Хроника времён ' царя Бориса'

Спикер совершил то, что трезвые и профессиональные политики не совершают. Особую остроту случившемуся придал факт, когда спикер высказался принародно, и не где-нибудь, а на пресс-конференции, созванной им наспех, в маниакальном стремлении немедленно ответить на выпад, сделанный в его адрес командой Бурбулиса. Конфликт разрастался на глазах.

Хасбулатов начал действовать, проявив при этом завидную активность. Уязвимость исполнительной власти была очевидной, у "яйцеголовых" отсутствовал практический опыт - выходцы из научных кругов, игроки второй линии. А в итоге плохо скрытая кастовость правительственной команды. Отсюда и возрастная солидарность (к власти пришли 35-летние), они готовы уважать шестидесятников, они все вынырнули из-под крыла Абалкина, Петракова, Богомолова, Аганбегяна - оппозиционного ядра иных возрастных кондиций: вызревшего внутри режима, но вызревшего уже на ступенях привилегированных. Даже Явлинского, практически их сверстника, ставшего началом, но опаленного привязанностью Горбачева, а значит не своего, можно считать предтечей гайдаровской волны. Они готовы уважать мэтров, не уставать их благодарить за преподанные им, молодым и безусым, жизненные и теоретические уроки, но делить с ними власть они не собираются. Они засиделись в ассистентах, хватит! Они осознают, что превысили, непозволительно молодыми дерзнули посягнуть на власть и стали властью. Но это, как говорится, не их каприз так время распорядилось.

Спикер почувствовал ситуацию и стал перетягивать институтскую элиту, вчерашних мэтров в свой лагерь, делал он это осторожно, понимая, что большинство из названных входили в круг консультантов Президента. Но одно дело Президент, демонстрирующий лояльность к научной экономической элите, другое дело Гайдар - прагматик, рискнувший начать дело, прекративший нескончаемую череду разговоров о реформах и не желающий, чтобы его вчерашние учителя усыпили Президента предостережениями, опасениями, сомнениями. Стоит ли ориентироваться на Запад или не стоит? Какой экономической школе отдать предпочтение? Привлечь в качестве консультанта Джефри Сакса или ориентироваться на Оксфорд и не спешить с Гарвардским университетом? Мэтры сделали сомнения своей профессией.

Гайдар (плох он или хорош - это уже второй вопрос), побуждаемый Президентом, вошел в реку. Все остальные предпочитали бурные дискуссии на берегу реки. У общества появился программный синдром.

Просчет Явлинского заключался в том, что он предпочел остаться теоретиком. Претворять идеи труднее, чем их выдумывать. Так полагают практики, потому как в придумывании слабы. У молодых теоретиков своя беда они мыслят отлаженными моделями, опробованными вне пределов России. Они специалисты не по пошиву костюмов. Они специалисты по их закупке.

Хасбулатов заметил разобщенность среди экономистов и решил подбросить им идею согласия. Оставил дверь к Президенту открытой, вместо безоглядного отрицания курса реформ выдвинул тезис о необходимости коррекции курса. Получалась некая полупопулистская смесь. Изменение налоговой политики, отказ от либерализации цен на энергоносители и, наконец, регулирование цен на ряд товаров первой необходимости. Сочувствие к пострадавшим - вот ключ к диалогу. Реформы раздавили образование, науку, культуру - спикер делился состраданием.

Где-то подспудно Хасбулатов высказывает идею создания теневого кабинета, который в критический момент будет предложен Президенту и который он готов возглавить сам.

На личных встречах с Президентом Хасбулатов дважды дает понять, что мог бы занять пост премьер-министра. Следуя здоровой логике, это странный шаг. Но он и делается в расчете на отказ. Совершая его, Хасбулатов как бы самоутверждается. Осмысливает себя в ином государственном качестве, переживает иную, воображаемую жизнь. И за счет этого фокуса, как ему кажется, становится опытнее и ещё более государственно значимым.

И все-таки действительно ли Хасбулатов считает пост премьера реальным для себя? Публично, в своих интервью на российском телевидении, он отверг подобную возможность. Впрочем, для Хасбулатова разнотолкование своих взглядов достаточно характерно. Отрицание чего-либо сегодня не исключает согласия вчера или завтра.

Мы все помним, что Хасбулатов предлагал свою кандидатуру на пост вице-президента. Это не было случайностью. Хасбулатов до конца не верил, что Россия примет чеченца как главу законодательного органа. Крайне трудные выборы подтвердили его опасения. Предлагая себя на пост вице-президента, он рассчитывал быть ближе к Ельцину. И тогда уж наверняка связка Ельцин Хасбулатов в общественном сознании станет реальным фактом. Но это фрагменты высшей материи. Было в этих шагах и чисто человеческое. Хасбулатов устал заниматься нудной законодательной деятельностью, ему надоели изнуряющие взаимоотношения с парламентом.

Ельцин ответил отказом, хотя и мягким, почетным, но все-таки отказом. А как же парламент? В то время Ельцин искренне был убежден, что Хасбулатов наиболее приемлемая фигура на этом посту. Однако новый виток политических событий изменил президентские настроения.

18 апреля Хасбулатов избирается Председателем Верховного Совета. Только теперь это случилось уже не благодаря поддержке Ельцина, а, скорее, вопреки его молчаливому нежеланию видеть на этом посту своего бывшего первого заместителя. К этому времени окружение Ельцина сумело создать плотный заслон вокруг Президента. Встречи Президента с главой парламента перестают быть очевидной нормой отношений.

Вынужденный искать поддержку вне демократических сил, Хасбулатов начинает свой скрытый рейд. Сначала в сторону центристов, затем... Впрочем, об этом говорить ещё рано, что будет затем. Есть два очевидных вектора движения - либо вправо, либо попытка восстановить свои отношения с демократами, к которым предрасположен Президент.

Обстановка на съезде менялась на глазах. К моменту решающего голосования консервативное крыло съезда: аграрии, промышленники, - начало склоняться в сторону Хасбулатова. Своей фигуры, способной не только обеспечить их интересы (поначалу им таким человеком представлялся Бабурин), но и держать в руках парламент, у них не оказалось. Они без сожаления сдали Бабурина. Внушительная часть консервативного крыла отдала свои голоса за будущего главу Верховного Совета.

Главный просчет окружения Ельцина, и прежде всего Геннадия Бурбулиса, - это уверенность, что политическая судьба Руслана Хасбулатова в руках демократов. Они не рискнули даже предположить, как быстро Хасбулатов сторгуется со своими бывшими противниками. Подталкивая демократическое крыло съезда к демаршу против Хасбулатова, Бурбулис в большей степени услаждал свое оскорбленное тщеславие, чем творил большую политику. Скрытое стало явным, и на той злополучной пресс-конференции, созванной внезапно, Хасбулатов обозначил полный разрыв отношений. Сделал это не выбирая выражений, в беспардонной и агрессивной форме.

