Ищите ' Волка' !

- Вот как!..

- Да, - кивнул Максимов, - говорит, что удивительная неспособность была у Храмова к математике. После окончания школы Храмов остался в селе, устроился работать в колхозном клубе киномехаником. Здорово он разболтался на этом деле. Мать приходила к Синице, просила повлиять на сына. Тот разговаривал с Храмовым, советовал, убеждал. А перед самой войной Храмов уехал в Харьков, решил в вуз поступать. Собственно, Синица и помог, договорился с председателем колхоза, что отпустят парня в город. Тогда ведь из колхоза не просто было уйти...

- Минуточку, Иван Иванович, - перебил я. - Значит, Храмов уехал из Яблоневки в сорок первом году?

- Да, - кивнул Максимов, - весной. А с тридцать восьмого по сорок первый работал в Яблоневке.

В анкете инженер написал, что в эти годы он работал на предприятиях Харькова. А на каких конкретно - не указал. Понятно, почему не указал: просто не знал!.. Больше у меня не было сомнений, что инженер Храмов - это не инженер Храмов. Но мои сомнения будут иметь цену лишь в том случае, если удостоверятся фактами...

- Но самое главное, Вениамин Александрович, не в этом, - продолжал Максимов. - Учитель Синица не опознал в фотографии, предъявленной мною ему, своего бывшего ученика. Сказал, что ничего общего между Сергеем Храмовым и человеком, изображенным на фотографии, нет. И показал мне фотографию выпускного класса Яблоневской школы. Вот она, Вениамин Александрович...

Максимов раскрыл папку и взял оттуда большую фотографию. Это был групповой снимок: вверху - в кружочках - директор школы и учителя, внизу рядами - парни и девчата.

- Вот этот человек, - ткнул пальцем Максимов, - ч есть Семен Евдокимович Синица.

И тяжело вздохнул. Но меня сейчас его вздохи мало волновали. В моих руках был ценнейший факт.

- А где Храмов? - нетерпеливо спросил я.

- Он четвертый слева, в первом ряду. Я список составил, они у меня все под номерами, кто есть кто...

- Прекрасно, Иван Иванович!

Он опять вздохнул, но ничего но сказал. Парень, на которого Максимов указал как на Сергея Храмова, совсем не походил на сегодняшнего инженера Храмова. За тридцать с лишним лет внешность человека, разумеется, существенно меняется, Но, однако же, не настолько, чтобы ничего общего не осталось между восемнадцатилетним юношей и пятидесятилетним мужчиной. С фотографии на меня смотрел совершенно другой человек. Эти хитроватые, с прищуром глаза не могли быть глазами Сергея Николаевича Храмова. И это полное, круглое лицо - что оно имело общего с "лошадиным" лицом инженера? И нос, лихо задранный вверх, ни капельки не напоминал длинный крупный нос Сергея Николаевича... Безусловно, последнее слово за экспертами, но, ей-богу, тут не нужно быть опытным физиономистом: лицо выпускника Яблоневской средней школы Сергея Храмова, запечатленное на фотографии, и лицо инженера Сергея Николаевича Храмова - во всяком случае, человека, известного нам под этим именем, - не могли быть лицом одного и того же человека. Даже со скидкой на возрастные изменения.

- Спасибо, Иван Иванович! - с чувством сказал я. - Вы проделали очень большую и серьезную работу!

- Да ничего я и не сделал, товарищ подполковник! - вдруг выкрикнул Максимов.

Я уставился на него, ничего не понимая.

- Когда учитель-то сказал, что наш Храмов - это не его Храмов, горячо и быстро заговорил Максимов, - я же сразу сообразил - значит, лицо, выдающее себя за Храмова, живет по подложным документам. Таким образом, надо возбуждать в отношении его уголовное дело по признакам части III статьи 196 Уголовного кодекса - использование заведомо подложных документов...

- Все верно! - кивнул я, - Поэтому не совсем понятно, почему вы бьете себя в грудь и каетесь, Иван Иванович.

- Сейчас поймете, Вениамин Александрович, - тоскливо произнес Максимов. - Можно возбудить уголовное дело по этой статье без письменных показаний Синицы? Нельзя, правильно? А у меня их нет!..

- Как это нет? - опешил я. - А где же они, Иван Иванович?

