Из любви к искусству

Он быстро переместился к задней дверце как раз вовремя, чтобы отобрать у Бориса пистолет, который тот все-таки вынул из внутреннего кармана пиджака. Борис не хотел отдавать пистолет, и Дорогину снова пришлось пустить в ход кулаки. В заключение он запустил два пальца в нагрудный карман пиджака своего противника и выудил оттуда сто долларов.

– Можно было бы, конечно, оставить их вам на йод и бинты, – задумчиво сказал он, – но баловать вас не хочется. Не заслужили. Все, пошли вон!

Теперь, когда у него в руке был пистолет, у бандитов окончательно пропало желание спорить и качать права. Коренастый Самсон послушно запустил двигатель, со страшным хрустом воткнул передачу и рванул с места так, что задымились покрышки.

Дорогин поспешно спрятал пистолет за пояс брюк, воровато огляделся – не видел ли кто – и, повернувшись лицом к дому, поднял голову. Как он и ожидал, Белкина наблюдала за ним из окна и теперь изо всех сил махала рукой, приглашая подняться наверх.

Дорогин посмотрел на часы, вздохнул и вошел в подъезд: нужно было хотя бы попытаться выяснить, что все это означает.

* * *

Всю первую половину воскресенья Михаил Александрович Перельман провел, мучаясь от жуткого похмелья. Он с трудом нашел в себе силы на то, чтобы дотащиться до ближайшей коммерческой палатки и купить пару бутылок пива. После вчерашнего гулянья в кошельке было почти пусто, и Перельман впервые в жизни заметил, каким безобразно дорогим сделалось в последнее время отечественное пиво. Раньше он как-то не обращал на это внимания, поскольку не имел привычки напиваться до беспамятства и опохмеляться по утрам. Пива ему не хотелось и сейчас, но похмелье было таким сильным, что он чувствовал: если не сделать хоть что-нибудь сию же минуту, можно просто умереть от тошноты и головной боли.

При одном взгляде на пивные бутылки ему сделалось еще хуже, но он мужественно донес их до дома, мужественно откупорил одну и заставил себя единым духом выпить половину. После этого дело пошло уже проще, и Михаил Александрович с удивлением убедился, что пиво действительно помогает.

Немного придя в себя, он прибрался на кухне, имевшей такой вид, словно здесь всю ночь веселилась компания из десяти человек, побрился и отправился в гараж, где стоял его ушастый «запорожец». Если бы кто-то спросил, зачем ему это понадобилось, Перельман затруднился бы с ответом. В последнее время старенький «запорожец» ездил очень неохотно, а сам Михаил Александрович садился за руль с еще большей неохотой: его вдруг начали одолевать совершенно неуместные, какие-то детские комплексы, выражавшиеся в том, что он стал стесняться своей машины. Времена, когда любой, даже самый скромный, автомобиль считался атрибутом красивой жизни, как-то незаметно миновали. Улицы города постепенно заполнились новенькими, с иголочки, «волгами» и «Жигулями», не говоря уже об иномарках, самая старая из которых могла не глядя дать жестянке Перельмана сто очков вперед. Сидя за рулем своего «запора», Михаил Александрович невольно чувствовал себя взрослым дядей, сдуру вырядившимся в ползунки и вместо сигареты засунувшим в рот пустышку. Кроме того, издыхающая от старости машина требовала постоянного ухода и ремонта, а ковыряться в грязном железе Перельман, мягко говоря, не любил.

Тем не менее, приведя в порядок себя и квартиру, он натянул на широкие плечи старенькую куртку из треснувшего на сгибах дрянного кожзаменителя, надвинул на лоб засаленную «гаражную» кепку и вышел из дома, держа путь к своему гаражному кооперативу.

Кооператив был старый, полудикий и представлял собой два длинных ряда ржавых жестяных гаражей, приткнувшихся к серой бетонной стене какого-то завода, – какого именно, Михаил Александрович так и не удосужился узнать. Асфальта здесь не было, охраны тоже, но Перельмана такое положение вещей вполне устраивало: бездорожье было его машине нипочем, а времена, когда кто-то взламывал и угонял «запорожцы», слава Богу, давно прошли и забылись, как сон.

Он выкатил свою тележку на пустырь, загнал ее на эстакаду и немного поковырялся под днищем, проверяя подвеску. Внизу все заросло толстенным слоем сухой крошащейся грязи, и Перельман так и не понял, в порядке у него подвеска или нет. На всякий случай он прокачал тормоза, немного поработал насосом, подкачав все четыре колеса, проверил уровень масла и заправил бак из стоявшей в углу гаража тридцатилитровой канистры. Зачем он все это делает, Михаил Александрович по-прежнему не представлял. Просто ему вдруг подумалось, что машина, раз уж она имеется, должна содержаться в порядке и быть готовой в любой момент отправиться в путь.