Суть проигрыша правительственных лоббистов в парламенте из числа "Демократической России" была не в разжигании страстей вокруг Хасбулатова, не в истериках по поводу его грубости, не в давлении на Ельцина, не в намеках, что уже якобы существует союз Хасбулатова с Руцким (еще один поспешно придуманный миф), просчет оказался более глубоким. Его следует квалифицировать как психологическую ошибку. Действия демократов и противостояние этим действиям самого Хасбулатова убедили спикера в том, что он может выигрывать, не опираясь на Ельцина, не прибегая к его помощи. Для меня было совершенно ясно, что с этого момента комплекс всевластия у Хасбулатова начнет прогрессировать. Он утверждается в мысли своего полного равенства в политической значимости с Президентом. То, к чему он стремился, гонимый собственным тщеславием, как бы свершилось. У него в руках съезд, который Президенту не перебороть. Их рейтинг по-прежнему несопоставим, и все-таки он сам обрел власть, она может и помочь, и неизмеримо помешать Ельцину.

Бурбулис и Шахрай обязаны были сориентировать Президента на изменившуюся ситуацию. Этого не случилось. Никаких своих просчетов, напротив - упрямое тиражирование ими же созданной "опасности": "Хасбулатов есть зло главное, против него надо бороться". В России появилась новая плеяда политиков вне практики, точнее сказать, заявивших себя скорее в театральном действии, нежели в труде государственном. Именно таким действием была предвыборная кампания, где аттестующим был практически единственный навык, навык отрицания. В мир большой политики эти "новобранцы" властного Олимпа принесли опыт и страсти малых пространств, где раньше вершили свою биографию: кафедр, институтов, отделов, лабораторий и академических секторов. Масштаб власти, ими обретенной, громаден, а привычки малообъемны. Скорее всего, это одна из очевидных слабостей политиков переходного периода. Ельцин, показавший достаточное умение избегать открытых конфликтов, и на этот раз отодвинул от себя малоприятную ситуацию - дал понять, что действия Бурбулиса - это его личная инициатива, а Президент обязан находить общий язык с парламентом.

Затем был V съезд, давший Президенту дополнительные полномочия, на котором Хасбулатов в целом поддержал линию Президента. V съезд шел на фоне пусть затухающего, но все-таки эха августовских событий. Мы ссылались на август, мы мерили себя августом. Это был самый короткий съезд. И хотя, как отметили политологи, момент в значительной мере был упущен - съезд надо было проводить в сентябре 1991 года, однако затянувшаяся эйфория (демократия одержала, по существу, первую внушительную победу), необъятные глубины и просторы обретенной власти, оказавшиеся под рукой - кому кто теперь подчиняется, - и полная растерянность и незнание, что с этой властью делать, если не оправдали, то хоть как-то объясняли затянувшуюся паузу. В театре под названием "эпоха Горбачева" опустили занавес.

V съезд был непростым по ситуационной новизне. Ельцин ещё раз использовал домашнюю заготовку. Кульминацией съезда оказались два момента: дополнительные полномочия Президента и кандидатура на пост премьера. Предупредив депутатов, что он намерен начать незамедлительно, Ельцин ошарашил съезд сообщением о своем намерении самому возглавить правительство. Как правило, самые неожиданные ходы Ельцин делал в конце съездов. Тактически это было оправдано: сказывалась усталость, депутаты не желали втягиваться в очередной круг дискуссий, и поэтому вопросы, поставленные в конце съезда, как правило, проходили менее болезненно. Не вдаваясь в детали, о V съезде можно сказать просто - он расширил поле надежд. К тому же ещё один этаж демократического здания был достроен: съезд избрал Конституционный суд.

Я спрашивал себя: когда был потерян Хасбулатов? Если рассматривать эту проблему во временных пределах, то где-то между V и VI съездами.

КТО-ТО ТЕРЯЕТ, КТО-ТО НАХОДИТ

Конечно, совмещая посты Президента и премьера, Ельцин делал рискованный шаг. Он ставил на карту свой авторитет. С другой стороны, он прекращал череду бесконечных притязаний на этот пост, что для неустойчивого политического равновесия в обществе было бесспорным благом. Фракции, партии, движения лишались объекта штурма. Своим самоназначением Ельцин решал и вторую, очень сложную задачу. Отныне он принимал критический огонь на себя, но...

Чрезвычайно усложнилось положение средств массовой информации, особенно демократической ориентации. Концептуально поддерживая Президента, им было гораздо удобнее не трогать его фигуры и авторитета. Президент всегда остается над схваткой, и его не следует упоминать всуе. Теперь же, при критике правительства, а правительство должно критиковаться, под колесо попадает персонально Президент как его глава. В своем интервью Российскому телевидению Ельцин сказал с горьким откровением: "В любых иных случаях правительство уже трижды бы закопали".

Было бы неверно считать, что внезапное решение породило только плюсы. Все осознавали, что Президент не будет заниматься правительственной повседневностью, а это значит, что в команде появится разыгрывающий. С Гайдаром все ясно. Он не претендует на политическое амплуа. Ельцин Президент, прошедший парламент. Следовательно, претензии парламента на Ельцина сохранятся. Демократические фракции парламента по праву считают Ельцина своим президентом. Именно они, разъехавшись на места, в те трудные весенние дни были доверенными лицами будущего Президента. И все штабы, комитеты по избранию Президента возглавляла эта самая демократическая рать. Между Президентом и парламентом всегда должен быть мост, открытый коридор. Теоретически это признается и приветствуется устами самого Президента. Более того, именно Бурбулису вменяется в обязанность создать некую буферную зону между парламентом и Президентом. И тут происходит, пожалуй, самое неожиданное. Факт присутствия Геннадия Бурбулиса в правительстве в качестве первого вице-премьера оказался роковым. Правительство, прикрытое Президентом, не устраняется от политики, а, наоборот, бросается в круговорот политических схваток. Кабинет министров начинает играть роль политической партии, не являясь таковой по существу. Разумеется, сама ситуация отчасти подталкивает к этой роковой черте. Но только отчасти. Потому как само правительство не слишком упирается. Наоборот, его ключевые политические фигуры с удовольствием поднимаются на политический ринг. Уловив столь нестандартную ситуацию, слабеющее на глазах движение "Демократическая Россия" прилагает непомерные усилия, чтобы убедить общество в том, что правительство реформ благословлено и создано именно движением "Дем. Россия". Ход, хотя и лукавый, но результативный. Без особых усилий восполняется авторитет, утраченный "демороссами" в межпартийных схватках.