- Нет их и не будет! - бросил Максимов. - Умер Синица! Сегодня умер, понимаете... У него, оказывается, уже два инфаркта было. Я же не знал... А во время нашего разговора ему вдруг стало плохо. Он из Краснодара-то на самолете летел, а ему летать противопоказано было. Ну, стало ему плохо. Он говорит: давайте, мол, завтра встретимся, дескать, немного отлежусь, приду в себя. Завтра, значит, все и закончим... Ему ведь семьдесят пять лет недавно исполнилось... Ну, я и ушел. Потом решил позвонить к ним, поинтересоваться у жены, как он себя чувствует. А она плачет в трубку, отвечает: "Семена Евдокимовича забрала "неотложка", но не довезли до больницы. Умер он по дороге. И ничего сделать не могли, чтобы спасти его..." Я как это услышал... А вы говорите - уголовное дело возбуждать... Вот...

Это был чистый нокаут. В наших руках оказались сейчас, по существу, только оперативные материалы. Как бы мы ни были уверены, что инженер Храмов не является тем, за кого себя выдает, доказательства этого полностью отсутствуют. И, следовательно, нельзя возбудить уголовное дело, нельзя начать официальное расследование. Вот такой заколдованный круг!..

- Вы свободны, Иван Иванович, - сказал я. - Идите, отдыхайте! Завтра утром мы возвращаемся в Волжанск. Не расстраивайтесь. И не казните себя. Вы сделали все, что могли. И не ваша вина, что так получилось.

Он ушел, опустив голову.

Оставшись один, я решил позвонить домой, Ирине, узнать, как она там. Но потом передумал: вдруг уже спит и мой звонок ее разбудит. Странное дело, стоит мне подумать о телефоне, как он обязательно начинает звонить.

- Алло, слушаю... Вы?.. Нет, я еще не ложился... Ну что ж, приезжайте... Ах, вы уже внизу... Ладно, заходите!

Звонил инженер. Я себя поймал на том, что не могу называть его больше Храмовым. Потом я подумал, что мне не стоило бы с ним сейчас встречаться. А с другой стороны, чем черт не шутит!

...Видимо, Храмов собрал всю свою волю в кулак. Он был спокоен. И когда я пригласил его пройти в комнату и сесть, он кивнул, обронив: "Благодарю вас!"

- Вениамин Александрович, - заговорил он, усевшись в кресло, - наш разговор в институте, как вы понимаете, не мог оставить меня равнодушным. Если вы намерены завтра уехать, то нам сегодня все-таки необходимо еще раз поговорить.

- Я тоже так считаю, Сергей Николаевич, - ответил я, - и рад, что вы пришли к этому выводу.

- Что вы имеете против меня, Вениамин Александрович?

- Простите, в каком смысле? - не понял я. - С точки зрения фактов?

- При чем здесь факты! - отмахнулся он. - С точки зрения человеческой! Очевидно, я вам очень неприятен?

- А вот это уж действительно ни при чем, - пожал я плечами. - Я должностное лицо, и вы меня интересуете...

- Да, да, - перебил он меня, - это вы хорошо сказали: "Должностное лицо..." Вот именно, вот именно!..

- Не тот у нас разговор начинается, Сергей Николаевич, - устало заметил я, - не тот... Ну, хорошо... Когда я разговаривал с вами в холле НИИ, у меня еще не было той информации, которой я располагаю сейчас, о том, что вы вовсе не Храмов, а кто-то другой.

- Мы с вами разговаривали всего лишь несколько часов назад...

- Правильно! Но в моей профессии иногда минуты играют решающую роль, Сергей Николаевич.

- В жизни и судьбе другого человека? - горько усмехнулся он.

- Да, - развел я руками. - Ничего не поделаешь. Я предлагаю вам еще раз вместе со мной проанализировать некоторые факты, касающиеся вас...

Да, разумеется, если бы старший лейтенант Максимов привез показания, подписанные учителем Синицей, этого разговора бы у нас сейчас не было. Я ушел бы от него. А так... Я надеялся на признание инженера.

- Помните, Сергей Николаевич, я спросил вас о Семене Евдокимовиче Синице? Вы ответили, что не знаете такого человека. А ведь это классный руководитель вашего выпускного класса в Яблоневской школе. Кстати, он преподавал математику. Вы когда-то говорили своей жене, да и мне тоже, что были в школе первым учеником по этому предмету. Между тем Синица сказал нашему сотруднику, что вы еле-еле тянулись по его предмету. Получается, что вы лгали? Нет. Вы, вероятнее всего, и в самом деле прекрасно успевали по математике. Вы, а не Сережа Храмов из Яблоневки! И скрыть от жены свои отличные математические способности, конечно же, не сумели. Да и зачем вам было их скрывать? Вы и думать, разумеется, не могли, что через десятки лет возникнет необходимость у кого-то проверять, как занимался в школе по математике.мальчик Сережа Храмов. Но, чтобы уличить вас в одной большой лжи, мы вынуждены ловить вас на многих несоответствиях. Искать маленькие неправды или полуправды, умолчания, ошибки в вашем рассказе.

