Люди сороковых годов

Это было ставшее впоследствии знаменитым новое советское оружие реактивные минометы, которые наши солдаты прозвали "катюшами". Когда машины необычного вида подкатили на позицию, развернулись справа и слева от шоссе, дали залп и быстро умчались в тыл, все были буквально потрясены эффективностью этого оружия.

- Через наши головы, - писал мне впоследствии Я. Я. Комлов, - летели, расчерчивая красными полосами вечернее небо, сотни необыкновенных снарядов, таща за собой дымчатые шлейфы. Потом в стане врага грянули взрывы. Там встали столбы огня и черного дыма. Послышались дикие вопли. Небывалым пожаром была охвачена огромная территория. Уцелевшие танки и автомашины, урча своими двигателями, начали уползать назад. Солдаты нашего мотострелкового батальона, сидевшие в окопах, закричали "ура". Их боевой дух поднялся еще выше...{14}

Но было ясно, что это лишь вступление к битве. Сражение должно было начаться на следующий день, и оно обещало быть очень трудным.

Полковник почти не спал в ту ночь. Он великолепно отдавал себе отчет в том, что задача, которая была поставлена перед его бригадой, нечеловечески трудна: от Орла на север двигались мощные танковые колонны, силы которых во много раз превосходили то, чем располагал он. Но он не смел отойти, пока не измотает самым основательнейшим образом немецкие танковые части, рвущиеся к Москве. Только после этого можно будет позволить себе отойти на следующий промежуточный рубеж, который намечен командованием у Головлево - Шеино.

Утро шестого октября было солнечным и на редкость теплым. Пожелтевший лес выглядел празднично. Остро пахли увядающие травы. В высоком, совсем не осеннем небе мирно плыли кудрявые облака.

Даже не верилось, что весь этот прекрасный и немного печальный мир русской осени обречен, что через несколько часов снаряды скосят нарядный лес, гусеницы танков сомнут травы, и небо замутится пороховым дымом и бензиновой гарью.

Катуков в мокрых от холодной росы сапогах и кожаном пальто шел по склону холма. Он проверял расстановку противотанковых орудий, мысленно ставя себя на место немецких танкистов, которым вскоре придется, перевалив через гребень противоположной высотки, двигаться вот по этому самому склону.

Наша воздушная разведка только что доложила, что вдоль этой дороги к рубежу Первого Воина направляются около восьмидесяти немецких танков, а за ними - мотопехота и артиллерия. Тут же в небе появились десятка четыре немецких бомбардировщиков и начали забрасывать бомбами наш ложный рубеж обороны - обман удался! Около двадцати минут били они по пустым окопам. Потом к авиации присоединилась немецкая артиллерия, она тоже била по ложному рубежу. Судя по всему, вот-вот должны были появиться танки немецкое командование рассчитывало, что после такой мощной огневой подготовки они пройдут сквозь нашу оборону, как горячий нож сквозь брусок масла...

- Товарищ полковник! Фашисты!.. - закричал Катукову командир разведки.

И в ту же минуту раздался неистовый грохот. Окутавшись дымом, немецкие танки открыли огонь, и сотни снарядов взрыли землю.

- Вижу, - коротко сказал полковник, - немедленно в лес!..

Теперь уже все было ясно. Катуков поспешил на опушку леса. Он шел быстрым широким шагом под дымными струями трассирующих снарядов, под градом осколков и пуль.

Бой развивался так, как и предвидел Катуков. Немецкие танки с грохотом и рычанием развертывались в боевые порядки, расползались по широкому фронту, стремясь охватить позицию танкистов. Противотанковые орудия и танки Катукова, подпустив врага на прицельную дистанцию, вели из засад расчетливый, меткий огонь. Уже остановились и замерли несколько темно-зеленых машин со свороченными набок башнями, меченными черными крестами, уже взвились языки пламени над подожженными танками, уже заволоклось пеленой дыма поле и стало темнее, словно тучи набежали на небо, а немецкие бронированные чудовища все ползли и ползли.

Страшнее всего было именно это неотвратимое движение их вперед и вперед. И хотя все видели, что количество гитлеровских танков уменьшается, у каждого невольно рождалось опасение, что какая-то часть их все-таки доползет до окопов мотопехоты, и тогда... Но зачем говорить и думать о том, что произойдет тогда? Ведь каждому ясно, что отступать, уйти нельзя. Значит, остается драться, драться и драться. Драться даже тогда, когда танки подойдут вплотную - ведь у каждого есть и гранаты, и бутылки с горючей жидкостью...

