Черная Книга Арды

— Как же — нет… А Хэлгор?

— Нет, — Тьоллэ задумалась, подбирая слова. — Это не то. Гор'тай-арн — камень, скалы… почему у тебя нет такого дома, как у нас? Ты ведь сам говорил — у файа должен быть дом. Лэртэ.

— А ведь и правда, — немного смущенно улыбнулся он. — Я как-то не думал об этом… Будет, конечно! Буду жить с вами. Вот и Гортхауэр уже подумывает перебраться в Гэлломэ. Только сперва для вас. Ну, да что ты? Разве Хэлгалль не тебе в венок вплетал лайни?..

…и была эта невероятная удивленная радость обретения: хрустальными каплями родниковой воды, шелковым шелестом трав, птичьей песней, рассветным солнцем — та же сумасшедшая весенняя радость и непокой, испытанные единожды, возвращавшиеся снова и снова, каждый раз — по-иному, истинностью слов: мир мой в ладонях твоих — кор-эме о анти-эте, таирни.

Потому что каждый видит свои оттенки в бездонном летнем небе, свои песни слышит в кружении осенних листьев и шелесте трав, угадывает свое в огненных и лиловых облаках заката, -

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — гэлли-тинньи, смеющееся серебро звездных бубенцов…

Он слышал их всех — все голоса, чувства, движения души; радостно угадывал еще не родившиеся замыслы, несложенные стихи — так в бутоне цветка предощущаешь легкий пьянящий запах и лунную белизну полупрозрачных лепестков.

Так они стали, эти цветы, — песнью сумерек, лунного светящегося тумана, пронизанного нотами звезд и нитями предчувствий: иэлли. И, когда касался хрупкого чуда лепестков, казалось ему — летящие души держит он в ладонях.

Он говорил цветами и травами: сумеречно-лиловые вечерние кубки айолли - и хрупкое кружево гэллаис, готовое растаять от тепла дыхания; огненные, наполненные пламенем солнца лайни - и предрассветные пьянящие соцветия элгэле;

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — тихий перезвон аметистовых колокольное…

Он жил — на одном дыхании, на счастливом вздохе; юным ветром над пробуждающейся в улыбке снежных и золотых первоцветов землей — он пел и смеялся, и смеялись духи лесов, и танцевали в ветвях, осыпая с едва раскрывшихся листьев медвяные капли росы, и танцевали с ними Дети Звезд; и он был — одним из них, и он был — ими, и жизнь была переплетением тончайших легко-звонких нитей, пронизанных солнцем, искрящейся радостью полета — так бывает, когда вдыхаешь хмельной воздух рассвета, и весь мир бьется сердцем в твоей груди, и хочется петь, смеяться и плакать, и не можешь найти слов, сам становясь песнью: истаивали слова, становясь ненужными — был порог счастья, когда сердце рвалось в небо стремительной птицей и душа не вмещалась в хрупкий хрусталь фраз -

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Крылатый юноша, танцевавший в поющем небе с драконами, смеявшийся и певший вместе с весенними ветрами, он был — Арты, а Арта была — его: по праву распахнутого сердца, распахнутых небу ладоней.

Эллери назвали его тогда — Айан'суулэй-йоллэ, Повелителем Весенних Ветров.

…и мир его был в их ладонях.

…Через века, оглядываясь назад, он понимал с беспомощной растерянностью, что — не знает, как рассказать об этих временах. Он помнил все — каждое лицо, облик и голос каждого; каждый дом, каждое дерево, малейшие детали резных узоров, звон каждой струны; все песни и стихи, все дни Гэлломэ. Но когда пытался рассказать, распадалось все — как расколотый витраж, на тысячи и тысячи цветных осколков, на тысячи и тысячи историй — светлых и печальных, занятных, забавных, радостных, грустных…

И не было слов, чтобы рассказать об этом; и когда он пытался соткать это видение — падали бессильно, перебитыми крыльями, руки.

Потому что — не было мира, который звонкой россыпью звезд приняли они в ладони.

И не было рук, в которые лег жемчужной россыпью тот, юный, рассветный мир, не знавший слова «война».

Солльх.

Не вернуть.

