Ищите ' Волка' !

...Первым в Старогоров вернулся Васютин, причем раньше, нежели я предполагал. Приехал он в середине дня и сразу же разыскал меня по телефону. Я назначил ему встречу в маленьком кафе на речной пристани.

- Ну, что скажешь? - спросил я, когда официантка, приняв у нас заказ, отошла. - Почему так рано вернулся?

- Старший лейтенант Максимов велел. Не нужен я ему там больше. В общем, Яблоневки как таковой давно нет. И старожилов тоже никого не осталось. На месте села сейчас рабочий поселок. В райисполкоме посоветовали сходить к кладбищенскому сторожу, сказали, что с незапамятных времен живет в тех местах.

- Сходили? Поговорили? Дальше, дальше, Олег!

- Он совсем старый, лот девяносто... И сам не помнит, сколько ему лет. Уже до войны, говорит, был стариком. А на кладбище с начала века, наверное. Был как бы заведующим, а нынче, по старости, сторожем.

- Но что он вам интересного рассказал? - нетерпеливо прервал я.

Тянет, тянет, мочи нет; раньше всегда торопился, словно боялся опоздать, а теперь тянуть научился. Не иначе как от Максимова!.. Ладно, Бизин, успокойся. Васютин ведь не виноват, что у тебя не клеится...

- Да чего он уже может рассказать, Вениамин Александрович, - покраснел Олег, почувствовав, очевидно, нотки раздражения в моем голосе. Единственное, что сделал, так показал нам вот эту штуку!

Он раскрыл папку и вынул оттуда какой-то толстенный журнал, наподобие амбарной книги. Журнал был ветхий, истрепанный.

- Что это? - удивился я.

- Кладбищенский регистрационный журнал. Сохранился он у старика. Еще довоенный, значит, - ответил Васютин. - Иван Иванович с большим трудом уговорил старика отдать его нам. Расписку дал, что вернёт. Для старика этот журнал вроде как реликвия!.. Разрешите, товарищ подполковник...

Олег взял у меня журнал, раскрыл его на закладке.

- Иван Иванович просил меня обратить ваше внимание вот на эти страницы. Собственно, из-за этого журнала он и велел мне к вам возвращаться. Значит, так... Здесь отражено, что в тысяча девятьсот тридцать пятом году на кладбище захоронен Николай Иванович Храмов. Отец инженера Храмова...

- А почему тут угол страницы оторван? - перебил я Васютина.

- Это еще до войны случилось, - ответил Олег. - Мы тоже у старика спросили. Внучок его когда-то возился с этим журналом, вот и оторвал угол странички...

- Досадно, - пробормотал я. - Оторван как раз там, где должны быть сведения об отце Храмова: когда родился, когда умер...

- Но дата захоронения есть - шестнадцатого июня тысяча девятьсот тридцать пятого года.

- Это я вижу...

- А вот старший брат Сергея Николаевича - Прохор. Родился в пятнадцатом году тридцатого апреля. Умер двадцать пятого декабря тридцать пятого года. Похоронен двадцать восьмого декабря. Теперь, значит, мать... Мария Христофоровна... Родилась в тысяча восемьсот девяносто шестом году, то ли тринадцатого февраля, то ли пятнадцатого... Видите, все стерлось и трудно разобрать. Умерла она в сорок втором году, в ноябре, пятнадцатого числа. Похоронена восемнадцатого ноября...

- Никто не интересовался когда-нибудь семьей Храмовых? Не приходил, не поправлял могилки?

- Мы спрашивали. Старик не помнит. Могилы Храмовых находятся в старой части кладбища. Он так и говорит: "старое кладбище"... На нем захоронены жители бывшей Яблоневки. Из поселка там уже не хоронили... Старик сказал, что несколько раз в году приезжает на старое кладбище один человек - бывший учитель Яблоневской школы... Фамилию его он забыл, а имя-отчество назвал: Семен Евдокимович. Живет, мол, в Харькове.

Подошла официантка. Пока она расставляла на столе еду, Васютин откупорил бутылку с минеральной водой, налип воды в стакан и жадно выпил. Официантка ушла.

- Давай пообедаем, потом продолжим разговор, - предложил я.