В лесу у Катукова был небольшой танковый резерв. Эти боевые машины стояли молча, ничем не выдавая себя, - их берегли на самый крайний случай. А артиллеристы выделенных для участил в бою противотанковых орудий и экипажи танков, которым было приказано вести бой из засад, работали в необычайно быстром темпе, не щадя своих сил.

Напряжение боя усилилось еще больше, когда гитлеровцы снова ввели в действие свою артиллерию и минометы. Снаряды и мины посыпались градом. Катуков, находившийся со своей оперативной группой на опушке леса, опустил бинокль и скомандовал:

- Всем на командный пункт! В блиндаж. Связные остаются со мной.

Комиссар штаба нетерпеливо взял комбрига за рукав:

- Товарищ полковник...

Катуков молча поднял бинокль к глазам. Комиссар штаба вопросительно посмотрел на комиссара бригады. Бойко вполголоса сказал:

- Тяни его с собой.

И громко заявил командиру:

- Товарищ полковник, вам придется тоже уйти...

Катуков шел к блиндажу рядом с комиссаром штаба. Он знал, что Мельник впервые в таком жарком бою. И как он ни был занят, ему не хотелось упускать ни малейшей возможности, чтобы первое настоящее боевое крещение для молодого способного политработника прошло с максимальной пользой. Вокруг них градом падали немецкие бронебойные снаряды - немцы упорно пытались нащупать неуловимые советские танки, которые так метко били из засад. Не встречая брони, снаряды с шипением зарывались в мягкую землю и не разрывались. Катуков на мгновение остановился, нагнулся над еще теплым бронебойным снарядом и сказал улыбаясь:

- Смотри, какой тупорылый! Возьми его на память, а?..

Мельник рассмеялся. На душе стало почему-то легче.

Вскоре Катуков и Мельник услышали знакомый вой: немцы ввели в действие минометы. С надрывным плачем мины шмякались оземь и рвались где-то совсем неподалеку. Комиссар штаба предложил идти быстрее. Катуков качнул головой:

- Погоди минутку.

Снова взвизгнула мина. На этот раз она легла ближе.

- Ложись, - скомандовал полковник, - сейчас упадет рядом!

И действительно, третья мина рванула совсем близко, осыпав полковника и батальонного комиссара комьями земли. Полковник тотчас поднялся и сказал:

- Вот теперь можно идти спокойно. Забирай только чуть-чуть вправо теперь мины будут рваться левее. И впредь имей в виду: попадешь под минометный обстрел - прежде всего обрати внимание, как ложатся мины. Главное - уловить направление. Тогда всегда сумеешь уйти невредимым. А побежишь, не разобравшись, сам свою голову подставишь.

В блиндаже командного пункта началась обычная напряженная работа. Теперь полковник, побывав на переднем крае в самый разгар операции, отлично представлял себе все детали боя, и ему стало легче планировать действия бригады и оперативно руководить ими. Трудно было со связью: вот уже два часа над рощей висели немецкие бомбардировщики, методически и жестоко перепахивая бомбами землю. Блиндаж завалило обломками деревьев. Провода рвались то и дело. И все-таки связисты ухитрялись снова и снова тянуть нити проводов сквозь изломанный, обгорелый лес, сквозь дым и огонь, под градом раскаленных осколков.

И в самые страшные минуты, когда казалось, что земля вот-вот разверзнется и поглотит остатки рощи со всем, что в ней находится, когда рев танков, артиллерийская канонада, вой мин, свист пуль и рокот десятков авиамоторов достигли предельного напряжения, телефонист штаба все тем же спокойным, немного усталым голосом повторял:

- Я - Незабудка... Я - Незабудка... Сосна, я тебя слышу. Сейчас даю Тормоз...

Катуков брал трубку и с картой в руках слушал условный код. Немецкие танки уже прорвались через передний край и злобно вертелись волчком над окопами мотопехоты и авиадесантников, силясь размолоть их вместе с людьми, которые там укрывались. Под гусеницы летели связки гранат. Гибли одновременно и те, кто атаковал, и те, кого атаковали. Ни один боец не отступал. Катуков знал, что именно так все и должно было произойти, и все же ему было больно и горько: он успел полюбить людей своей бригады, такой дружной и сплоченной.