О сервизе он почти не думал – так, вспомнил пару раз и почти сразу же забыл. Он давно заметил, что в пьяном виде люди склонны строить воздушные замки и воспламеняться самыми безумными и завиральными идеями. Для пьяного не существует никаких преград – вернее, он склонен их не замечать. Ладно, рассуждает пьяный человек, ладно, вы правы. Сейчас я пьян и не уйду дальше вытрезвителя, но завтра!.. Завтра, когда я буду трезв, ничто не помешает мне стать богатым и счастливым! Я сделаю то-то, то-то и еще то-то, рассуждает он. Не понимаю, как я не додумался до этого раньше? А наутро сверкающие горизонты опять сужаются до размеров крохотной серенькой точки, и препятствия, накануне казавшиеся пустяковыми, вырастают до самого неба, полностью закрывая цель. И начинает казаться, что никакой цели не было в помине – так, мираж, элемент пьяного бреда… Ну какие, в самом деле, могут быть золотые клады – в наше-то время, в самом центре Москвы! Ну найдут горшок с медяками при сносе старого дома.., или, скажем, рулон «катенек», засунутый в старый дымоход. Да и то… Нет, чепуха это все!

Он с неловкостью вспомнил вчерашний вечер и даже тихонько застонал от стыда. Это же надо было такого насочинять! Тоже мне, граф Монте-Кристо… Хорошо, что хоть в милицию звонить не начал, чтобы опередить возможных конкурентов. Вот было бы позорище!

Он вернулся домой, принял душ, плотно пообедал остатками вчерашнего ужина и провел вечер перед телевизором с книгой на коленях. Когда по телевизору начиналась рекламная пауза, он отключал звук и принимался читать, все время чувствуя затылком леденящее дыхание пустоты, привычно заполнявшей двухкомнатную квартиру, в которой когда-то было так тесно, а теперь стало чересчур просторно. Невидящим взглядом глядя в раскрытую на середине книгу, он думал о маме и вдруг вспомнил, что в кармане вывешенного в лоджию для проветривания пиджака лежит приглашение в Израиль. Теперь его мысли целиком сосредоточились на этой бумажке.

«Может быть, хватит? – подумал Михаил Александрович. – Хватит доказывать силу воли и свой патриотизм, которого на самом деле нет и быть не может. Откуда ему взяться? Только что я там буду делать со своим высшим педагогическим образованием – улицы мести, на рынке спекулировать? Были бы деньги…»

Он стал думать о том, как мог бы устроиться в Израиле, если бы у него были деньги, и очень быстро пришел к выводу, что на Израиле свет клином не сошелся. С настоящими деньгами он мог бы стать желанным гостем везде – хоть в Штатах, хоть в Австралии, хоть в Европе. Это были старые мечты, привычные и уютные, как поношенный домашний халат, и совершенно несбыточные.

Утром Михаил Александрович явился в школу к началу первого урока – не потому, что его интересовал сервиз, а потому, что первый урок стоял у него в расписании. Правда, он как-то ухитрился все перепутать и очень удивился, когда к нему в кабинет вместо ожидаемого восьмого "Б" с шумом и хохотом ввалился горячо им ненавидимый десятый "А" – тот самый, где учились бритоголовые Скороходов и Суслов. Он почти сразу забыл о своем удивлении, поскольку мысли его были заняты совсем другим.

Утром в учительской никто даже словом не обмолвился о сервизе – буквально ни одна живая душа! Михаил Александрович был этим так удивлен и разочарован, что на собственный страх и риск сам завел осторожный разговор о басмановском чайнике. Оказалось, что все без исключения коллеги были в курсе дела: кто-то смотрел репортаж, кто-то читал о пышной церемонии в газетах или слышал по радио, а кто-то, как всегда, ничего не смотрел и не читал, зато слышал обо всем в троллейбусе по дороге на работу. И при этом никому даже в голову не пришло связать басмановский чайник со стоявшим на полке школьного музея сервизом. Правда, большинство учителей не заходило в музей уже по несколько лет, а были и такие, кто не бывал там ни разу. А с другой стороны – ну не слепые же они все-таки!

Конечно же, дело было не в учителях и не в запущенности музея, который месяцами стоял запертым на ключ с тех пор, как Перельман остыл к музею и оставил свои попытки привести его в порядок. Дело было, как всегда, в водке, а точнее, в ее чрезмерном количестве. Все беды и разочарования в России происходят от неумения вовремя остановиться, когда дело доходит до выпивки. Как в песне поется: «Я пью чуть больше, чем могу, но меньше, чем хочу…». Клад он, видите ли, нашел!..