Храмов молчал. Он просто молчал. Я достал фотографию, которую привез Максимов.

- Взгляните, пожалуйста, на этот снимок...

Инженер поднял глаза, безразлично посмотрел на карточку.

- Вот он, Синица! А где же Сережа Храмов? Не подскажете?

Он долго рассматривал фотографию, потом откинулся назад на спинку кресла, закрыл глаза и ответил:

- Меня здесь нет!

- Правильно. Вас на этой фотографии действительно нет. А Сергей Храмов - вот он, взгляните, пожалуйста.

В нем проснулся интерес, когда он рассматривал изображение курносого паренька. Однако он ничего не сказал в ответ.

- Может быть, - продолжал я, - вы сможете назвать хотя бы одного из тех, кто изображен на этой фотографии?.. Молчите? Ну-ну... Хорошо, тогда скажите, в каком году и где вы работали киномехаником?

- У вас есть закурить? - вдруг хрипло произнес инженер.

- Да ради бога!

У него ломались спички. Наконец прикурил. Сделал две глубокие затяжки и сильно закашлялся,

- Не надо, Сергей Николаевич. Вы же никогда не курили!

- Откуда вы знаете?

- Догадался.

- Я очень волнуюсь...

- Сергей Николаевич, это только начало проверки.

- Спасибо... За такое начало... С почином вас... Что же вы думаете, что я шпион какой-нибудь? - с горькой иронией бросил он.

- Вряд ли... Шпионов обычно крепко готовят. Профессионально. В их легенде трудно найти изъяны. А в вашей их так много!

- Глупости! - внезапно твердо и упрямо сказал он. - Я - Храмов! И вы ничего мне не доказали и не докажете! Журнал, фотография - все это чушь!..

- Нет, это серьезные материалы. Для суда.

- Для суда? Уже суд?! Ах, так!.. Что ж, у меня есть более серьезные документы, - в ярости выдохнул он. - И они перекроют ваши!

- Интересно, какие же?

А вот этого я вам и не скажу. Я - Сергей Николаевич Храмов. И на этом буду стоять. Запомните!

- Да, да, - закивал я, - будете стоять. До тех пор, пока у меня не окажется железных доказательств, что вы совершенно другой человек, пока мы не назовем вашу подлинную фамилию и настоящее имя, пока я не расследую вашу истинную биографию, пока не прослежу жизнь, прожитую вами, вы останетесь Сергеем Николаевичем Храмовым! Запомните - пока!

- Вы уверены, что добудете эти доказательства? - Он буравил меня взглядом.

- Да, - ответил я. - Потому что за нашей спиной - государство. Организации и архивы. Люди, наконец. И лично я очень постараюсь узнать, кто вы... - Я выдержал паузу и медленно произнес, не спуская с него глаз: - А также, Сергей Николаевич, мы постараемся выяснить судьбу настоящего Храмова. Вы понимаете, что нам это совсем не безразлично: что с ним, где он, жив ли? А если умер, то какой смертью? Как его документы оказались в ваших руках? И так далее, и так далее. Обратите внимание, сколько вопросов сразу возникает!.. Вы не боитесь этих вопросов?

Он сидел, съежившись в кресле. Мне показалось, что и ростом он стал меньше.

- А вы не допускаете мысли, - пробормотал он, - что у человека могут оказаться чужие документы случайно? И чтобы получить их, ему вовсе не было надобности убивать кого-то? Ведь в те годы документы можно было просто-напросто купить на "черном рынке", на "толкучке". Скажем, в Одессе... - Храмов произнес это, не глядя на меня.

- Вы хотите сказать, - вцепился я в его слова, - что документы Храмова оказались у вас случайно и что вы никого не убивали? Или же вы купили их у кого-то? А?

- Это просто предположение, - буркнул он.

Я встал, подошел к нему; инженер хотел подняться, но я положил руку ему на плечо и сказал:

- Сергей Николаевич, я вам мог бы ничего и не говорить. Даже обязан был не говорить. Но...