Бой медленно перемещался от реки Лисицы, которую Гудериану удалось все же форсировать, через высоту 217,8 к деревне Первый Воин. Штаб Катукова из дубовой рощи перешел в большой подвал какого-то дома в овраге на юго-восточной окраине этого селения.

Гитлеровцы продолжали свои атаки вдоль шоссе. Одновременно они пытались обойти позицию 4-й танковой бригады справа и слева.

В эти труднейшие часы танкисты сделали все, что посильно человеку, и даже больше того: Катуков знал, что на поле боя уже сгорело несколько десятков немецких танков, быть может, больше того, чем располагал он сам; он знал, что наступательный порыв немцев постепенно ослабевает. И все-таки положение оставалось крайне опасным - уж больно велико было неравенство сил!

Комбриг воевал чрезвычайно расчетливо, экономя свои ресурсы. И только в самую критическую минуту, когда казалось, что немцы вот-вот прорвутся и все полетит к черту, он приказал своему резерву контратаковать...

В бою отличились многие, но прежде всего следует сказать о том, что сделал Иван Любушкин, проявивший себя как подлинный мастер танкового боя. Преградив путь немецким танкистам, пытавшимся обойти бригаду Катукова через деревню Каменево и высоту 231,8, он совершил настоящее чудо - уничтожил девять танков Гудериана! Вот как рассказывал мне потом об этом сам Любушкин - я привожу запись беседы с ним без всяких изменений: она отлично передает не только драматизм ситуации, но и удивительный характер этого человека, поистине танкистский характер...

Из фронтового блокнота

Рассказывает Любушкин

Я тогда под Первым Воином получил приказ выйти на левый фланг и занять место для танковой дуэли. Только доехали до назначенной точки - один снаряд попал в мою машину, но броню не пробил{15}. Я сам сидел у пушки, скомандовал экипажу: "Даешь бронебойные! Посмотрим, чья сталь крепче". И начал бить.

Снаряды все время стучали по нашей броне, но я продолжал огонь. Зажег один немецкий танк, тут же второй, за ним третий. Снаряды мне подавали все члены экипажа. Ударил в четвертый танк - он не горит, но вижу, что из него выскакивают фашисты. Послал осколочный снаряд - добил. Потом разбил еще несколько танков.

В это время все-таки какой-то гитлеровец ухитрился, ударил мою машину в бок. Этот снаряд пробил броню и разорвался внутри танка. Экипаж ослепило. Чад. Радист Дуванов и водитель Федоров застонали. Находившийся в моем танке командир взвода лейтенант Кукарин - он только что вернулся из рейда, ходил с Бурдой, - полез к водителю, видит - он оглушен. Кукарин помогает Федорову. Я продолжаю вести огонь, но тут слышу, как Дуванов говорит: "У меня нога оторвана". Кричу Федорову, - он в это время уже малость отдышался: "Заводи мотор!"

Федоров нащупал кнопку стартера, нажал... Мотор завелся, но скорости, кроме задней, не включались. Кое-как отползли задним ходом, укрылись за нашим тяжелым танком KB, там перевязали радисту ногу, убрали расстрелянные гильзы.

Надо было бы выйти из боя и произвести ремонт, но тут я увидел в кустах укрытые немецкие танки, которые вели огонь. Уж очень хорошо они были мне видны, жаль их было оставить.

У меня основной прицел разбит, но остается вспомогательный. Я говорю ребятам: "Даешь снаряды! Еще разок постукаемся". И начал бить гадов.

Фашисты видят, что наш танк еще стреляет, - опять начинают нас бить. Один снаряд ударил по башне, не пробил, но внутри от удара отлетел кусок брони и ударил меня по правой ноге, которая была на спусковом приспособлении. Нога стала без чувств. Я подумал было, что ее уже вообще нет: теперь все, отстрелялся навсегда, как Дуванов. Но пощупал - крови нет, цела. Отставил ее руками в сторону, стал стрелять левой ногой. Неудобно. Тогда стал сгибаться и нажимать на спуск правой рукой. Так лучше, но тоже не очень удобно.