- Вы ешьте, а я подожду, пока остынет, - ответил Васютин. - Но люблю горячее... Да я скоро уже закончу. Ну вот, рассказал старик про этого учителя, что у него на кладбище сын похоронен, умерший перед самой войной. Мы вернулись в Харьков и пошли в облоно. К счастью, кое-какие архивы сохранились. Удалось установить, что до войны в Яблоневской средней школе работал преподавателем математики Синица Семен Евдокимович. В адресном столе мы узнали его домашний адрес.

- Встретились?

- К сожалению, нет, Вениамин Александрович, - вздохнул Васютин. Семен Евдокимович гостит у своей дочери в Краснодаре. Вернется только сегодня. Иван Иванович велел мне взять этот журнал и отвезти его сам. Вообще-то Иван Иванович планировал сегодня закончить все дела с Синицей и вернуться вечером.

Когда вышли из кафе, я сказал Васютину:

- Иди в гостиницу, отоспись.

Оставшись один, я направился в небольшой скверик, сел на скамейку. Мне неожиданно в голову пришла мысль, которую следовало повертеть со всех сторон. Раздумывая о журнале, который привоз лейтенант Васютин, я вдруг начал смутно чувствовать, что с нем содержится для нас важная информация. И внезапно понял, какая именно... Мне припомнился старый профессор психиатрии, читавший у нас в университете курс по судебной медицине. О профессоре ходили чуть ли не легенды: о том, как он умело разоблачал разного рода мистификаторов, направляемых к нему в клинику следственными органами на экспертизу. Так, один подозреваемый в совершении тяжкого преступления заявил, что у него "на нервной почве" перестала действовать правая рука. Причем это случилось, естественно, до совершения преступления. Несколь. ко недель этот человек находился в клинике. И ни разу - ни днем, ни ночью - не шевельнул правой рукой. При этом он сразу - еще следователю сообщил, что любую боль он чувствует. Рука буквально висела у него плетью. Кончался срок, установленный на экспертизу. И вот последний разговор нашего профессора с "пациентом". Профессор долго говорил с ним о разных посторонних вещах, потом сообщил, что, вероятно, завтра "пациент" будет выписан из клиники, чему тот страшно обрадовался. А в конце разговора профессор вдруг спросил: "Значит, раньше ваша правая рука действовала вот так?" - и сжал пальцы в кулак. И "пациент", тоже сжав пальцы в кулак, ответил: "Да, профессор, именно так..." И замер, поняв, что изобличен.

Сейчас, припомнив этот случай, я захотел немедленно проверить одну мысль, неожиданно возникшую у меня. Для этого предстояло встретиться с инженером Храмовым. Но прежде побывать, захватив "кладбищенский журнал", в НТО городского отдела внутренних дел, чтобы провести интересующую меня экспертизу...

В научно-техническом отделе я пробыл час. Получив результаты экспертизы, я позвонил в НИИ автоматики Храмову и попросил его заказать мне пропуск. Мы договорились, что встретимся с ним в холле на третьем этаже.

12

Храмов стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу через стекло.

- Еще раз здравствуйте, Сергей Николаевич!

- А-а, Вениамин Александрович! - Обернувшись, инженер приветливо протянул руку, крепко пожал мою. - Ничего, что здесь предложил встретиться? В это время в холле обычно никого не бывает. Ну, прояснилось что-нибудь?

- Да, - кивнул я. - За исключением кое-каких деталей. Но надеюсь, что с вашей помощью все станет на свои места.

- Готов помочь... - Храмов настороженно, хотя и пытаясь улыбаться, смотрел на меня. - А то вы уедете, а мне каково? По ночам не спать? Или ваша версия не подтвердилась, и я прав оказался, а не вы? - Он слишком уж хотел показать, как ему легко и даже весело. И в этом он чуть-чуть переигрывал, немного "пережимал". - Что ж, не скрою, Вениамин Александрович, я очень рад этому обстоятельству!

- Я тоже, Сергей Николаевич, - мне наконец удалось прорваться через его монолог. - Кстати, я вскоре должен быть в Харькове. Могу передать от вас привет, если хотите.

- Привет? Кому? - удивился Храмов.

И опять мне показалось, что в его удивлении проскальзывает немного фальши.