Урок в десятом "А" шел своим чередом. Скороходов и Суслов, как всегда, о чем-то шушукались, пересмеивались и бросали на Михаила Александровича полные недоброй насмешки взгляды, когда думали, что он их не видит. Перельман, как всегда, жалел, что не имеет права вывести этих сверхчеловеков в коридор и разобраться с ними коротко, без лишних слов, по-мужски. Несмотря на свою близорукость, он легко мог справиться с "десятком таких Скороходовых и напрочь отказывался понимать, почему весь цвет мировой педагогической науки буквально заходится в истерике, стоит только упомянуть о телесных наказаниях. Да бог с ними, с розгами! Ведь пара обыкновенных затрещин в кратчайшие сроки привела бы этих избалованных ублюдков в полный порядок! Это же не дети, им в армию скоро. Такие вот, с позволения сказать, детишки вовсю грабят, насилуют и даже убивают в подъездах и на темных улицах, так почему же учитель, вынужденный проводить в их обществе большую часть своей и без того не слишком веселой и легкой жизни, не может бороться с ними их же оружием?

Мысль о борьбе с бритоголовыми их же оружием почему-то застряла в голове у Перельмана как заноза. Ничего конкретного в этой мысли не было, она просто крутилась в мозгу, как заезженная пластинка: бороться с ними их же оружием.., их оружием.., бороться их оружием… – до тех пор, пока эти слова не потеряли какой бы то ни было смысл, превратившись в надоедливый рефрен наподобие прилипчивого попсового мотивчика. Что это означало, Перельман не понимал. Как это – бороться с ними их оружием? Нарисовать на спине у Скороходова свастику? Подбросить Суслову в сумку дохлую крысу? Подстеречь их в темном подъезде и надавать по шеям? «Довели, стервецы, – думал он, исподтишка разглядывая юных мерзавцев. – О чем я думаю? Это унизительно, в конце концов: строить планы мести сопливым шестнадцатилетним мальчишкам…»

Во время опроса он вызвал к доске Скороходова – просто для того, чтобы доказать себе, что может спокойно смотреть на этого наглого сопляка и не утратил способности держать себя в руках. Надо было отдать Скороходову должное: материал он знал не то чтобы назубок, но вполне прилично, в датах не путался и излагал свои познания грамотным литературным языком. Сопляк был из благополучной семьи и, похоже, отлично понимал разницу между личностью учителя и предметом, который этот учитель преподает. Он работал на аттестат, и Перельман вынужден был признать, что аттестат у Скороходова скорее всего будет очень даже приличным, хотя до золотой медали ему далеко.

В самом конце Скороходов все-таки ошибся, и Перельман с легким сердцем вывел в журнале напротив его фамилии четверку. При этом он пытался убедить себя, что не испытывает ничего, что хотя бы отдаленно напоминало мстительную радость. Все было правильно, ответ Скороходова заслуживал твердой четверки. Даже, может быть, четверки с плюсом. Если бы не эта вызывающе обритая голова, если бы не дохлая крыса, таинственным образом попавшая в ящик вот этого самого стола два дня назад.., в общем, если бы это был не Скороходов, а кто-то другой, Перельман, не задумываясь, поставил бы в журнал пять баллов.

Скороходов, похоже, отлично разобрался в ситуации и счел себя несправедливо обиженным. Он покраснел до корней волос (которых не было), стиснул зубы и, не разжимая губ, еле слышно процедил:

– Жидовская морда…

Перельман еще не решил, как ему реагировать на эту выходку, а Скороходов уже круто развернулся на каблуках и пошел к своей парте, громко стуча подошвами.

– Продолжим опрос, – спокойно сказал Михаил Александрович. – Арсеньев, пожалуйте к доске…

После третьего урока у Перельмана была «форточка». Перемену он провел в учительской, чутко прислушиваясь к разговорам. Говорили, как всегда, о чепухе: обсуждали фасоны платьев и наряды старшеклассниц, ругали учебные программы и переживали из-за неприятностей героини какого-то очередного убогого сериала. О басмановском чайнике больше не было сказано ни слова, и, когда звонок разогнал учителей по кабинетам, Михаил Александрович медленно, словно бы нехотя, направился в музей.

За те полторы недели, что он здесь не был, в музее ничего не изменилось. Разве что слой покрывавшей полки пыли стал немного толще да подставка с чучелом совы опять сорвалась с гвоздя, так что несчастная пернатая хищница теперь криво висела вниз головой на одном гвозде, удивленно уставившись на Перельмана прозрачными стекляшками глаз. Михаил Александрович нашел на полу и вставил на место вечно выпадающий гвоздь, осторожно вернул сову в исходное положение и только после этого позволил себе посмотреть на сервиз.

Сервиз стоял на месте и был именно таким, каким помнил его Михаил Александрович. Впрочем, дело было слишком серьезным, чтобы Перельман мог целиком положиться на собственную память. Он полез во внутренний карман и вынул оттуда сложенный вчетверо субботний номер «Вечерки», который стянул десять минут назад с подоконника в учительской. Развернув газету, он уставился на сделанную крупным планом фотографию басмановского чайника. Снимок был довольно скверный, детали декоративной отделки сливались на нем в какое-то невнятное серое месиво, но даже эта газетная фотография убедила Михаила Александровича в том, что память и глазомер его не подвели: чайник был словно создан для того, чтобы венчать собой пузатый самовар – тот самый, что стоял на полке в углу школьного музея.