Кончая этот бой в кустах, я все-таки зажег еще один танк. Другие наши машины рванулись вперед, а у меня только задний ход. Я и вышел из боя. Сдал раненого санитарам, а моя нога сама пришла в чувство, и машину за два часа отремонтировали. И я еще раз ушел в этот день повоевать...{16}

Сражение длилось до глубокой ночи. В конце концов Гудериан был вынужден приостановить свое наступление и отойти в исходное положение. Наблюдатели, следившие в бинокль за полем боя, насчитали на почерневшем лугу десятки сгоревших и подбитых немецких танков. Остальные, как раненые звери, бессильно отползли в лощину и замерли там до утра.

Бой у Первого Воина явился одним из решающих на том направлении: встретив сильнейшее и неожиданное сопротивление, потеряв до полусотни танков, тридцать пять орудий и много солдат и офицеров, танковая группа Гудериана ослабила свой наступательный порыв. Опытнейший полководец Гудериан был явно сбит с толку, он не понимал, что происходит. Ему казалось, что здесь он наткнулся на сопротивление чрезвычайно мощной советской танковой группировки, хотя в действительности в его распоряжении было в двадцать раз больше танков.

Даже много лет спустя, уже после войны, Гудериан отказывался признать, что советские танкисты победили его у Первого Воина не числом, а исключительно умением. В своих воспоминаниях он писал: "Южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый (!) момент. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить".

Танковая армада Гудериана все еще продолжала потихоньку продвигаться на север, но ее наступательный дух был сломлен. Он быстро продолжал падать и через несколько дней застыл на нуле.

Спустя много лет, 3 июня 1970 года, бывший начальник штаба 4-й танковой бригады П. В. Кульвинский, который успешно провоевал всю войну и жил теперь в Москве, писал в письме ко мне: "Размышляя о боевых действиях 4-й танковой бригады под Орлом в октябре 1941 года, невольно спрашиваешь себя снова и снова: как же бригада, действуя в течение семи дней и семи ночей, сумела сдержать численно превосходящие наступающие силы противника, нанести им большие потери и тем самым выполнить поставленную ей невероятно трудную задачу?

Я, как бывший участник этих боев, считаю, что действия бригады были успешными потому, что количественному превосходству противника мы противопоставили прежде всего высокую моральную стойкость всего личного состава бригады. Бригада была партийно-комсомольской - 92 процента ее состава составляли члены и кандидаты партии и комсомольцы.

Надо добавить, что это были обстрелянные в боях воины: большинство танковых экипажей уже участвовало в сражениях в первые месяцы войны. Каждый боец знал свою задачу и способы действия в бою.

Наконец, командование подразделениями осуществлялось умело, со знанием дела. Непрерывно велась разведка. Танки применялись для маневренных действий из засад, ведением огня с места с короткими остановками. Обращалось серьезное внимание на сохранение боеспособности танкового парка путем быстрого ремонта боевых машин.

Все это и обеспечило нам успех операции, в итоге которой 4-я танковая бригада была переименована в 1-ю гвардейскую, многие ее бойцы и командиры были награждены орденами и медалями, а старший сержант И. Любушкин получил звание Героя Советского Союза".

Но к этому времени, как я уже писал, обстановка ухудшилась на западном направлении, и 4-я танковая бригада была передана в распоряжение командующего 16-й армией Рокоссовского, прикрывавшей шоссе Волоколамск Москва. Она встала здесь на этом шоссе рядом с пока еще безвестной 316-й стрелковой дивизией, которой командовал генерал И. В. Панфилов, - вскоре она прославилась на весь мир своей стойкостью в обороне Москвы; ей было присвоено гвардейское звание и имя ее командира, погибшего смертью храбрых в бою. Подвиг 28 панфиловцев, защитивших ценой своей жизни позицию у разъезда Дубосеково, теперь известен каждому школьнику. Мало кто знает, однако, что плечом к плечу с панфиловцами геройски сражались танкисты Катукова. Неподалеку отсюда, тоже рядом с катуковцами, заняли позиции отважные кавалеристы из корпуса генерал-майора Л. М. Доватора.

От Чисмены, где мы встретились с катуковцами, рукой подать до Дубосекова, но тогда никому из нас еще не был известен этот пока еще ничем не примечательный разъезд...

Однако уже тогда, в Чисмене, танкисты нам рассказывали о своих первых совместных действиях с дивизией Панфилова. Надо вам сказать, что катуковцы прикатили сюда на своих боевых машинах из-под Мценска как нельзя более вовремя: в те дни дивизия Панфилова под натиском превосходящих сил гитлеровцев была вынуждена оставить Волоколамск и занять оборону по линии Строково - Ефремово - Авдотьево - Ченцы - два километра западнее Ядрово Бол. Никольское.