Ни для кого не секрет, что первой и главной социально-политической опорой Ельцина на общероссийских выборах было движение "демороссов", поднятое на крыло ещё либералами первой волны - Межрегиональной группой союзного съезда.

Демократы в нашей повседневной жизни, по сути, новый политический образ, люди с иной жизненной философией, иным рисунком поведения. По мере нарастания их значимости ожесточались характеристики, огрублялась, наливалась хамством лексика оппонентов. Уже на II или III союзном съезде относительно демократов был употреблен термин "так называемые демократы".

"Демороссы", как их принято называть сокращенно, вписали свою страницу в скоротечную политическую историю новой России. Наиболее многочисленные, проклюнувшиеся ранее других, они какое-то время оставались доминирующей краской в общественной и политической жизни. Они, как и вся демократия середины и конца восьмидесятых, пришли с улицы - из нутра митингов, демонстраций. Главенствующий импульс их движения вперед отрицание существующей власти, осуждение нерешительности Горбачева, его запоздалой реакции на события, нежелание и неспособность порвать с партией. Очень скоро "демороссы" стали профессионалами оппозиционных потрясений. Для традиционно консервативной России, либо в своем монархизме, либо в своем большевизме, это было похоже на столкновение земли с метеоритом, после которого меняется климат, начинаются наводнения и землетрясения. Уточним, что к этому моменту Горбачев "уже ехал с ярмарки". Неудача умеренных либералов первой волны, куда практически вошли все шестидесятники, проснувшиеся диссиденты, была очевидной. Странно другое - вторая волна демократов утверждала себя не столько в борьбе с консерваторами и откровенной реакцией, сколько в противостоянии Михаилу Горбачеву, породившему их и создавшему условия для обновления общества.

Горбачев надломил, надрезал, подточил систему тоталитаризма, полагая, что все остальное сделает избыточная энергия нетерпения. В какой-то мере так и произошло, но не более того. Общество, вся пирамида управления во главе с Генеральным секретарем как бы вошли в высококолонный, необъятных размеров зал, где нескончаемым эхом гремела одна и та же фраза, годная для объяснения каждой отдельной ситуации, как равно и всех ситуаций сразу: "Старые структуры рухнули, а новые ещё не народились". Поэтому мы имеем то, что имеем. Общество впало в созерцательную прострацию всеобщего отвыкания от повседневной работы. Сокрушая дьявола, устои тоталитарного режима, когда идеология лишила общество постижения простейшей истины, что главным стимулом, подвигающим общество к созиданию, является энергия собственности, а проще говоря, энергия естественная, а не программируемая, распределенная, назначенная или отпущенная. И мы разучились распознавать эту первоосновную энергию. Торгующий на улице человек для нас порочен потому, что непривычен. Такого раньше не было. Свободная торговля это не только экономический стимул, но и высвобождение зажатой, скрытой энергии собственника. Ты вправе распоряжаться тем, что имеешь. Да, эта собственность - упрощенного оборота, перекупки, где из всех экономических составляющих пока действует один свобода. Идея черного бизнеса легализовалась, все, что творилось скрытно, стало явью. И не признать эту опасность нельзя. Другой практики предпринимательства в социалистическом обществе не было - перекупил с "черного хода" и пустил в оборот. Это и ближе, и понятнее. Вроде не украл, ну а то, что перехватил краденое, это не считается. Первоначальное накопление капитала - вот как это назвали классики. Мы говорим, что это приобрело уродливые, нецивилизованные формы.

Так и должно быть. Мы же утверждаем эти принципы не в нормальном обществе, а в обществе изначально уродливой экономики, в которой дефицит есть суть потребительского мышления. Дефицит как образ жизни, как идеология общества.

Наши несколько отвлеченные суждения на самом деле крайне предметны. VI съезд был памятен, по образному выражению Михаила Полторанина, тем, "что с поразительной четкостью обозначил черные дыры, которые, в конечном итоге, поглотят и демократию, и реформы, и надежды".

Прозрение первое - у реформ нет мощного социального носителя. Неслучившиеся социальные потрясения, которые могла вызвать либерализация цен, неверно воспринимать как готовность общества к реформам, как результат изнурительной и плодотворной работы демократических сил. Такое утверждение в предсъездовском анализе правительства присутствовало. Усталость ожидания непременно рождает апатию, безразличие к событию. В этом смысле тактика правительства была психологически точной. Преждевременное предупреждение о повышении цен сметает товары, опустошает магазины - это очевидный минус, но есть и обратная сторона медали - привыкание к ситуации.

В свое время, заявив о выходе из партии, Ельцин охарактеризовал этот свой шаг как шаг, обусловленный принципами его новой должности - высшая власть в многопартийном государстве должна быть вне партийных притязаний, но только ли это было тому причиной? Обстоятельства, при которых Ельцин совершил этот поступок, были исполнены политического риска. Думаю, что нет. В том поступке было неизмеримо больше человеческого, индивидуального, нежели политического и общественного вызова. Это был шаг на пути самоочищения, не отречение от прошлого, а нежелание находиться в окружении людей тебя ненавидящих, связывать с ними свое будущее. Он пошел с теми, кто в тот момент был слабее, и в этом значимость его поступка. Ельцин очень русский человек. Чувственное начало в его поведении играет громадную роль. Может быть, поэтому и его успехи, и его просчеты всегда обретают нравственную окраску. Всем памятен тот миг, когда под улюлюканье озлобленных делегатов он покидал съезд партии. Он сделал свое, возможно, самое трудное заявление в жизни. И чувство обретенной свободы делало его красивым и независимым в этот драматический момент. Телевизионные камеры проводили Ельцина до дверей зала. Ничто не уходит в никуда. Любой поступок имеет последствия. Объяснив решение о прекращении членства в партии, тогда ещё здравствующей, пусть ослабленной внутренним разладом, но достаточно сильной, желанием быть независимым в своих решениях, Ельцин, возможно, сам не подозревая того, сузил, ограничил возможность будущего маневра. Прошло время. Обстоятельства изменились. Внепартийное существование Президента породило некую двойственность положения. Поляризация политических сил требовала ответа на вопрос: с кем Президент? Если Президент лидер какой-либо партии, никакого вопроса возникнуть не может и отношения с оппозицией вполне здравы и естественны. Если Президент вне партии, то его программа лишается общественного фундамента. Есть сочувствующие, есть сторонники, но нет партии Президента, вокруг которой и благодаря которой формируется социальная опора реформ. И тогда возможны заблуждения, начинается перетягивание каната, самые разные политические силы вступают в откровенную борьбу за Президента, за усиление своего влияния на него. У оппозиции всегда есть возможность обвинить Президента в предвзятости. Тем более что нейтралитет Президента, конечно же, нейтралитет надуманный. Теоретически Президент - лидер демократического движения, но тот факт, что у него нет своей партии, неминуемо лишает Президента возможности оказывать нацеленное влияние на это движение. "Демороссы" стараются не потерять Президента, дают понять, что они по-прежнему считают Ельцина своим лидером. Напоминают, что именно демократические силы обеспечили ему победу на выборах. Все, что касается победы, вполне справедливо, с одним уточнением. К моменту выборов в парламент России движение только-только зарождалось, а Ельцин уже был, и был длительно. К этому времени уже совершилось и низложение Ельцина, и возвращение его в активную политическую жизнь. Образовалось некое магнитное поле. Движение нуждалось в знамени (ушел из жизни Сахаров), и этим знаменем стал Борис Ельцин. Он не создавал движения, оно пришло к нему само. За многих будущих депутатов голосовали потому, что их предвыборная кампания освящалась именем Ельцина. Это был ключ к симпатиям избирателей: за Ельцина или против него. А ведь до президентских выборов был ещё целый год. Да и никто не гадал, не думал, что такие выборы будут. Партия Президенту была нужна не на выборах, а после них.