…Они до рассвета засиживались с Къоларом над картами земель: Тано вычерчивал их легко и уверенно — изломанные линии побережий, плавные изгибы рек, леса и горы, — а потом долго пытался объяснить что-то о Сфере Мира — Къолар к этой идее отнесся крайне недоверчиво, и тогда Учитель соткал видение, в котором вокруг огненного шара Саэрэ вращались девять Сфер Миров, а вокруг Арты в свой черед — жемчужина Иэрэ, и убедил-таки: странник наконец страшно заинтересовался идеей, расспрашивал про далекие острова в Море Восхода и о том, можно ли построить такую ладью, чтобы до этих островов добраться, и почему нельзя плыть в Аман — эта земля ведь гораздо ближе…

Гортхауэр, сидевший рядом, смотрел сияющими восторженными глазами (он-то и затеял разговор, рассказав, что в Аман мир полагают плоским, имеющим форму огромной ладьи, заключенной в хрустальную сферу) и кивал, во всем соглашаясь с Учителем; если бы тот сейчас сказал, что мир имеет форму куба, должно быть, согласился бы и с этим немедленно — верил он Учителю безоговорочно, как только дети умеют верить взрослым.

Тано уже давно поглядывал на своего первого ученика с легкой ласковой усмешкой, видя все и все понимая; но, поразмыслив, вслух решил ничего не говорить.

Как изменила его Арта…

Фаэрнэй созданы взрослыми - если можно так сказать: у них нет детства, как у арта-ири. Но здесь, в Смертных Землях, все они — и Ортхэннэр, и Ити, и Алтарэн — словно бы стали детьми; стоило только посмотреть, как отчаянно старался Ортхэннэр выглядеть серьезнее и старше — все-таки первый Ученик, положение обязывает! — и как сквозь эту напускную серьезность прорывалась временами совершенно мальчишеская порывистость и восторженность.

— …А кстати, — голос Къолара вывел его из задумчивости, — Учитель, я не рассказывал, что тут Айкъоно опять вытворил? Представь себе…

Семья Странников была у них: старшая сестра, золотоглазая Иллайнэ, наделенная даром изменять облик, почти уже не появлялась в Гэлломэ — говорят, пришлись ей по душе какие-то Смертные-файар, и она подумывала даже остаться с ними. Къолар — тот мечтал о дальних дорогах, а рассказы о своих странствиях подробнейшим образом записывал (надо сказать, однако, получалось это у него всегда интересно, да и рассказчик он был хороший, так что от детишек, что своих, что чужих, отбоя не было — вечно забегали послушать). Айкъоно, младший в семье, от всех этих серьезностей был далек — ему просто нравилось бродить в неведомых новых землях.

На этот раз, вернувшись, он немедленно явился к Халтору — а вернее сказать, к Сайэллинн, единственной любимой доченьке синеглазого целителя.

— Сайэ, Лли! — весело заявил он и, как был, в сапогах, заляпанных дорожной грязью — Сайэллинн только горестно всплеснула руками, — протопал по навощенному полу, гордо водрузив на стол небольшой холщовый мешок. — Держи! Это — тебе!

Девушка поспешно начала вытирать руки — тесто месила, — распустила тесемки и принялась озадаченно разглядывать маленькие невзрачные луковки. Цветы она любила, и Айкъоно, зная об этом, часто приносил из своих странствий семена растений, которых в Гэлломэ не знали. Новые растения приживались — пожалуй, ни у кого в Долине не было такого странного и красивого сада, как этот, отданный Халтором и Алдарэн в полное распоряжение дочери. Правда, таких растений Сайэллинн никогда еще не видела; пока же она разглядывала луковички, Айкъоно повествовал о том, как по дороге чуть было не съел подарок, когда забрел в горы, где есть было — ну, вовсе нечего, но — донес все-таки. Вот.

— …А потом говорит — если будут такого же цвета, как твои глаза, выйдешь за меня?

— А что Сайэллинн?

Глаза у девушки были странного голубовато-лилового цвета, как ласковые летние сумерки. Давно уже у них был уговор: если Айкъоно добудет такие цветы, сыграют свадьбу тут же. Айкъоно не везло; в саду Сайэллинн цвел густо-фиолетовый водосбор и серебристо-лиловые тюльпаны, голубые ирисы и лилово-розовые, как рассветный туман, фиалки с плотными темно-зелеными кожистыми листьями, и вовсе уж неведомые цветы всех оттенков синего, сиреневого, лилового, розового, фиолетового… не было только тех, цвета глаз Сайэллинн. Она бы, по чести сказать, и рада была забыть об этом их уговоре, но Айкъоно, похоже, уперся: сказала найти — значит, найду, и не надо мне никаких поблажек!