Перельман вернулся к двери и повернул барашек замка. Ничем предосудительным заниматься он здесь не собирался, но ему не хотелось, чтобы его беспокоили. Нужно было подумать, убедиться… Михаил Александрович чувствовал, как безумие субботнего вечера снова нарастает в нем, и был только один способ избавиться от этого помешательства: убедиться во всем собственными глазами. Тем более что сделать это было совсем не сложно.

Он не сразу нашел ту самую чашку, но все-таки нашел. Неопрятное буро-зеленое пятно засохшей гуаши было на месте и казалось вполне уместным на темном фоне окислившейся меди.., или латуни все-таки? Немного поколебавшись, Перельман прикоснулся к пятну пальцем и осторожно поскреб его ногтем. Сухая корка гуаши отскочила легко, словно только того и дожидалась, и из-под нее в глаза Михаилу Александровичу сверкнул ничуть не потускневшим блеском отполированный желтый металл.

Перельман оглянулся на дверь, нашарил позади себя стул и медленно уселся. Достал из пачки сигарету, мимоходом удивившись тому, что это оказался чудовищно дорогой «Парламент», не разминая, сунул ее в зубы и чиркнул зажигалкой. Прежде чем прикурить, он поднес зажигалку к сверкающему желтому пятнышку на темном боку чашки и держал до тех пор, пока оно полностью не покрылось копотью, а зажигалка не начала жечь пальцы. Тогда он торопливо прикурил и бросил горячую зажигалку в карман.

– Вот так, – пробормотал Михаил Александрович, жадно затягиваясь и неотрывно глядя на чашку. Желтое пятно на ее боку стало черным. – Думаю, этого хватит. Надо убедиться…

Сдерживая нетерпение, он выкурил сигарету до конца и лишь после этого вынул из кармана носовой платок. Копоть въелась в окислившуюся медь намертво, но там, где из-под слоя окисла проглядывал желтый металл, сажа снялась легко, открыв взгляду Перельмана ничуть не потускневший блеск. Он очистил протертое пятнышко до конца и придирчиво осмотрел его под разными углами. Ни малейшего изменения цвета, никаких следов побежалости… Может быть, стоило попробовать травить металл кислотой, но внутренний голос подсказывал Михаилу Александровичу, что этот опыт ничего ему не даст: он был слишком неважным химиком, чтобы провести испытание корректно и верно оценить его результаты. Да и какой во всем этом смысл? Ведь ясно же, что это золото, еще в субботу было ясно, но он, дурак, боялся поверить своему счастью. Да и то сказать, это был первый случай, когда Миша Перельман вытянул выигрышный билет в жизненной лотерее, куда более жестокой и несправедливой, чем все лотереи в мире. Впервые в жизни ему по-настоящему повезло, и теперь следовало окончательно и бесповоротно решить, что делать с этим неожиданно свалившимся на голову везением.

Он задумчиво поставил на место чашку и глубоко затянулся сигаретой. На сервиз он не смотрел, целиком сосредоточившись на собственных ощущениях. В нем что-то происходило, и он почти наяву слышал треск и скрежет, с которым перемещались, сталкивались и ломались на куски внутри его головы многолетние пласты представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо. С детства вколоченные в мозг гвозди заплесневелых догм со ржавым визгом выскакивали из гнезд, растрескавшаяся штукатурка затертых до неузнаваемости слов и бессмысленных правил поведения рушилась пластами, обнажая грубый корявый камень дремлющих первобытных инстинктов. Это напоминало землетрясение, которое наконец-то обрушило дрожащий от ветхости дом, где уже много лет не жил никто, кроме крыс и тараканов.

Потом это ощущение ушло, и Перельман понял, что никакого землетрясения на самом деле не было. Он просто пережил кратковременный приступ золотой лихорадки – опасной болезни, от которой не бывает лекарств. И хорошо, что приступ был кратковременным. Возможно, у богатых людей с годами вырабатывается иммунитет, но откуда ему взяться у нищего учителя? Надо держать себя в руках, понял Перельман. Иначе немудрено наделать глупостей, за которые потом придется расплачиваться всю жизнь.