Симпатии к Ельцину не есть плод осознанного понимания его возможностей, веры в его реформаторские принципы. Это, скорее, усталость от многословия Горбачева. Симпатия от противного. Назло ЦК КПСС, назло Горбачеву, Рыжкову, Лигачеву, короче, всем тем, кто топил, унижал, старался очернить и растоптать Ельцина.

Сейчас часто можно услышать риторический вопрос. Нерешительность погубила Горбачева, что погубит Ельцина?!

Горбачев, конечно же, по своей сути демократ, исключающий в действиях политика жестокость, насилие, не признающий принципа "твердой руки". Все правильно, твердыми должны быть не руки власти - рука Верховного, а стимулы, механизм жизни.

Пагубность разлада среди демократических сил общества со всей очевидностью проявилась на VI съезде народных депутатов России. Все осознают, что объединение сил необходимо, но раскол между тем углубляется. Казалось бы, есть формула. Объединяемся вокруг политики реформ, людей, олицетворяющих эту политику. И тут обнажается самая главная проблема - нет людей. Первопроходцы поизносились, утратили блеск. Находясь в оппозиции, они выглядели куда весомее. Каждый из них: Попов, Шмелев, Собчак, Абалкин, Петраков, Селюнин, Бунич - не скупились на идеи. Кстати, это и отличало демократическую оппозицию - полет идей. Это переломило симпатии общества в её пользу. Однако в практическом преломлении свет идей померк. Нынешнее реформаторство очень схоже с попыткой разжечь костер из сырых дров - то там, то тут сухого хворосту бросят, костер вспыхнет, заиграет огнем на мгновенье, а нам уже кажется - пошло, мы руки к теплу тянем... Но все это лишь миг, огонь спадает, и опять нескончаемый дымный чад.

"За доллар нынче только по восемьдесят рублей дают, против ста сорока на прошлой неделе". Сушняк горит. Вот видите, мы уже говорили, уладится, пошла реформа, а вы не верили. Но радость кратковременная, уже через два дня доллар опять во власти, а рубль на коленях.

Почему нет единства среди демократов? Потому, что нет результата властотворчества. Дело, лишенное успеха, - всегда причина разлада. До сих пор даже на четверть отдачи не сработала ни одна модель: земельная реформа, приватизация, стабилизация рубля, налоговая система, концепция внешней политики, социальная защита. Наоборот, социальное напряжение обретает опасную динамику и совершенно иную окраску.

Правительство не устает повторять, что его общественной опорой является интеллигенция. Большинство социологических служб подтверждает этот вывод. В процентном исчислении авторитет правительства у людей с высшим образованием неизмеримо значительнее, нежели у людей, этого образования не имеющих.

Однако то, что происходит сейчас, есть не просто нарастание политической активности, весеннее наступление. Бастующие врачи, учителя это бастующая интеллигенция. Это на 3/4 бастующие женщины. Обывательски вы больше всего верите врачу, учителю, священнику. В одном случае в его руках ваше здоровье, а значит - жизнь, в другом - судьба ваших детей, в третьем судьба веры. Влияние на общество этих социальных категорий практически всеохватно. Гудит Кузбасс, Воркута... - это отраслевой, территориальный конфликт. Бастующие врачи, педагоги - это конфликт всеохватный, всероссийский. Мне кажется, что правительство и группа сопровождения реформ (эта коридорная карусель консультантов, экспертов, советников) не поняли, не уловили смещения центра тяжести, недоучли скрытой энергии этого взрыва. Очень характерно, что именно в этот момент оживились транспортники - ещё одна всеохватная цепь, звенья, не завязанные структурой производства. Нельзя допустить, чтобы тайм-аут после съезда, с завышенными суждениями о якобы сокрушительном поражении реакции, повторил паузу, наступившую после августовского путча.

Слава Богу, Президент на месте. Он совершил продуктивную поездку на Север. Перешедшая было в спокойный эндшпиль партия между Президентом и парламентом была вновь обострена по инициативе Президента. Находясь в Череповце, он заявил о своем неотступном желании провести референдум, дабы убрать с дороги деконструктивный съезд. Определиться по вопросам частной собственности на землю и новой конституции, раз и навсегда определить форму правления в России: парламентская республика или президентско-парламентская. Отвергая непродуктивный девиз: вся власть Советам, Президент понимает, что всякая чрезмерность вредит. Диктатура пролетариата, или диктатура Советов, или военная диктатура, в конечном счете разновидность властного монополизма. Многие недоумевают, почему после столь взвешенной и примиряющей всех речи, с которой Президент выступил в последний день съезда, буквально спустя четыре дня он предпринял подобный демарш. Я думаю, молчание на съезде было не только тактикой Президента, но и непростым испытанием для него. На встрече с коалицией в поддержку реформ Президент суммировал итоги съезда как ничью в пользу Президента. Рейтинг правительства вырос; в России всегда жалеют гонимых, рейтинг парламента и спикера упал. В России, натерпевшейся от власти хамов, болезненно реагируют на невоспитанность власти. Противостояние обнажилось до крайности. В своем выступлении на съезде Президент сказал одну принципиальную фразу, которая осталась незамеченной, но именно эта фраза есть ключ к пониманию последующих шагов Президента. Кстати, самой фразы не оказалось ни в одном из информационных отчетов, опубликованных в печати. Она осталась как бы на слуху. Суть её в следующем: съезд с достаточной остротой обнажил проблемы законодательной власти, и Президент намерен эту проблему решить. Все разговоры о якобы осторожном и компромиссном выступлении Президента на съезде - заблуждение. Разумеется, были силы, призывающие Президента занять ещё более жесткую позицию к съезду. Это была нестандартная тактика. Ее можно выразить несложной словесной формулой: Президент должен быть несговорчивым. Иначе говоря, если и компромисс, то на основе собственной жесткой позиции. Идеологом этой концепции достаточно длительное время был Сергей Шахрай. Президент произнес конструктивную, откровенную и сдержанную речь. Ну а спрессованная энергия неудовлетворенности съездом осталась невыплеснутой. А значит, следовало ждать её выброса. И этот выброс случился в Череповце.