— Да она и так согласна, все знают, кроме Айкъоно! Теперь вот опять ждем весны. Лли осунулась даже — если опять будет не то, парень ведь снова уйдет — хорошо, если к лету вернется…

…Невысокие цветочные стрелки были усыпаны сжатыми кулачками бутонов, сперва бледно-зеленых, крошечных, постепенно начинавших обретать цвет и наконец раскрывавшихся восковыми звездчатыми колокольцами пьяняще-ароматных цветов.

Зеленовато-белых.

Густо-фиолетовых.

Бледно-розовых, как утренний туман.

И…

— Так, — протянула Алдарэн и, закончив созерцать единственный голубовато-лиловый сумеречный цветок, подняла взгляд на счастливо обнявшуюся и прямо-таки сияющую пару.

— Так, — повторила она, и голос ее стал мрачнее грозового облака. — А теперь вот что, дети. Либо. Свадьба. Будет. Сегодня же. Либо. Никогда. Ясно?..

Такого в Гэлломэ никогда еще не было. Больше всего хлопот выпало Алдарэн («Ну, можно ли так… ты посмотри только, ахэнно, до чего девочка довела себя — ведь на два десятка танар похудела, теперь сколько в швах убирать!..»). Сунувшегося было в дом Айкъоно она вытолкала чуть ли не взашей.

— Но, къэли… но, артэи… за что? — с преувеличенным отчаянием взмолился жених.

— Я тебе покажу «матушку»! Пух ты камышовый, кермек перекатный!.. Девочка глаза выплакала, пока это платье вышивала — столько лет! — а он еще спрашивает, за что! Иди-иди, уж сколько Лли ждала — не тебе чета, как-нибудь до сумерек потерпишь!..

Управились; и к вечеру — как раз к тем лиловым нежным сумеркам цвета глаз Сайэллинн — все было готово. И были хэлгээрт в весенних, цвета нежной зелени с серебром, одеяниях; и серебряное пение таийаль, и нежный шепот флейт-хэа , и птичьи трели лиийе. И была Сайэллинн — в узком бледно-зеленом платье, расшитом розоватыми и нежно-лиловыми с серебром цветами, с нитями розово-лилового «вечернего» жемчуга в бледном золоте высоко забранных волос…

…Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — иннирэ-ниэннэ, лунные росы, жемчуг вишневых цветов — осыпались рано…

ИРТХА: Дух Севера

от Пробуждения Эльфов годы 150-е

Записывает Халтор-йолэнно:

"Йарвха, или Злая трава, растет в лесных чащах, в густой тени. Стебель ее с небольшими шипами, высотой в одну анта; листья похожи на ладони с разведенными пальцами, темно-зеленые, с испода белесые; цветы зеленоватые и невзрачные, собраны в колос. Сок травы Йарвха зеленовато-белый, быстро густеющий, на воздухе же темнеет, становясь бурым; жгучий, надолго оставляет он на коже темные следы. Должно остерегаться, чтобы сок этот не попал в глаза, ибо и малой его капли довольно для того, чтобы ослепнуть.

Ирхи, те, что именуют себя Иртх-хай, Народом Рожденных, смешивают сок Йарвха с медвежьим салом и соком къет'Алхоро, по одной части сока на десять частей сала, томят на огне и оным составом смазывают раны и язвы. Средство это жестокое, ибо больной, коего пользуют им, ощущает ожог, словно бы к ране приложили раскаленное железо, и боль испытывает нестерпимую. Однако ж при этом мазь сия весьма действенна, и за день-два наступает полное исцеление, хотя темный шрам на месте раны остается на всю жизнь. Этим же средством пользовать можно и кожные болезни: лечит хорошо, но остаются после на коже темные пятна, словно бы от недавних ожогов.

Таковы в большинстве своем средства, используемые Ирхи: действуют сильнее и быстрее многих, но лечение весьма болезненно…"

…Хар-ману Рагха медленно перетирает в каменной ступке свежие листья Злой травы. Руки хар-ману покрыты мелкими темными пятнами — там, куда попал едкий сок йарвха.