Он завернул окурок в обрывок газеты и тут же закурил снова. Совершенно неожиданно обнаружилось, что в голове у него хранится невесть откуда взявшийся подробный план, словно, пока он пил водку, сомневался и занимался самоосмеянием, его второе "я" занималось делом и вот теперь, в точно рассчитанный момент, преподнесло ему на рассмотрение плод своих трудов. В этом плане нашлось место всему: и пришедшему из Израиля приглашению, и бритоголовым идиотам из десятого "А", и даже тому обстоятельству, что сегодня вечером на дежурство заступал тезка Перельмана Михаил Иванович, широко известный своим пристрастием к дешевому портвейну. Теперь Перельман понял все: и свое нежелание звонить в милицию и сообщать об открытии, и внезапно проснувшуюся в нем тягу к технике, и даже то, для чего он прихватил на работу короткий, очень удобный гвоздодер, называемый в народе фомкой. Ему-то казалось, что он собирался наконец выдернуть надоевший гвоздь, который вылез из пола в его кабинете прямо напротив доски и о который регулярно спотыкались ученики и он сам. На деле же все обстояло гораздо сложнее и интереснее.

На мгновение Михаил Александрович испугался: уж очень все это напоминало раздвоение личности или, говоря попросту, шизофрению. Потом он вспомнил дохлую крысу в ящике своего рабочего стола и понял, что у него хватит сил пройти через это до самого конца.

«И будьте уверены, – мысленно сказал он, обращаясь к невидимой аудитории, – я позабочусь о том, чтобы конец этот был счастливым!»

Глава 7

Ровно в пятнадцать ноль-ноль Дорогин остановил свою машину на том же месте, где они с Тамарой расстались в начале дня. Он был уверен, что ему придется ждать как минимум полчаса, а то и целый час, но Тамара уже была здесь – сидела за столиком под полосатым тентом уличного кафе и не спеша попивала кофе. Вид у нее был задумчивый и немного усталый, но она все равно была красивее всех женщин, которые сидели за соседними столиками. «Просто я необъективен, – подумал Сергей, наблюдая за ней из окна машины. – Да и с какой стати мне быть объективным? Объективность нужна при вынесении приговора в суде или, скажем, при написании диссертации. А когда дело касается отношений между людьми, ни о какой объективности не может быть и речи. Объективно существует огромное количество женщин, у которых фигуры стройнее, внешность приятнее и голова работает лучше, чем у Тамары. Наверное, таких женщин миллионы, но меня они не интересуют. То есть интересуют конечно, но Тамара интересует меня гораздо больше, чем все они, вместе взятые. Почему? Пытаться ответить на этот вопрос объективно и логически обосновать свой ответ – занятие абсолютно бесполезное. Можно часами городить ерунду, говоря о менталитете и психологической совместимости, но все это будет обыкновенная словесная шелуха, а единственно возможный ответ очень прост и не имеет никакого отношения ни к логике, ни к объективности. Я ее люблю, вот и все. Звучит немного смешно и старомодно, но другого слова никто пока что не придумал.»

Тамара немного повернула голову и увидела машину, за рулем которой сидел Дорогин. Ее лицо сразу ожило, осветившись изнутри. Усталость и озабоченность исчезли, уступив место улыбке, на которую невозможно было не ответить. Улыбаясь, Сергей выбрался из машины, пересек тротуар и опустился на легкий пластиковый стул рядом с Тамарой. Возле стола немедленно возникла симпатичная рыжая официантка в крошечном белом передничке поверх узких джинсов и в бумажной кепке с круглым козырьком. Дорогин заказал себе кофе и снова улыбнулся Тамаре. После наглых бандитских рож и испуганного, напряженного лица Варвары Белкиной смотреть на Тамару было особенно приятно.

– Что ты так улыбаешься? – спросила Тамара. – Я смешная, да?

– Ужасно смешная, – сказал Дорогин. – Обхохочешься. За это я тебя и люблю. В этом мире до обидного мало смешных людей.

– Это что, комплимент? – понарошку обиделась Тамара. – Что это ты прячешь за спиной?

– Так, ерунда, – ответил Дорогин. – Пустячок. Тебе неинтересно.

– Так-так-так, – голосом следователя, ведущего допрос, проговорила Тамара. – Ну-ка, покажи!

– Да говорю же – пустяк, – отмахнулся Дорогин. – Не понимаю, зачем тебе это нужно. Что за любопытство? А вдруг это какая-нибудь гадость?

– Ничего, – сказала Тамара. – Что я, гадостей не видела? Не забывай, что я – медицинский работник.

– А я и не забываю, – Дорогин пожал плечами, продолжая держать правую руку за спиной. – Я помню, что ты у меня медик. Тем более. Зачем тебе на это смотреть?

Тамара приподнялась со стула и попыталась заглянуть ему за спину. Дорогин живо развернулся так, чтобы она ничего не увидела.

– Прекрати немедленно! – потребовала она. – Я могу умереть от любопытства.

– Ну, если умереть… – изображая нерешительность, протянул Сергей. – Умирать из-за такого пустяка, пожалуй, действительно не стоит. Пожалуйста, смотри.

Он вынул из-за спины и протянул Тамаре букет пышных белых хризантем.