- Семену Евдокимовичу Синице, - ответил я, глядя на него в упор.

- Семену Евдокимовичу Синице? - повторил он и пожал плечами. - Или у меня склероз, или я... Простите, а кто он?

- Да ладно, - махнул я рукой, - если вы его не знаете, тогда чего о нем говорить. Вы и в самом деле не знаете Семена Евдокимовича Синицу?

- Извините, Вениамин Александрович, но я не понимаю вашего тона, сухо произнес Храмов.

- Ну, бог с ним... А тон у меня нормальный, Сергей Николаевич. Так вот, для кое-каких формальностей мне необходимо получить от вас сведения о ваших ближайших родственниках: о матери, отце и брате... У вас, кажется, один брат был?

- Да-а, - чуть помедлив и слегка заикаясь, ответил он.

- Укажите точную дату его рождения, а также смерти.

- Прохор родился, - медленно, с каким-то напряжением в голосе, заговорил Храмов, - тридцатого апреля тысяча девятьсот пятнадцатого года. А умер двадцать пятого декабря тысяча девятьсот тридцать пятого года. Я уже вам говорил...

- Да, да, - кивнул я, продолжая писать в блокноте, - но тогда я не записывал. Пожалуйста, о матери, Сергей Николаевич! фамилия, имя, отчество, рождение, смерть. Словом, анкетные данные.

- Храмова Мария Христофоровна. Родилась... Послушайте, я не понимаю смысла ваших вопросов...

- Ну, Сергей Николаевич, мы же с вами договорились. - Хорошо. Она родилась э-э... пятнадцатого февраля тысяча восемьсот девяносто шестого года...

- Вы в этом уверены, Сергей Николаевич? Вы не ошиблись?

- Я... не понимаю...

- Ну, хорошо, мы к этому еще вернемся. Когда она умерла?

- Восемнадцатого ноября, - вяло ответил он.

- Что? Восемнадцатого ноября? - быстро спросил я. - Ваша мать умерла в этот день?

- В этот день ее похоронили, - поспешно ответил Храмов. - А умерла она пятнадцатого ноября сорок второго года.

- А откуда вы это так точно помните? Ведь в то время вас не было в Яблоневке, оккупированной гитлеровцами!

- Да, но я... - На мгновение он замялся. - Я же рассказывал вам, что после освобождения Яблоневки приезжал туда...

- Да, да, совершенно верно... Вылетело из головы Итак, остается отец. Когда он родился, Сергей Николаевич?

Он заметно побледнел. И не ответил.

- Что же вы, Сергей Николаевич? Назовите число, месяц. Год, хотя бы? А когда он умер? Число, месяц?..

Он молчал. Сидел, опустив глаза, сцепив руки на коленях, и молчал.

- Вам не кажется, Сергей Николаевич, что происходит какое-то недоразумение, а? Может быть, я задаю вам слишком трудные вопросы? Но поймите меня, я должен получить на них ответы.

- Для чего? - хрипло спросил он.

- Ну, хотя бы для того, чтобы с чистой совестью уехать из Старогорова и действительно не считать вас - даже в малейшей степени! - причастным к тому злополучному выстрелу в "Заре"...

- Итак, - перебил он меня, - вы по-прежнему считаете, что в "Заре" стреляли в инженера Храмова?

- Нет, я так не считаю...

- Вот видите! - воскликнул он.

- Но думаю, что все же стреляли в вас!

- Это, извините, уже софистика, - пожал он плечами.

- Да нет никакой софистики, - возразил я. - Сегодня у меня появилась одна версия. Я решил ее проверить. Кажется, моя версия вовсе и не версия, а реальность. Вы же не Храмов?

- А кто я? - Он словно бы весь затвердел. - Что за ерунда...

- Кто вы - этого я пока не знаю.

- Да нет же, - как-то жалобно проговорил он, - я и есть Храмов.

- Первое сомнение вы во мне заронили, когда сказали, что не знаете Семена Евдокимовича Синицу. А знать-то его вы должны!

Инженер смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

- Далее. Вы сказали, что ваша матушка родилась пятнадцатого февраля тысяча восемьсот девяносто шестого года. А между тем она родилась в другой день. На сей счет у меня есть вполне официальный документ, Сергей Николаевич, - заключение экспертизы.