Ах-ха… Три дочери у матери рода, три остроглазые волчицы, а сын один. Лучший охотник иртх-хай, Рраугнур. Не было у него женщины — уже не будет: рухнувшее дерево придавило, сломало спину. Живой — да все равно что мертвый Рраугнур. Пхут й'ханг, совсем плохо. Ах-ха…

Три луны прошло с тех пор, как Иртха пришли в закатные земли: добрые земли, дичи много по лесам, съедобных корней и ягод, а в горах нашлись просторные пещеры. И духи здешние не тревожили. До этого дня. Волка-однолетку отправили Иртха к духам — пусть брат-волк заступится перед ними за иртх-хай, — да не по нраву, видно, пришлась здешним духам волчья кровь. Улахх-кхан сказал — надо, чтобы иртха пошел к духам, лучший — тогда он сам станет улахх, будет хранить племя. Видно, духи сами выбрали, кто. Улахх-кхан пришел к Рраугнуру, сказал ему — тот прикрыл глаза, соглашаясь: говорить не мог. Радуйся, мать рода: быть твоему сыну среди улахх-хай, род хранить, давать удачу в охоте… ах-ха…

Охотники уже ушли в лес — рубить сухое дерево для жертвенного костра. Лучшие шкуры постелют на последнее ложе, три копья и охотничий нож дадут Рраугнуру в дорогу, обрядят его в праздничную одежду; не забудут ни ожерелья из медвежьих когтей, ни вырезанных из кости оберегов. Будет плясать в огненном круге говорящий-с-духами, улахх-кхан, будет бить в тугой бубен, будет звать улах-хай — пусть примут Рраугнура в круг свой… Радуйся, мать рода…

Улахх-кхан Й'нурт недаром слыл мудрым среди Иртха: сама мать рода прислушивалась к нему. Умел он лечить раны и ведал тайны трав; нарекал имена младенцам и испрашивал у духов удачу. Знал и те слова, какими провожают уходящих в обитель духов.

Говорящим-с-духами он стал всего несколько полных солнц назад. Первый улахх-кхан народа Иртха сгинул на заснеженном горном перевале; поразмыслив, Й'нурт решил, что снежные духи, видно, позвали его истинным именем, потому прежний улахх-кхан и не смог им противиться. Так нынешний улахх-кхан стал Безымянным; истинное же имя свое он хранил в тайне.

Улахх-кхан Й'нурт был мудр.

И ныне в круге священных огней он призывал тех, к кому шел Рраугнур.

Медленно, тяжело и гулко ударил большой бубен, улахх-кхан подпрыгнул с резким криком и повел странный диковатый танец. Все быстрее, быстрее танец, все громче гудит бубен, резкие крики сливаются в песнь-заклинание — и внезапно обрываются.

Й'нурт поднял копье, готовясь освободить дух Рраугнура — но тут по другую сторону от неподвижного тела в вихре метели явилась темная крылатая фигура, в первый миг показавшаяся шаману огромной. Пришедший поднял руку, и древко копья переломилось в руках шамана.

Улахх-кхан Й'нурт не был трусом. Застыв напротив пришедшего-на-зов, он отрывисто бросил:

— Ха-артх?

Пришедший не разжал губ, но голос его вдруг зазвучал в голове шамана:

Л'ахх-иргит, Заклинающий-Огонь, звал хозяина этой земли. Я. пришел.

Улахх-кхан облизнул пересохшие губы, липкий холодок пополз по хребту: Пришедший знал его истинное имя! Знал — а значит, имел власть и над самим говорящим-с-духами!

Пришедший еле заметно улыбнулся.

Тебе нечего бояться, Л'ахх-иргит. Говори.

— Хасса улахх-хар, — стараясь подавить невольную дрожь, заговорил шаман, — Рраугнур великий охотник. Теперь пусть Рраугнур идет к улахх-хай, пусть говорит перед ними за народ Иртха…

Пришедший-на-зов стремительным движением склонился к охотнику, его длинные чуткие пальцы заскользили по лицу, по груди Рраугнура… замерли. Он выпрямился, глядя на шамана странными светлыми глазами, и на узком лице его больше не было улыбки:

Рраугнур идет со мной в обитель духов. Потом вернется к Иртха. Рраугнуру рано оставлять племя. Я исцелю его.

Он уже стоял, легко, словно ребенка, держа на руках молодого охотника. В мертвой тишине было слышно только, как, не сдержавшись, глубоко вздохнула мать рода, Рагха-Волчица.

— Иртха приносят жертву, молодого волка, — улахх-хай недовольны. Иртха тогда посылают к улахх-хай лучшего охотника — улахх-хай не принимают. Какой жертвы надо улахх-хай? — опасливо и недоуменно спросил шаман, кланяясь Пришедшему.