- Что же "но"? - Губы его слегка дрожали.

- Но мне не позволила этого сделать моя совесть. И знаете почему?

- Почему?..

- Потому что я вас в глубине души уважаю. И мне жалко вас, Сергей Николаевич.

- Как вам будет угодно...

- Сначала там, в гостинице, я посчитал вас элементарным трусом. Потом решил, что вы хитрец и недурной актер. Однако я ошибся. Теперь я уверен, что вы прежде всего несчастный человек, скрывающий какую-то серьезную, быть может, ужасную тайну. И, безусловно, талантливый и сильный человек. Мне будет искренне жаль, если я докажу, что вы преступник!.. Мой вам совет...

- Какой совет?

- Не предпринимайте ничего, что может ухудшить ваше положение. Не скрывайтесь из Старогорова. Вам все равно не убежать. Вы меня понимаете?

- Я не собираюсь убегать... К тому же наверняка теперь за мной будут следить. Вы думаете, я не понимаю? А вы не боитесь, что я просто покончу с собой? - вдруг спросил он.

- Нет, - покачал я головой. - Вы это не сделаете. Я пожил на свете и научился разбираться в людях. Вы отец и муж. Семья для вас - святыня.

- Ах, что вы понимаете... - с невыразимой мукой откликнулся он. Господи, да как раз из-за семьи я и готов...

- Нет, - твердо перебил я, - ради такой семьи, Сергей Николаевич, как у вас, жить надо!.. Послушайте меня. Завтра утром я уеду вместе с группой из Старогорова, но мы еще встретимся. Я обещаю вам, что мы будем действовать так, чтобы не мешать вам работать. Мы вели себя тихо?

- Да.

- Сегодня я говорю с вами неофициально. И не веду протокола... Расскажите все о себе! Без утайки!

- Вы действительно хотите мне помочь?

- В рамках закона - да, я готов вам помочь! Подумайте...

Храмов молчал.

Я встал, как бы заканчивая разговор.

Лицо инженера исказила гримаса.

- Подождите!..

Я смотрел на него и ждал, что он скажет дальше.

-...Вы когда-нибудь видели, как бежит по дороге заяц, попавший под свет автомобильных фар? Как он скачет, не в силах вырваться из цепкого этого луча... Вот я и есть этот заяц... Послушайте, подполковник Бизин, я вам верю... Верю потому, что знаю: при желании вы уже могли бы меня посадить. Я бы сидел под замком, за решеткой, а вы бы неспешно расследовали меня. Да, вероятно, так вы и должны были поступить. И, наверное, у вас и в самом деле будут из-за меня неприятности по службе. Потому что любая служба - это в чем-то механизм, автомат, запрограммированный, выверенный, продуманный до мельчайших деталей. Тот, кто - пусть даже и непреднамеренно! - попытается нарушить ритм отдельных частей этого механизма, должен быть раздавлен. Я рассуждаю сейчас как инженер. Какие могут быть на службе эмоции, благородство? И прочее... А вы тем не менее не сажаете меня в машину, не увозите с собой. Вы благородны по отношению ко мне. Помните, у Виктора Гюго? Жавер и Жан Вальжан? Кошка и мышка. Сначала один был кошкой, а другой - мышкой. Потом они поменялись ролями. И Жавер сломался, повергнутый в прах благородством Жана Вальжана. В нем сломалась машина... Ах, боже мой, что я несу, что?.. Но я сейчас вам скажу одну вещь, это очень важно, очень. Сейчас, я только сформулирую... Вы ведь и в самом деле, вероятно, хотите мне помочь? Вы можете мне помочь! Можете, можете, я знаю. И для этого вовсе не обязательно кому-то быть Жавером, а кому-то Жаном Вальжаном. Другое время, другие отношения. Какой между нами может быть антагонизм... Мы оба работаем на благо одного общества... Нет, не то! Но сейчас я скажу... - Он шептал то громче, то тише. Это походило на бред. Нет, нет, - он словно догадался, о чем я думаю, - я не сошел с ума. Что вы! Не бес покойтесь. Просто я попал в капкан, из которого не могу вырваться. Вы можете мне помочь. Да, да... Знаете, каким образом?

- Каким же?

- Не занимайтесь моим делом! Да, именно, так! Я прошу вас, Вениамин Александрович!

- Как это? - Я был ошарашен его словами.