– Я же говорил, что это пустяк, – сказал он. – А ты, наверное, решила, что там бриллиантовое колье или чья-нибудь отрубленная голова. И теперь, конечно, разочарована…

– Конечно, – сказала Тамара. Она ткнулась лицом в цветы и смотрела на Дорогина поверх букета. Глаза ее улыбались. – Разочарована, оскорблена в лучших чувствах и полна решимости отомстить. Ты не знаешь где-нибудь поблизости местечка, где я могла бы осуществить свою страшную месть?

– Н-не знаю… – нерешительно сказал Муму. – Это смотря какая месть. А наша спальня для этого не подойдет?

– Великолепно! – воскликнула Тамара. – Отличная идея. А главное, очень свежая и оригинальная. Поехали скорее!

– Подожди, – сказал Сергей. – Ты же хотела погулять…

– Я ужасно соскучилась, – призналась Тамара. – Москва все-таки слишком большая. Я чувствую себя в ней какой-то козявкой – маленькой, заблудившейся, никому не нужной козявкой. Я провинциалка, да?

– Да, – сказал Дорогин, – ты провинциалка. Тургеневская барышня с медицинским образованием. И я хочу тебе сказать… Нет, не скажу. Боюсь, ты не правильно меня поймешь.

– А ты попробуй, – предложила Тамара.

– Ладно, попробую. Так вот: ты самая красивая из провинциалок, и я тебя люблю. Только никому не говори, а то меня засмеют.

– Опять ты дурачишься, – вздохнула Тамара. – Что это с тобой сегодня?

"В самом деле, – подумал Муму, – что со мной? Странное ощущение, будто перед грозой. Все затихло, в воздухе полно статического электричества, и все чего-то ждут. Время ожидания нужно чем-то заполнять, отсюда и дурачества, и пустые разговоры, и эти странные вспышки ревности у Тамары… Возможно, во всем виноваты какие-нибудь магнитные бури или это затянувшееся бабье лето… Все ведут себя странно и непривычно, как будто в мире что-то сдвинулось и пошло наперекосяк. Мы болтаем, смеемся и строим планы, а вокруг нас все сгущается ощущение надвигающейся грозы. Тамара наверняка это чувствует, она очень тонко воспринимает такие вещи, она вообще гораздо тоньше и проницательнее, чем кажется. Варвара обожает ее дразнить, Тамара наверняка кажется ей немного простоватой, не такой утонченной и светской, как она сама, но это напоминает попытки пуделя разозлить сенбернара. Хотя если судить по комплекции, на сенбернара больше похожа именно Варвара.

Варвара… Она действительно выглядела испуганной, когда я поднялся к ней пару часов назад. Эти подонки на красной «девятке», похоже, на самом деле преследовали ее все утро. Может быть, я напрасно не допросил их как следует? Впрочем, как я мог их допросить? Двор многоэтажного жилого дома – не самое удобное место для допроса третьей степени. И потом, мне ужасно не хочется торопить события и снова очертя голову бросаться в кровавую кашу. Куда спешить? Эта каша уже который век булькает на медленном огне в огромном котле по имени Россия. В любой момент можно подойти и зачерпнуть из этого котла, особенно если умеешь держать в руках ложку. Неизвестно, что окажется в твоем черпаке. Это может быть какой-нибудь порноделец, обыкновенный ворюга или прокурор без штанов, но можно не сомневаться, что это будет какая-нибудь дрянь. Ничего хорошего из этого варева не выловишь, и остается только сочувствовать тем, кто по долгу службы обязан все время запускать в котелок ложку: ментам, работникам прокуратуры, журналистам… Они несчастные люди, потому что навеки отравлены ядовитыми испарениями этого сатанинского зелья. Именно поэтому им порой бывает так трудно посочувствовать.

Когда Варвара открыла дверь, лицо у нее было совсем белое – целиком, даже губы. Только глаза казались живыми, но и они напоминали двух перепуганных зверьков, которые без устали мечутся из угла в угол по тесной клетке. Белые губы тряслись, и рука, которой она заперла за мной замок и накинула цепочку, тоже дрожала. Человеку, пребывающему в таком состоянии, просто невозможно не посочувствовать, и я сочувствовал ей и беспокоился за нее, но в то же время испытывал нарастающее раздражение. Я до сих пор раздражен, и хорошо, если Тамара этого не заметила. Сколько можно, в самом деле? Человек, который шурует палкой в осином гнезде, должен быть готов к тому, что его серьезно покусают. Варвара всю жизнь ворошит осиные гнезда, а отгонять от нее рассерженных ос приходится мне. Вот и теперь… Она клянется и божится, что не знает, чем вызвана слежка, и клятвы эти звучат вполне убедительно, но вот беда: я ей не верю. Она наверняка опять сунула свой любопытный нос куда не следует, а теперь, когда по этому носу щелкнули, испугалась. После общения с Эдиком Гаспаровым и его ребятами немудрено начать бояться собственной тени, но Варвара не из пугливых, и если она боится, то страх ее вызван вовсе не призраками, а вполне реальной угрозой очередного похищения или расправы.