Анализируя события, происшедшие на съезде, важно задуматься над тремя отклоненными поправками.

Первое: в названии вооруженных сил осталась их адресность - СССР. Второе: в названии общественных организаций и политических движений также сохранилась аббревиатура СССР. И наконец, третье - провал поправки о частной собственности на землю.

Попытаемся сложить мозаику из этих действий консервативных сил, угадать их закономерность. Если учесть, что существует Указ Президента о запрещении деятельности КПСС как организации, совершившей акт противоправных действий против законно избранной власти, и если нет Союза, то наличие КПСС просто беспредметно, как партии, объединяющей членов, проживающих в разных государствах, и непонятно, чьи интересы отстаивает надгосударственная партия, ибо деятельность её членов в таком случае есть вмешательство в жизнь этих государств. Но вместе с тем уже существовало обращение в Конституционный суд о признании незаконности президентского Указа. Сохранение в Конституции понятия "СССР" в связи с общественными организациями придает этому обращению в суд некую конституционность, открывает возможность давления на суд. Оставляя понятие КПСС, как и армии СССР, консервативное крыло надеется на возрождение двух этих сил, которые по их замыслу должны стать оплотом нового реакционного взрыва. Что же касается блокирования земельной поправки, то это обычное желание призвать под свои знамена наиболее консервативный слой общества - не крестьян, нет. Крестьянство, как среда, как сословие, выкорчевано. Аграриев на съезде представляет прослойка чиновников: председатели колхозов, директора совхозов, управленцы разной масти. Таким образом консервативный съезд "завербовал" далекую провинцию, куда и долететь, и доскакать, и доехать труд немалый. Но она, эта провинция, пространственно велика. Заметим, что ориентация на эти три силы, завязанные на ностальгическую идею Союза, крайне характерна. И не потому, что, опираясь на них, в прежние времена держался идеологический монолит страны. Других опор тоже было в избытке. Однако эти три силы сохранили остаточный консерватизм в бушующем море демократических исканий. И если армия и КПСС ждали возвращения своей избранности, то провинция - привычного почитания властей, где четкое понимание, кому следует подчиняться, всегда имело громадное значение.

Ну а сроки?! Весна, как проба сил. А вдруг удастся без улицы, за кремлевскими стенами, вознеся над головой старую конституцию, как Библию. Не удалось. Значит, осенью. Ранней или поздней, это не столь важно, как только выяснится, что саботаж земельной реформы дал результат и площади несеянных полей, однако зачисленных статистикой (последняя правдива лишь в миг смены власти, но никак не в часы, дни и годы её правления) как плодоносящие, а значит, в весенне-летних ожиданиях присутствуют как поля, колосящиеся и тучнеющие. Однако наступит осень и все обернется стороной черной, воображение сограждан нарисует безрадостную картину приближающегося голода. И все это будет сопровождаться правительственными заклинаниями, что реформа в движении дает результаты: цены сменили галоп на рысь и дно пропасти, в которую мы тем не менее продолжаем падать, уже различимо.

В этот самый момент они должны, обязаны начать.

21 мая на заседании правительства Гайдар объявил о втором этапе реформы. Цены на энергоносители были отпущены. Парламент одобрил вступление России в Международный валютный фонд, намечается коррекция налоговой системы, медленнее, чем ожидалось, идет приватизация. Однако желание конвертировать рубль остается. Импорт, получивший налоговую свободу, должен поменяться местами с экспортом, который, не выдержав налогового бремени, стал угрожающе сокращаться. Валютные поступления достигли критической точки, точнее говоря, они попросту прекратились.

Весна дала вспышку социальных волнений. Однако огородно-дачные интересы взяли верх. Митинги, прокатившиеся по площадям городов, были, как всегда, злобными, но не многолюдными.

Президент объявил, что на грядущей неделе реформирует состав правительства. Центр политического внимания переместился в зал Конституционного суда. 26 мая началось слушание протестационного заявления группы депутатов-коммунистов о незаконности Указа Президента России, запретившего деятельность КПСС. К этому времени Сергей Шахрай ещё раз подал в отставку. Геннадий Бурбулис лишился ключевого поста госсекретаря и первого вице-премьера, вице-президент сделал политическую паузу. Скорее всего, Президент отставку Шахрая не примет или, наоборот, примет, сохранив его доотставочный режим до конца суда. На Конституционном суде Шахрай будет привычно представлять интересы Президента. Скорее всего, консерваторы используют суд как промежуточный бой. Эти слова я пишу накануне суда 24 мая. Затея с судом - опасная затея. Указы Президента ставятся под сомнение не только противниками. На приеме в польском посольстве, буквально накануне суда, в приватной беседе, Александр Яковлев сомневался в успешности суда для Ельцина. Отто Лацис был также озабочен. И тот, и другой считали Указ Ельцина излишним, полагая, что после 19-21 августа партия уже не могла подняться и надо было дать ей спокойно умереть. Я не согласился с этим, как мне показалось, либо наивным, либо лукавым заявлением.

- В лучшем случае, - сказал Яковлев, - шансы сторон в суде 50 на 50.

- Шансы сторон, - заметил я, - будут прямо пропорциональны политической ситуации в момент окончания суда. Потому что это не конституционный, а ситуационный суд.

Мы не то чтобы поспорили - обменялись колкостями.

А ещё было сказано, что тогда между указами Президента и путчем прошло три месяца. Ельцин подписал свои указы в ноябре. Они появились не спонтанно. Указы можно считать реакцией на поведение партийного руководства в эти три месяца. РКП очень скоро отошла от шока, на всякий случай обвинила демократов в организации "охоты на ведьм", и, не очень смущаясь, предав Горбачева анафеме, стала спешно перестраивать ряды, бросив все силы на сокрытие средств и имущества партии.