Дорого, очень дорого обошелся гитлеровцам этот успех, они потеряли много сил и вынуждены были прекратить дальнейшее наступление, пока подойдут резервы. Наше командование решило воспользоваться этим, чтобы нанести по фашистам упреждающий удар. И буквально на завтра, после того как 4-я танковая бригада прибыла в Чисмену, Катуков приказал Я. Я. Комлову, замещавшему тогда командира танкового полка бригады, поднять танкистов по тревоге и перебросить их в деревню Рождествено, где находился штаб панфиловской дивизии. Вот как описывал в письме ко мне Яков Яковлевич дальнейшие события: "Шел мелкий осенний дождь. Стоял гололед. Вечер был чернее темной ночи. Вот в такую погоду и привел я танковый полк в Рождествено. Подробностей не описываю.

Доложил Панфилову о прибытии. Он познакомил меня с обстановкой: гитлеровцы собирают силы для нового удара на Москву; разведка установила скопление немецкой пехоты и обозов в Калистово, недалеко за линией фронта; надо его разгромить. Было решено совершить туда дерзкий танковый рейд - по приказу Катукова я послал туда четыре танка Т-34 под командованием комбата-2 Петра Петровича Воробьева. В этой операции принял участие и комиссар 1-го танкового батальона старший политрук Загудаев.

Внезапно ворвавшись в Калистово, наши танкисты уничтожили до батальона вражеской пехоты, много лошадей, повозок с грузами, разбили несколько танков и противотанковых орудий. Благополучно вернулись три наших танка, но комбату Воробьеву не повезло: машина его, получив повреждение, застряла в трясине. Попытки вытащить ее не увенчались успехом.

Экипаж, оставшийся в окружении, сражался геройски, он уничтожил более пятидесяти гитлеровцев. Когда кончились боеприпасы, танкисты начали отход. Двоим удалось прорваться к своим, а Воробьев и еще один танкист, - никак не удается установить его фамилию! - погибли".

Петра Воробьева на посту командира танкового батальона заменил Александр Бурда. Бригада продолжала вместе с дивизией Панфилова сдерживать натиск гитлеровцев. СПРАВКА

Как было сказано в приказе народного комиссара обороны "О переименовании 4-й танковой бригады в 1-ю гвардейскую танковую бригаду", эта танковая часть "отважными и умелыми боевыми действиями с 4.10 по 11.10, несмотря на значительное численное превосходство противника, нанесла ему тяжелые потери войск. Две фашистские танковые дивизии и одна мотодивизия были остановлены и понесли огромные потери от славных бойцов и командиров 4-й танковой бригады".

Десятки танкистов 4-й бригады были награждены орденами. Командир бригады полковник М. Е. Катуков получил орден Ленина и звание генерал-майора. Комиссар бригады - полковой комиссар М. Ф. Бойко получил орден Ленина.

О том, как шахтер Александр Бурда стал мастером танкового боя

Если случится вам, читатель, побывать когда-нибудь в небольшом украинском городке Ружин, обязательно разыщите там на кладбище скромную могилку с небольшой пирамидкой, на которой написано: "Здесь похоронен А. Ф. Бурда. 1911-1944", и низко-низко поклонитесь ей.

Только немногие, увы, помнят нынче, что это был за человек, носивший такую простую, даже неказистую с виду фамилию, и чем обязаны ему мы с вами. А жизнь у него была поистине необычайная, и заслуживает он того, чтобы о нем и песню сочинили, и кинофильм сняли, и не одну книгу написали. Не настигни его фашистский снаряд в страшном январском бою сорок четвертого года, когда он со своими танками преграждал путь гитлеровцам, бросавшимся в контратаки, быть бы ему сегодня большим военачальником.

Гвардии подполковник Герой Советского Союза Александр Федорович Бурда кончил свой жизненный путь командиром 64-й гвардейской танковой бригады, которая была одной из лучших в армии Катукова, а начинал он войну никому не известным командиром танковой роты; боевое крещение принял у самой границы, а в бою под Орлом уже стал знаменитостью - я об этом рассказал в предыдущих главах. Быстро росли люди в те времена, но этот Человек в Броне выделялся среди многих, и не зря так любил и ценил его Катуков, не упускавший ни единого случая, чтобы поставить Александра Бурду всем в пример.

