пришлось отойти.

Мужественно сражался и экипаж комиссара 1-го батальона Загудаева. Сам Загудаев командовал танком, механиком-водителем у него был Дыбин, стрелком-радистом Наймушин, заряжающим Лескин. Выполняя боевой приказ, Загудаев прикрывал левый фланг наступления бригады. Он принял бой с контратакующей группой немецких танков, расстреливая их в упор.

Экипаж Загудаева уничтожил пять вражеских танков, но и сам понес потери: снаряд поразил в голову заряжающего Лескина. Остальных спасла казенная часть пушки, принявшая на себя этот страшный удар.

Искусный механик Дыбин, ловко маневрируя, сумел все же вывести искалеченную машину из-под убийственного огня. Лескин был похоронен на окраине села Ново-Рождествено. Загудаев за мужество, проявленное в бою у Скирманова, был награжден орденом Ленина. Ему была посвящена передовая статья в газете "Красная звезда"{20}.

Мужественно сражались танковые экипажи Павла Заскалько и Ильи Полянского, которые шли в бой на тяжелых танках КВ. Завидев мощную машину Заскалько, гитлеровцы сосредоточили на ней огонь двенадцати орудий, били и артиллеристы, и танкисты. Но Заскалько продолжал идти вперед. Одним ударом он расколол немецкий танк, потом разбил тяжелую самоходную пушку, перестрелял до взвода пехоты. Вот уже и деревня... Наши танкисты ворвались в глубину обороны гитлеровцев и начали ее крушить.

В этот момент Заскалько почувствовал сильнейший удар - это пробил башню снаряд мощной немецкой пушки, приспособленной специально для стрельбы по танкам KB (нам потом показывал ее на шоссе генерал Казаков - танкисты захватили ее в конце концов).

Снаряд разорвался в танке. Несколько членов экипажа были ранены. Чудом остались невредимы лишь Заскалько и водитель Потапенко. Водитель пытался вывести танк с поля боя, но в машине вспыхнул пожар.

Когда мы встретились почти два месяца спустя в селе Ивановском, - в той самой "пещере Лейхтвейса", с описания которой началось наше повествование, Заскалько только что вернулся из госпиталя и так рассказывал мне о том, что произошло в эти критические минуты:

- Нас было пятеро в танке - я, водитель Потапенко, командир орудия Макаров, парторг нашей роты тяжелых танков радист Семенчук и механик Кожин. У Макарова перебита рука и разворочан бок, он уже не дышит, у Кожина на ниточке висит выбитый глаз, Семенчук тоже ранен. Мы с Потапенко пытаемся погасить пламя, но ничего не выходит. Дышать уже нечем, а открыть люки никак не удается: их заклинило. Неужели это смерть? В голове вдруг все промелькнуло, что было в жизни, с самого детства. Не знал я, что так страшно умирать... Рванулся из последних сил, а я ведь, как вы знаете, физкультурник, первенство брал в Станиславе, вышиб нижний люк. Стал спускать раненых. А там пули вихрем. Но другого пути у нас нет. Сначала вытащил Семенчука. Потом Кожина - это у него болтался глаз на щеке, страшно вспомнить. Спускаю его, а он стонет: "Товарищ старший лейтенант... Павел Андреевич! Паша!... Скажи правду, нет у меня глаз? Если нет - пристрели!" Я ему: "Есть, есть у тебя глаза. Просто тебе их кровью залило, ты и не видишь". Вытащили мы Макарова. И тут я вдруг вспомнил про свой дневник, он в танке остался. Больно жалко стало: много интересного там было записано. И ринулся я в горячке в танк. Стал ощупью шарить, а кругом огонь. Планшет так и не нашел, а весь обгорел. Едва выбрался - прыгнул в снег рыбкой... Поползли мы к своим. Потапенко тащил Семенчука, а я - Кожина. Кругом стрельба - нет спасения. Тут очередью из автомата и добило беднягу Семенчука - его перерезало пополам, а у Потапенко в кармане отсекло угол комсомольского билета. В общем, все же добрались мы до своих втроем - я, Потапенко и Кожин. Говорят, на меня было страшно смотреть: так обгорел. Как ни отбивался, меня сразу в госпиталь отвезли. Ну, как видите, все быстро зажило, теперь опять буду воевать...

* * *

Уже погас день, спустились сумерки, зажглись в дыму пожарищ тусклые звезды, а на подступах к Скирманову все еще гремело, клокотало, шумело. Гитлеровцы предприняли контратаку, но наши танкисты, увлекая за собой пехоту, отбросили их и начали штурм высоты, на которой располагалось кладбище, превращенное гитлеровцами в сильный оборонительный узел. Это был тяжелый бой. Танки капитана Гусева, - у которого на этот раз башенным стрелком был Герой Советского Союза Любушкин, - Бурды, Евтушенко, Корсуна, Столярчука расстреливали и давили гитлеровские дзоты. Политработники бригады Комлов и Столярчук шли в рядах пехоты, подбадривая и воодушевляя солдат. С мотострелками в атаку шел начальник разведки штаба бригады капитан Лушпа.

Тяжкая задача выпала на долю мотострелкового батальона, который уже успешно прошел через жаркие бои под Орлом. Вот как описывает свои переживания в бою за Скирманово ветеран батальона, бывший пулеметчик Петр Иванович Тернов в письме ко мне, присланном в декабре 1971 года:

"В ночь на 12 ноября нас посадили на танки, и мы двинулись к Скирманово. Был сильный мороз, и броня была ледяная - прикосновение к ней обжигало руки. Только выхлопные трубы от мотора давали чуточку тепла. К исходному рубежу мы подошли к рассвету. Немцы молчали. До нас в этом районе находились пехотные части, и гитлеровцы, видимо, не ожидали, что на их оборону навалится такая страшная лавина - танки KB и Т-34.

Бой начался дружно. Танки пошли в три эшелона. С последним эшелоном шли мы, десантники. Нам предстояло атаковать в лоб немецкие позиции в районе кладбища. И когда танки обработали огнем гитлеровскую оборону, мы схватились с вражеской пехотой.

Мой пулеметный взвод вел огонь по окопам и блиндажам противника, а приданный нам танк поддерживал нас. Пули и снаряды летели со всех сторон, снег почернел от пороха, казалось - нет нигде живого места. Особенно досаждал нам один немецкий пулемет. Танкист приоткрыл верхний люк и спросил меня: "Откуда бьет эта сволочь?" Я дал ему ориентир. Танкист выстрелил из пушки. Немецкий пулеметчик на мгновение замолчал, но потом опять дал очередь - наш снаряд разорвался с перелетом. Я уточнил ориентир. Танкист снова выстрелил, и на этот раз удачно: пулемет разлетелся вдребезги, пулеметчик был убит.

Через минуту из немецкого окопа вылез какой-то детина в каске и поднял руки. Это был немецкий унтер-офицер. Мы его быстро схватили и упрятали за танк. Бой разгорался все сильнее - немцы обрушили на нас сильный огонь. Но танк своим беглым огнем нанес им сильный ущерб. Хорошо поработали и два наших "максима".