По существу, указами, запрещающими деятельность партии, должны были быть указы Горбачева, а не Ельцина. Это был последний шанс Горбачева вернуть себе хотя бы часть общественного авторитета. Но Горбачев остался верен себе. Его хватило лишь на самоотречение от партийного престола. Не исключено, что в череде политических комбинаций, изучаемых Горбачевым, был вариант с партийным указом, в мемуарах он скажет - "меня отговорили Яковлев, Фалин или кто-либо еще". Разумеется, если такие раздумья посещали экс-президента, то он, объясняя свое бездействие, непременно внушал окружающим, что подобный шаг с его стороны будет истолкован как политическая месть. Если бы он был Генеральным секретарем, то тогда...

Указ Ельцина не только правомерен, он был единственно верным политическим шагом. Уже не в первый раз он вычищал "авгиевы конюшни" Горбачева.

Неожиданно Конституционный суд сделал паузу, посчитав претензии сторон равными. Если возможно говорить о неконституционности Указа Президента, то тогда правомерен вопрос, а была ли конституционна сама партия? У демократов есть безотказный козырь - архивы. Еще задолго до суда, скорее всего под впечатлением акта передачи атрибутов президентской власти (в тот день Ельцин провел наедине с Горбачевым более 8 часов), один прощался с недолгим президентством, другой - опасливо оглядывал кремлевский кабинет, в котором отныне ему пребывать, входил в роль. Процедура передачи дел была утомительной не по причине обилия этих самых дел, а в силу нелюбви персоналий друг к другу. И хотя Ельцин это старательно скрывал, его не оставляло чувство злорадного торжества. Уходил с исторической арены его главный соперник, унижавший его, не принимавший его всерьез, человек, которого он, Ельцин, в августовские дни если и не спас, то уберег от исторического позора (допустим, что Горбачев знал о путче и был по плану путчистов фигурой в засаде, которую они, спустя короткое время, извлекут на свет Божий). Среди прочих должностных обязанностей была папка со сверхсекретными документами, несколько папок, точнее, томов - страшное свидетельство жестокости тоталитарной власти. Они, эти тома, переходили как зловещее наследство. От Сталина к Хрущеву, от Хрущева к Брежневу, Андропову, Черненко, Горбачеву и вот теперь к Ельцину. Как рассказывал сам Ельцин, не страх он испытывал перед открывшейся кошмарной тайной брезгливость, удушье. Буквально на второй или третий день он публично заявил о необходимости рассекречивания партийных архивов и своем желании непременно это сделать. Тогда и родилась идея комиссии по рассекречиванию архивов.

Ортодоксы типа Слободкина, дезавуируя Указ Ельцина, находились в плену политической ненависти к нему. Их неотступно преследовала цифра 18 млн. Такова была численность КПСС где-то в 1987-1988 годах. Конечно, в 1991 году, на день принятия президентского Указа, ничего подобного не было. Массовый выход из КПСС уже случился, но ортодоксы продолжали жить вселяющими оптимизм воспоминаниями. И от имени этих воспоминаний - во всесилии, вседозволенности, недоступности партии - они обращались в Конституционный суд. Шаг, сделанный группой Румянцева, - встречный иск о законности партии, как таковой, - практически превращает суд, хотим мы того или не хотим, в суд над партией, её тоталитарной идеологией. В этой ситуации рассекреченный архив становится ахиллесовой пятой партии и дело демократического обвинения превращает в беспроигрышное.

Коммунисты, даже если бы они очень этого хотели, не могли воспользоваться партийным архивом. Архив был оружием их противников. Коммунисты в этом случае могли желать лишь одного - уничтожения архивов. Мысленно они проклинали свое прежнее руководство, которое сохранило этот многоподвальный компромат. А как не сохранить - архив он во все времена архив. Без него нет истории. И тем не менее обнажение этих пластов сегодня могло превратить заседания Конституционного суда во второй Нюрнбергский процесс. Не имея очевидных экономических сдвигов, Ельцин вынужден выискивать ходы, которые разорвут фронт, оппозиционный его курсу. Конституционный суд, на котором будут, без сомнения, оглашены страшные документы, может оказаться той картечью, что значительно проредит ряды наступающих. Суд отсекает коммунистов как силу, претендующую на возвращение в коридоры власти. И нельзя завопить в ответ: ложь! Документы пронумерованы, подшиты, систематизированы. Еще одна немаловажная деталь во главе комиссии поставлен Михаил Полторанин - вице-премьер, министр печати, человек из ближайшего окружения Президента. В силу своей профессии (журналист) и натуры (предрасположенность к сбору материалов против своих оппонентов) он лучше, чем кто-либо, мог оценить значение документария в политической борьбе с КПСС.

Просмотрев очередные архивные завалы, страдая от пылевого клеща, он чихал, кашлял не переставая - и тем не менее глаза его обретали нервный блеск, и настроение его в эти моменты было схоже с настроением удачливого охотника или рыбака, возвращающегося с внушительной добычей. Суд мог превратиться в грандиозный триумф, но не превратился. Этого страшились сам суд, его председатель. Где-то в душе этого страшились и участники. Лавина, сорвавшаяся с гор, всеохватна. Она не разбирается в политических пристрастиях. Она способна похоронить всех.

Глава XII

ЕСЛИ НЕ КОММУНИСТЫ,

ТО КТО?

СПРОСИТЕ ДЕДУШКУ

В этой книге нет хроникальной точности. События столь стремительны, что их мгновенное отражение под силу только телевидению и газетам. Наша задача в ином. Запомнить, осмыслить, как запоминают урок, десятки, сотни уроков, чтобы потом возможно было сказать, так уже случалось на первом витке демократии: чего-то мы недоучли или, наоборот, поступили единственно верно.

В политизированном обществе деление на силы противоборствующие всегда контрастно. Правые - приверженцы большевистской идеи - и левые, либеральные интеллектуалы, откликнувшиеся на призывы Горбачева. Интеллигенты, для которых свобода личности, по существу, единственный капитал любых перемен. Интеллигенция оказалась недолгим попутчиком Горбачева. Именно она и была атмосферой перестройки. Именно интеллигенция придумала бога перестройки и назвала его Горбачевым. И Горбачев не без успеха использовал эту влюбленность в себя. Либералы приходили не с пустыми руками, они несли идеи реформ. И тут начиналось самое мучительное. Ни одна из реформ не умещалась в "прокрустово ложе" социалистической действительности. Вообще-то все реформы были заимствованы. Так и говорилось: "Не надо изобретать велосипед". Опыт Швеции, Западной Германии, Японии, наконец, Америки. Это было естественное желание - в качестве прообраза видеть цивилизованные страны из первой пятерки. Сверхдержава ищет аналог себе среди государств державного масштаба.