Впрочем, до расправы скорее всего не дойдет. Расправиться с ней могли в любой момент, это дело нехитрое. Слежка, да еще такая наглая, по всей видимости, должна была послужить ей предостережением: дескать, не забывайся, детка, мы о тебе помним и можем достать тебя в любой момент. И это чистая правда, потому что я не в состоянии проводить с ней двадцать четыре часа в сутки.

Ладно. До завтра с ней, по крайней мере, ничего не случится. Холодильник у нее набит продуктами, сигареты есть, а значит, выходить из дома ей незачем. Дверь у нее крепкая, а на самый крайний случай я оставил ей пистолет, который отобрал у этого отморозка. Как его – Борис? Интересно, это имя или кличка? Впрочем, какая разница? Главное, что до завтрашнего утра Варвара может спокойно сидеть у себя в квартире и работать над статьей. Начнут ломиться в дверь – пальнет разок из пистолета и позвонит в милицию. Если не она, то соседи позвонят. Менты прилетят мигом, поскольку пальба – это не семейная ссора и не пьяная драка, тут они среагируют оперативно, научились…

И все-таки – кто? Это, конечно, не мое дело, и я дал себе слово не вмешиваться без самой крайней необходимости, но мысли почему-то упорно возвращаются в привычную колею. Кто и зачем? Гаспаров умер и похоронен три месяца назад, его приятель Супонев при странных обстоятельствах повесился в камере следственного изолятора – то ли сам повесился, то ли его повесили, чтобы ненароком не сболтнул лишнего… Может быть, эта слежка – отголосок того дела? Вряд ли, ведь Варвара так ничего и не написала о Гаспарове, Якубовский ей запретил… Кстати, очень интересно, почему он это сделал? Казалось бы, материал вполне сенсационный, а он зарубил его на корню, и даже Варваре с ее уникальными пробивными способностями не удалось прорваться через выставленные милейшим Яковом Павловичем рогатки. Не здесь ли собака зарыта?

Не знаю. Вряд ли. Тогда в чем же дело? Неужели Варвара права и эта слежка вызвана нашим визитом к старому реставратору? Яхонтов не похож на преступника… Хотя почему, собственно, не похож? Характер у него, судя по всему, железный, умом он не обделен, а что мастями не разрисован, так у большинства воров в законе кожа чистая, без наколок. Они ребята серьезные, дешевых понтов не признают. И все-таки не верится, что это он.

Ладно, допустим на минуту, что Яхонтов все-таки бандит. Все равно не клеится. Зачем ему эта слежка? Чего он хочет таким образом добиться? Какая ему от этого выгода и чем ему помешала Варвара? Кстати, а случайно ли вышло так, что Варвара практически сразу напилась и оказалась недееспособной? Заранее знать, что она так быстро опьянеет, старик, конечно, не мог, но вот рассчитывать, надеяться на такой исход дела он мог вполне. Если так, то дело наверняка как-то связано с басмановским чайником. Единственное предположение, которое приходит на ум: сервиз короля Негоша действительно существует и, более того, Яхонтову известно, где этот сервиз находится. Следовательно, шум вокруг сервиза ему совсем не нужен, и это хоть как-то объясняет слежку за Варварой. Хотя… Если старик по какой-то причине не хотел, чтобы статья об этом сервизе увидела свет, он вполне мог просто промолчать. Ничего не знаю и знать не хочу, какой еще чайник? Ах, басмановский чайник? Впервые слышу… И все. И не надо волноваться и затевать эту дурацкую слежку.

Но если старик тут ни при чем, значит, существует еще кто-то, кому известно о сервизе Фаберже больше, чем всем остальным. Этот кто-то подозревает, что Яхонтов может располагать какими-то данными о сервизе, и на всякий случай за ним послеживает. Потом на горизонте возникает басмановский чайник, и немедленно к старику приезжает известная журналистка Белкина. В совпадения наш неизвестный «доброжелатель» не верит и быстренько делает вывод: Белкина приезжала по поводу басмановского чайника, и Яхонтов мог сказать ей о сервизе. Если за домом Яхонтова действительно следили, то по продолжительности разговора легко можно догадаться, что так оно и было. Тайна перестала быть тайной, она начала распространяться, а как только Варвара закончит и опубликует свою статью, известие о том, что где-то существует бесценный золотой сервиз работы Фаберже, замаскированный под медь, станет достоянием миллионов. Сотни людей бросятся выкапывать по чердакам и сараям прадедовские самовары и до посинения надраивать их наждачной бумагой в надежде, что из-под грязи вдруг блеснет золото. И единственный способ этому помешать – сделать так, чтобы статья никогда не увидела свет. Этого проще всего добиться путем физического устранения Белкиной, и значит, Варвара опять попала в беду.