Я познакомился с ним ранним ноябрьским утром 1941 года все там же, близ селения Чисмена, где впервые узнал танкистов-гвардейцев, чей боевой путь в дальнейшем мне посчастливилось наблюдать на всем протяжении войны, мы выехали тогда на передний край, чтобы поглядеть, как организовали свои засады катуковцы, прикрывавшие Волоколамское шоссе. Там было много такого, что до той поры отнюдь не было типично для танковых частей. Мы встретили танкистов, занятых саперными работами, танкистов-землекопов, танкистов-минеров, танкистов-строителей.

- Знакомьтесь, - сказал комиссар штаба Мельник, подводя меня к коренастому танкисту в теплом комбинезоне, скрывавшем знаки различия, старший лейтенант Александр Бурда. Это наш герой, один из победителей Гудериана, а впереди у него еще более блестящая военная карьера, ручаюсь. Посмотрите, как он здесь устроился...

Я крепко сжал протянутую мне жесткую, мозолистую руку и с волнением взглянул в мужественное лицо человека, о котором слышал столько невероятных историй. Из-под черного танкистского шлема выбилась прядь русых волос. В ясных серых глазах прятались хитроватые искорки. Был этот человек среднего, по правде сказать, даже невысокого роста, его жестам были присущи та легкость и ловкость, какие вырабатывает привычка к физическому труду. По синим отметинам на коже, которые оставляют навечно проникшие под кожу острые частички угля, можно было безошибочно догадаться, что перед нами бывший шахтер. Природа одарила его крепким здоровьем и смекалистой головой, он, что называется, никогда не лез в карман за словом, был человеком веселого склада, но привлекать к себе внимание не любил, тем более ненавидел хвастать, а когда его хвалили, чувствовал себя неловко.

- Вперед трудно загадывать, но постараемся быть не хуже других, ответил на комплимент комиссара Александр Бурда, и я сразу узнал по характерному акценту земляка.

- Из Донбасса?

- Так точно, с Луганщины. А позицию мы подготовили так, как приказал нам командир бригады. Вот, поглядите...

Позиция и впрямь была подготовлена отлично. Свои танки, кстати сказать, густо покрытые мелом, - зимняя маскировка! - он разместил на скате высокого холма в глубоких земляных укрытиях и так замаскировал сеном и снегом, что разглядеть их можно было только вблизи. Каждое укрытие с тыла имело хорошо замаскированный путь отхода, - в любую минуту танк мог дать задний ход, выскочить из укрытия и ринуться на врага.

Это и была танковая засада, замечательное изобретение советских танкистов, сыгравшее большую роль в памятных боях Орла.

Александр Бурда сообщил мне, что он с шахты имени Ленина Луганской области; родной его городок - Ровеньки, где в двадцатых годах не раз доводилось бывать и мне, когда я работал в "Луганской правде". Мы дружно вспоминали Луганщину, наши комсомольские съезды, пуск первого мартена на заводе имени Октябрьской революции в 1927 году, тихие Ровеньки.

Бурда в те годы был механиком горной механизации. В 1933 году его призвали в армию и послали в Харьков, где была создана одна из первых советских танковых частей. Там его зачислили в полковую школу.

В 1934 году, когда формировалась первая в СССР тяжелая танковая бригада, Бурду зачислили в экипаж старшины Вербицкого пулеметчиком третьей башни. Так и началась его карьера танкиста.

Стрелял он отлично, получал за это поощрения по службе, был назначен командиром центральной башни. Прошел специальные курсы, которыми руководили инженеры с завода, где строился танк Т-35. Стал младшим командиром. Кончился срок службы - предложили сверхсрочную. Написал письмо матери - она работала на шахте откатчицей вагонеток, - попросил у нее совета. Она ответила: "Смотри сам, но я лично желала бы, чтобы ты был военным". Так и порешил навсегда связать свою судьбу с армией.

В 1936 году сверхсрочника Александра Бурду послали на созданные при бригаде курсы младших лейтенантов.

Окончил курсы - стал командиром взвода и служил в учебной танковой роте Шалимова{17}. В 1940 году лейтенанта посылали на курсы усовершенствования командного состава бронетанковых войск в Саратов. Закончил он эти курсы с оценкой "отлично" по всем предметам. Ему было присвоено звание старшего лейтенанта.