Жертв не надо. Молений не надо. Пройдет три, пять солнц — Рраугнур вернется, сядет на медвежью шкуру у очага матери рода. Здоров будет. Будет великим охотником. Я сказал.

Черные крылья обняли тело Рраугнура, дух-Хозяин прикрыл глаза, — и, почуяв, что сейчас он исчезнет, как явился, Л'ахх-иргит отважился спросить:

— Хасса улахх-хар, как имя ему?

Мелькор.

— Мелх-хар… ах-ха… — прошелестел голос матери рода. Но духа-Хозяина уже не было: взвихрился стремительно снег, а когда улегся, на поленьях так и не зажженного костра остались только приношения. Рраугнур тоже исчез.

Улахх-кхан Л'ахх-иргит тяжело опустился на землю. Зубы у него стучали.

Радуйся, мать рода — сам Хозяин зимнего ветра пришел за твоим сыном, живым забрал его в чертог духов…

Три дня и три ночи никто не смел ступать на поляну, где явился Иртха дух-Хозяин. Только говорящий-с-духами появлялся рядом с ней временами: ждал. Думал.

Вечером четвертого дня посреди поляны закружился столб искристой метели, и шагнул из ледяной круговерти на жухлую траву крылатый Дух зимы, а следом за ним — Рраугнур-охотник.

Радуйся, мать рода: в горной обители духов побывал твой сын, живым вернулся к очагу Волчицы-Рагхи. Чем отблагодарить иртх-хай Духа зимы, какие жертвы принести ему? Священно для Иртха место, где впервые явился им дух-Хозяин: говорящий-с-духами сам вырезал изваяние Крылатого. После появились статуи домашних духов и духов леса, духов-хранителей очага и духов-охотников: в ночь рожденной луны и в ночь полной луны оставляли здесь Иртха немудрящие свои приношения — плоды и шкуры, наконечники стрел и жертвенное мясо…

Должно быть, приношения оказались угодны духам: немного дней прошло, и Иртха стали находить на священной поляне их дары. Там были звонкие, тонкие и прочные чаши невиданной красоты, ножи и наконечники стрел из звенящего светлого камня, тончайшие, удивительной мягкости и легкости теплые шкуры, сладкие плоды и пища, которую позже назвали Иртха словом из языка духов — хатт-на… И возносили Иртха благодарственные моления; тогда Дух зимы снова пришел к ним, и сопровождали его два светлоглазых духа, ведавшие травы и умевшие из черно-рыжих болотных камней творить тинта - чудесный камень, прочный и светлый, который надо было плавить на огне.

Ясноглазые говорили на языке духов — словно звон дождевых капель; Мелх-хар по-прежнему обходился без слов. Они сами выбрали среди Иртха троих помощников, чтобы вершить странные свои обряды по обычаям духов.

Они жгли дубовые поленья и дробили бурый болотный камень; после, смешав угли и камень в широкогорлом горшке, поставили сосуд в большой костер. Потом горшок разбили, накалили болотный камень до цвета закатного солнца и принялись бить по нему молотами, придавая форму. А после один из улахх-хай высыпал в глубокую плошку с водой горсть белого соленого песка, который он назвал исса, размешал воду и погрузил в нее новорожденный наконечник копья.

Для ножей светлоглазый выбрал другую закалку: прокованные клинки погружали в растопленный жир. Лезвия ножей были, может, и не такими светлыми и блестящими, а сами ножи — не такими красивыми, как те, что даровали духи, — но новоявленным кузнецам они казались немногим хуже. Иртха разглядывали творения рук своих с каким-то детским восторгом, словно никак не могли понять, что сами сотворили это чудо.

С тех пор светлоглазые духи часто появлялись среди иртх-хай; и всегда их приводил с собой хасса улахх-хар, великий Дух Северного Ветра. Они учили женщин прясть крапиву и дикий лен, ткать и печь из зерен лепешки хатт-на; они учили мужчин лепить звонкие сосуды на гончарном круге — широкие и плоские чаши-антла, нихха - сосуды для воды и узкогорлые кира, - и превращать болотный камень в светлый металл-тинта, острый и прочный…

Десятки лет пройдут, прежде чем Иртха узнают и смогут понять: светлоглазые йерри - не духи, а народ, подобный им самим.