Увы, но математическая модель, построенная в координатах звезд первой величины, применительно к нам нелепа. Даже в годы "великой депрессии" Америка оставалась передовой страной, вступившей в полосу депрессии. И дело не в модели реформ. Явлинский предлагал одно, Петраков другое, Абалкин третье, Гайдар четвертое, принципиально совершенно иное. Реформы в России в короткий срок проведены быть не могут. "Свой путь", на котором настаивают патриоты, не более чем горделивый лозунг. Своего пути для одной страны не было и быть не могло, ибо любая страна живет в сообществе государств. И главная ошибка, если иметь в виду власть, в сознательном обмане: ещё год, и будет лучше, ещё полгода... и т. д. У нас не было частной собственности, а все государства, прошедшие путь экономических реформ, имели один и тот же частнособственнический уклад. Переворот в сознании - процедура неизмеримо более длительная, нежели, скажем, государственный переворот. Новое мышление - лозунг Горбачева, обновленный образ союзного лидера за рубежом, готового не только наступать, но и отдавать. Опережающее понимание, что проблемы внутри страны значительнее собственных возможностей, которыми располагает власть, подтолкнуло Горбачева к идее с молотка продавать политические догмы: "Берлинская стена", Афганистан, Ангола, Куба... Войти в доверие - на это тоже надо время, поэтому он форсировал процесс. Он успел завоевать доверие политиков, но его не хватило на доверие банкиров. Новое мышление внутри страны ростков практически не дало, но это совсем не значит, что перестройка захлебнулась, что её не было. Энергии перестройки хватило ровно на столько, на сколько могло хватить - начать. Демонтаж тоталитарного режима уподоблен охоте на медведя: самца выгнали из берлоги, но совладать с ним не смогли, он ушел. И здесь Говорухин прав: "Свободы раздавили нас".

Весь груз внутренних проблем в непочатом виде Горбачев оставил Ельцину. Шесть лет разговоров о реформах, с 1985 по 1991 год, исчерпали лимит терпения. И это тоже была плата за перемены. Обещание результата в достижимом будущем - для политического лидера состояние оправданное и более нормальное, нежели обещание результатов реформ после смерти поколения, на плечи которого реформатор опирается. И вот тут встает главный вопрос. Если не смогли коммунисты, если не смогли демократы, то кто материализует результат, какая сила?

Всякий разговор о появлении третьей силы, которая якобы ждет своего часа, в достаточной мере разговор надуманный. Почему именно сейчас коммунисты объединяются с самыми различными движениями, партиями не демократической ориентации? Здесь несколько причин. С одной стороны, естественное желание раствориться в толпе. Уйти, чтобы остаться. Употребляя деньги и средства на развитие коммерческих начал, освоившись в банковском деле, проторив дорогу в совместные предприятия, они уже сейчас становятся владельцами рыночной инфраструктуры. Они рассчитывают на многопартийность. Та третья сила, по их сценарию, должна быть порождена ими. Тридцатилетние партократы, у которых так называемые демократы сорвали банк и лишили не только власти, но и партии, им просто необходима черная волна ненависти, идущая впереди. Ей, этой волне, предназначено обрушиться на демократов и смыть их с политической арены. Конечно, мрачный шлейф прошлого у коммунистов намного значительнее, чем у демократов, но, как ни странно, выпестовать демократам третью силу неизмеримо труднее, чем коммунистам.

ДЕМОКРАТЫ - ЖЕРТВА КОММУНИСТОВ

Возвращаясь к событиям 19-21 августа, надо признать, что именно в эти дни власть упала к ногам демократов. Ее непомерный объем рухнул с небес и придавил неокрепшее тело демократического управления. Вся концепция Ельцина, рассчитанная на вязкую борьбу с центральной властью, постоянное оттеснение её из зоны прав на управление Россией, перестала существовать в одночасье. Конечно, это была бы изнурительная борьба, но она, по замыслу команды Ельцина, давала свои неоспоримые преимущества. Во-первых, в достаточной мере понять себя, отладить образ демократической власти, сохранить выгодный во всех случаях потенциал оппозиционности, возможность обвинить в неудачном экономическом реформаторстве центральную власть. Но, и это самое важное, - формирование принципиально иного аппарата управления, противостоящего, с одной стороны, центральным бюрократическим структурам, и здесь выстраивалась приемлемо гибкая модель взаимоотношений с патриотическими течениями, которые, конечно же, поддерживали идеи суверенитета, самостоятельности России, что, конечно же, было вопреки желанию центральной власти. Никак нельзя было не заметить ещё одной особенности момента. На образ демократии, принципы её управления работала и возрастающая реакционность КПСС и РКП. Стратегия Ельцина предполагала победу.

Оглядываясь на события в странах Восточной Европы, шли поиски разрешения конфликта с КПСС. Появление на политической арене РКП, якобы вопреки желанию Горбачева, следует понимать как своеобразную политическую уловку бывшего Генерального секретаря, сопряженную с риском для себя, но, как казалось Горбачеву, неизмеримо меньшим по сравнению с опасностью, которую будет представлять РКП для Ельцина. Горбачев увидел в РКП озлобленный противовес Ельцину на территории России. Не все оказалось просчитанным в этой комбинации. Она задумывалась и осуществлялась с крайней поспешностью. По этой причине и спонтанные наскоки реакционного актива российской партии на самого Горбачева. Когда очень спешишь, договоренности соблюдаются неряшливо. Вот почему Горбачев дал согласие на Полозкова. Человек с отрицательной внешностью - уже не конкурент. Потому и подсаживал его на трон Председателя Верховного Совета России на I съезде. Собственноручно создавал реальную угрозу для Ельцина, открывая у него в тылу второй фронт.

Нельзя сказать, что в тот момент Ельцин разгадал замысел Горбачева. Просто он действовал в единственно возможном для себя режиме - он наступал на Горбачева, и неважно, что в тот момент олицетворяет Горбачев: партию или Центр. Сейчас трудно сказать, что дал бы период длительного противостояния с Центром, не случись августовских событий, но одно неоспоримо: временная длительность давала, как я уже заметил, возможность сформировать более отлаженный и близкий демократическим убеждениям управленческий аппарат. Этого не произошло. У партии не выдержали нервы, и она решилась на путч. Почему именно август? Рейтинг Горбачева упал ниже допустимых пределов. Это позволяло сделать вывод, что перестройка захлебнулась. Кстати, именно этот тезис был главенствующим во всех воззваниях ГКЧП. И вот тут чрезвычайно важно понять, не пропустить одну особенность. По-прежнему на площадях буйствуют в полуобморочном состоянии Анпилов, Макашов, обвиняя в продажности, предательстве национальных интересов, в жидомасонстве Президента и правительство. И толпы пенсионно-люмпенизированной ориентации скандируют: "Долой! В отставку!" Почему именно пенсионеры, люди преклонного возраста столь непримиримы к реформаторам? Проще всего сказать - это самая социально незащищенная возрастная группа. На первых порах, подчеркнем, на первых, уровень пенсионного обеспечения был несопоставим со скоростью инфляционных процессов. Все это так. И тем не менее главной причиной их озлобленности является совсем иное. В нашем благословенном обществе старость живет не поступлениями от вложенного капитала, а сбережениями. Именно этих людей реформы ударили наотмашь, в одночасье превратив их денежные накопления, которые они так старательно скрывали, стыдясь показаться богатыми в обществе, где бедность являлась принципом классовой чистоты, - в пыль. Эпитет "богатый" в этом случае звучит достаточно смехотворно. Это ж надо себе представить, у него 20 тысяч рублей на книжке! Богатый человек! Он может купить сразу две автомашины!.. И вдруг некто Гайдар мгновенным инфляционным маневром лишил их всего. И никакие 40 процентов индексации вкладов уже ничего спасти не могут.