Он молчал, не сводя с меня глаз. Не было в его взгляде ни злобы, ни ненависти, ни ожесточения. А таилось нечто обреченное и тоскливое.

- И, наконец, - продолжал я, - вы не знаете - ровным счетом ничего не знаете! - когда родился и умер ваш отец. Согласитесь, это более чем странно для сына. А знаете, почему вы ничего не смогли мне сказать о вашем отце?.. Потому что сведения о нем вы почерпнули из того же источника, что и мы. И вот он, этот источник, Сергей Николаевич!

С этими словами я вынул из портфеля "кладбищенский журнал" и протянул ему.

- На вашу беду, угол странички в этом журнале, где были записаны сведения о Николае Ивановиче Храмове, увы, оторван. Выходит, Сергей Николаевич, он уже тогда был оторван, этот уголок, когда и вы рассматривали регистрационный журнал...

Моя рука с протянутым журналом повисла в воздухе. Инженер никак не среагировал. Он замер,

- Конечно, - я положил журнал на столик, за которым мы сидели, - когда живешь под чужой биографией, всего ведь не учтешь... Ну, к примеру, что кто-то вдруг заинтересуется твоими родителями!..

- Все это ложь! - Он вскочил на ноги. Лицо его пошло пятнами - Все это ложь!..

- Зачем же нервничать? - пожал я плечами. - Если ложь, то опровергните меня.

- Я не собираюсь вас опровергать! - почти высокомерно заявил Храмов.

- Напрасно, Сергей Николаевич. По-моему, вы еще не до конца поняли ситуацию. Для вас очень многое отныне осложняется. Если раньше мы искали одно, то теперь нам предстоит выяснять еще и другое! Вы умный человек, Сергей Николаевич, и вы должны понять: если у нас зародилось подозрение, что вы живете под чужими документами, мы обязательно все узнаем. Рано или поздно. И ваше поведение, ваше молчание сейчас работают не на вас, а против вас, Сергей Николаевич...

- Я все сказал, - неожиданно твердо ответил он. И, резко повернувшись, пошел к двери.

Я задумчиво смотрел ему вслед.

Выйдя из НИИ автоматики, я отправился в горотдел милиции, чтобы оттуда позвонить генералу Хазарову. События неожиданно приняли такой оборот, что необходимо было поставить в известность обо всем Кирилла Борисовича.

- Хорошо, - сказал он, выслушав меня, - дождись Максимова, сейчас крайне важно, что он привезет после встречи с этим Синицей, и возвращайтесь в Волжанск. Я сегодня же поставлю в известность о Храмове областное управление Комитета государственной безопасности, А ты обеспечь в Старогорове наблюдение за инженером, чтобы он какого-нибудь фокуса не выкинул.

- Понятно, Кирилл Борисович.

- А ты молодец, Вениамин... Но пока у нас лишь одни подозрения. А нужны проверенные факты.

...Вечером приехал Максимов. Лицо у него осунулось, глаза запали, веки покраснели. Он не спешил начинать разговора. Я не торопил: уж больно усталый вид был у человека! Пусть, как говорится, отдышится.

- Вот, Вениамин Александрович, - печально произнес он, - приехал я.

- Вижу, что приехали, Иван Иванович, - улыбнулся я. - Как съездили? Удачно?

- По-разному, Вениамин Александрович. Но я вам все по порядку, если разрешите. Познакомился я с Семеном Евдокимовичем Синицей, с учителем бывшим из Яблоневской школы.

- Был у него такой ученик - Сергей Храмов?

- Был. Как же, говорит, прекрасно помню. Ну, я засомневался: все-таки более тридцати лет минуло, шутка ли сказать. А потом поверил, что мог он запомнить. Дело в том, что в тридцать восьмом году Яблоневская школа давала первый выпуск десятого класса, в котором Синица был классным руководителем. Какой же учитель забудет свой первый выпуск! Он мне наизусть всех учеников по фамилии и имени назвал. Всех - тридцать шесть человек... Ну, а Сергея Храмоаа запомнил еще и потому, что тот был парнишкой заметным голубятником и драчуном. И, главное, еле-еле тянулся по математике, которую преподавал Синица.