Вернулся Александр Бурда в свою родную бригаду, которая теперь носила номер 14; но к этому времени она стояла уже не в Харькове, а в Станиславе неподалеку от границы. Там его назначили командиром роты, вооруженной средними танками Т-28. А вскоре на основе 14-й бригады была создана 15-я танковая дивизия. В ее рядах и служил он вместе со своим другом и соперником веселым ростовчанином Заскалько и многими другими танкистами, которые потом воевали в рядах бригады Катукова.

Первые выстрелы старший лейтенант Бурда, как я уже говорил, услышал на рассвете 22 июня 1941 года в городе Станиславе. Оттуда он и начал свой долгий военный путь. О том, как невероятно тяжелы были эти первые дни и недели войны для танкистов 15-й танковой дивизии, - да и для кого из советских людей они не были тяжелы! - дает представление уже приведенный мною рассказ Заскалько.

Отлично воевал в те дни и Александр Бурда. Один из наиболее трудных и сложных боев в своей жизни он провел со своей танковой ротой 14 июля 1941 года под Белиловкой - на украинской земле. Танкисты атаковали и разгромили колонну гитлеровцев, которая прорывалась к Белой Церкви в сопровождении пятнадцати танков. Наши танкисты при этом никаких потерь не понесли.

- Не зря мы так много внимания уделяли до войны стрельбам на полигоне, - говорил мне впоследствии Александр Бурда, вспоминая об этом бое, - Теперь учеба дала свой результат. Не только мы, командиры машин, добились точных попаданий, но и наши башенные стрелки. Тогда, под Белиловкой, мы с моим стрелком Васей Стороженко{18} шестнадцатью снарядами уничтожили немецкий танк, четыре машины с боеприпасами и тягач с пушкой. Для начала вроде неплохо...

Обстановка обострялась с каждым часом, - сказал он. - Гитлеровцы уже хорошо знали, что мы рыщем здесь, и на рубежах нашего вероятного появления выставляли танковые и артиллерийские заслоны - захватить их врасплох уже не удавалось.

И вот в этой обстановке мы все же наносим им фланговый удар. Все делалось в спешке: времени для обстоятельной разведки не хватало. Видим, бьет противотанковая артиллерия. Старший лейтенант Соколов с тремя танками бросился подавить ее, и на глазах у нас все три танка сгорели. Большое это горе было для всех, а для меня особенно - ведь Николай был мне настоящим другом.

А положение все обостряется. Налетела немецкая авиация, потом пошли на нас шестьдесят танков, а в нашем полку оставалось всего двенадцать исправных боевых машин. За немецкими танками мчатся мотоциклисты-автоматчики...

С великой злобой начали мы этот бой. И сразу же вам скажу: как это ни удивительно, мы его выиграли, хотя соотношение сил, как видите, было для нас ужасно невыгодным. Чем мы взяли верх? Опять же хитростью и умением. Шел бой вроде игры в прятки. Они за садом - мы в саду, они в саду - мы на восточном берегу реки. А в решающие минуты смело шли на сближение. В саду и на поле, среди высоких хлебов, чуть не таранили друг друга.

Наши пушки разбивали немецкие танки один за другим. Доставалось и нам, но все же мы ни одной машины не потеряли, все потом ушли своим ходом. У одной нашей машины мы потом насчитали несколько пробоин, но она так и не загорелась; ни мотор, ни ходовая часть ее не были повреждены.

Все в этом бою перепуталось. Помню, стоим мы в саду, заправляемся, вдруг подъезжают на мотоциклах гитлеровцы. Стоят и смотрят, наверное приняли за своих. Потом как крутанут мотоциклы, помчались во весь дух прочь. Мы их перестреляли, забрали девять мотоциклов.

В это время нас стали обходить еще более крупные силы. Нам дали приказ отступать. Мне с группой из шести танков было поручено прикрыть отход дивизии: она должна была сосредоточиться в новом районе. Мы вели бой из засад...

Выполнили мы боевую задачу, тут началось самое трудное: боеприпасы и горючее на исходе, а приказа о смене позиций все нет. Отходить без приказа нельзя и воевать уже нечем. К тому же состояние боевой техники отвратительное: моторы уже отработали то, что им положено. У одного танка вышел из строя стартер - у него мотор заводится только от движения, когда машину на буксире потянешь. А если он заглохнет под обстрелом, что тогда?