Господи, какая чепуха! Все-таки во мне пропадает беллетрист. Вот так, не сходя с места, за чашечкой кофе высосать из пальца целый детектив – это же не каждый сможет! Может быть, из моего писательства ничего не вышло именно потому, что я писал о том, что видел и пережил сам? Может быть, поэтому написанные моей рукой слова казались мне такими сухими и мертвыми? Возможно, мне нужно было действовать именно так: просто сидеть и выдумывать разную чепуху, травить байки на потеху почтеннейшей публике…"

– Что с тобой? – спросила Тамара. – У тебя такой вид, словно ты не здесь, а на обратной стороне Луны.

– Правда? – встрепенулся Дорогин. – Не знаю… Как-то вдруг задумался. Дай, думаю, о чем-нибудь поразмышляю. Давненько, думаю, я ни о чем не размышлял. Так ведь недолго и совсем отвыкнуть. Понадобится потом о чем-нибудь подумать, глядишь, а ты уже забыл, как это делается. Некрасиво может получиться. Вот я и решил немного потренироваться.

– И о чем же ты размышлял? – со смехом спросила Тамара.

– Я? Сочинял детективный роман о золотом сервизе работы Фаберже. Захватывающая получилась штука.

– А разве Фаберже делал сервизы?

– Не делал конечно. Но один, по слухам, изготовил – в виде исключения. Слыхала про басмановский чайник? Ах да, ты же была на дежурстве, когда заварилась вся эта каша…

Тамара горестно покивала головой. – Так я и знала, – сказала она. – Стоит Варваре появиться на горизонте, как тут же заваривается какая-то каша.

– Я сказал «каша»? – удивился Дорогин. – Извини, я оговорился. Никакой каши. Так, компот из сухофруктов… Все, что могло случиться с этим чайником, случилось много лет назад, задолго до моего и твоего рождения. Волноваться не о чем. Я же говорю, что занимался сочинительством. Между прочим, я пришел к выводу, что мой путь в литературе – это чистая беллетристика, а не мемуары. Вымышленные герои пластичнее, их легче заставить плясать под свою дудку, чем живых людей.

– По-моему, ты опять пытаешься заговорить мне зубы, беллетрист, – сказала Тамара. – И мне это активно не нравится.

Дорогин вздохнул и полез в пачку за сигаретой. Тамара настороженно наблюдала за тем, как он закуривает. «Чувствует, – снова подумал Сергей. – Я что-то чувствую, а она чувствует, что я чувствую, и беспокоится. Ей все время приходится беспокоиться обо мне, как будто я подводник или служу на Кавказе. Тяжело ей со мной, окаянным.»

– Тебе, наверное, ужасно трудно со мной жить, – сказал он. – Ни минуты покоя. Да?

– Мне нравится с тобой жить, – просто сказала Тамара. – Жить с тобой совсем не трудно. Трудно ждать тебя и каждый раз, когда ты уходишь из дома, гадать: вернется или не вернется… Мне трудно не с тобой, а без тебя, как ты не можешь этого понять? И именно поэтому мне кажется, что я имею право знать правду.

– Слушай, – сказал Дорогин, затягиваясь сигаретой, – а давай сегодня напьемся! Ты да я, да мы с тобой… Звать никого не будем, зажжем камин, свечи запалим, откроем коньячок и.., того. А? И ни о чем не будем разговаривать. Просто молча выпьем коньячку и пойдем в постель, как добропорядочные граждане великой России.

Это немного вредно для печени, но мы купим самый хороший коньяк, какой можно достать в Москве, так что наша печень как-нибудь выдержит… Как ты полагаешь?

– Я полагаю, что хватит водить меня за нос, – строго сказала Тамара. – Что вы с Варварой опять затеяли?

– Ничего криминального, – для убедительности приложив к сердцу ладонь с зажатой между пальцев дымящейся сигаретой, проникновенно сказал Дорогин. Он отхлебнул кофе и сделал затяжку. – Варвара пишет статью об этом басмановском чайнике, а я временно работаю ее личным водителем. Ну хочешь, я начну брать с нее за это деньги?

– Давно пора, – проворчала Тамара. – Завтра ты опять к ней?

– Угу, – изучая узоры кофейной гущи на донышке чашки, ответил Дорогин. – К ней, разлучнице. К ней, проклятой… Надо будет доставить ее в редакцию и потом еще немного повозить по городу. А что?

– Она что, не может добраться до редакции на метро?

– Может. Просто ей показалось…

– Что она может затащить тебя в постель, – закончила за него Тамара. – Ты это хотел сказать?

– Смотри, смотри! – вскакивая и указывая куда-то в сторону протянутой рукой, воскликнул Дорогин. – Да вон же, вон, побежала!

– Кто побежал? – невольно оборачиваясь, спросила Тамара. – Я никого не вижу. Кто это был? Собака?

– Поздно, – разочарованно сказал Муму, опускаясь на стул. – Уже свернула за угол. Теперь не догнать. Жаль. Крупная была.