Казалось бы, размер пенсии внушительно меняется, а неприятие демократической власти не ослабевает. Вернуть симпатии пенсионеров возможно, лишь восстановив значительность их сбережений, а по сути, признав ненапрасность их нелегкой жизни. Что же касается идеологических догм, разрушение которых противно их слуху, то это питательная среда гнева пенсионного меньшинства, наиболее идеологизированной в прошлом, привилегированной партийной номенклатуры, из числа тех самых кадров, которые решают все. Они не приемлют никаких реформ. При любом раскладе это угасание коммунистической идеи. Сложилась ситуация, когда в подавляющем большинстве пенсионеры - постоянный актив правых сил. Для коммунистов, которые в данный момент не выбирают сотоварищей по блоку, а объединяются с теми, кто готов принять их союз (в данный момент они особенно дружны с национал-патриотами), эта разбуженная масса крайне политизированных и действительно обедневших, озлобленных людей, как бы она ни называлась: "Трудовая Россия", "Единство", - ведомая вперед осатаневшими Анпиловым, Макашовым, Скурлатовым, удобна. На их фоне партократические бизнесмены, вчерашняя кадровая надежда КПСС и РКП, будут выглядеть вполне пристойными либералами социалистического толка. Что особенно беспокоило КПСС стремительный рост популярности Ельцина и возможный союз между Горбачевым и Ельциным во имя разгрома КПСС.

Но был и второй вариант поведения Горбачева. Он объединяет свои силы с КПСС во имя превосходства над Ельциным. КПСС тоже устала бороться на два фронта: и против Горбачева, и против Ельцина. Путч подводил черту под Горбачевым, его политической и государственной карьерой, независимо от того, знал Горбачев о путче или не знал. Путч имел и другой резон. Он поднимал РКП и всю оппозицию внутри России против Ельцина, он объединял прокоммунистические национал-патриотические силы. Идея великой империи как бы возвращалась в старое обрамление: "Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь". Лучше ближе к Сталину, чем к Горбачеву и Ельцину.

Мы вернулись к разговору о путче не для того, чтобы вспомнить подробности августа, а чтобы точно очертить главную, итоговую мысль власть, её масштабы оказались неизмеримо больше возможностей демократических сил России. Назвав себя преемницей Союза, а не назвать было нельзя, России ничего не оставалось, как незамедлительно натянуть на себя все властозначимые одежды, и неоперившейся демократической власти было уже не до тактических и стратегических вариаций. Надо править громадной страной. Должен ходить транспорт, продаваться хлеб, работать водопровод, зажигаться свет в квартирах. Должны звонить телефоны, выдаваться пенсии. Жизнь продолжалась. И все это как бы помимо и вне реформ. А это невозможно вне громадного чиновного аппарата. Таким образом, о чистоте помыслов пришлось забыть уже в августе. И весь союзный и, отчасти, партийный аппарат, боровшийся против демократов, ненавидящий их, был вовлечен в процесс исполнения. Сознательно, собственными руками демократы ввели силы, боровшиеся против них, в коридоры власти. Вот почему так мучительно идут реформы.

Был ли выбор? Возможность маневра существовала до августа 1991 года, и силаевское правительство правомерно считать правительством коалиционным, но, будем справедливы, начать реформы это правительство не смогло. И не заставившие себя ждать отставки Явлинского и Федорова лишь подтвердили неестественность союза реформаторов и староаппаратных кадров в пределах одного правительственного кабинета. Но именно тогда бытовала формула о невыгодности взятия власти, одним из её авторов был Гавриил Попов. Идея, кстати, была не так наивна - окрепнуть в оппозиции, нарастить её ряды уже не в уличном варианте, а присутствуя значительно в депутатском корпусе, сформировать образцовый теневой кабинет и т. д. Правда, в этой ситуации не очень вырисовывался образ самой власти: судьба Ельцина, за которого боролись в момент избрания его Председателем Верховного Совета. Победа Ельцина на президентских выборах дала возможность с опережением заявить о демократическом правлении в России, хотя, по существу, его не было. Появление нескольких заметных политических фигур демократического вероисповедания есть признак демократии, но не её победа. Не брать власть было нельзя. Ельцин возглавил борьбу против ГКЧП, путч провалился. Значит, восторжествовали силы, победившие путч. Непримиримо против путча боролись прежде всего демократы. Их состояние было первично. Отсутствовал опыт власти, как, впрочем, и опыт демократии, культуры отношений. Демократы оказались заложниками своей победы. Всегда лучше немного какой-то власти, чем очень много никакой. Демократам пришлось работать именно по второму, неблагодарному сценарию. Такова плата за вынужденность победы. Когда мы, бичуя нынешнюю власть, говорим о чванстве, коррупции, невыполнении законов, указов, решений правительства, мы должны знать, что все эти беды хрестоматийны, они - плата за поспешность свершившегося. У демократии в России, в силу её кратковременности, не выработался иммунитет к профессиональным порокам власти. Своего навыка не родили, не выпестовали. Воспользовались уже сложившимся, противным по сущности, но умеющим исполнять, согласовывать, отказывать, ставить на учет. Иначе говоря, переваривать громадную массу людей, которые и есть народ, аттестующийся всевозможными справками, доверенностями, документами, записывающийся на прием, стоящий в очереди. У ворот власти непременно кто-то должен сидеть. Таких ворот миллион. Он, сидящий у ворот, ещё не сама власть. Он её атрибут, персонаж, и он сверхзначим потому, что именно он закрывает ворота в 19 часов и открывает их в 8 утра. Он может не пропустить, задержать. Вот эти самые, стоящие у врат, и есть главное зло, олицетворение губительного образа аппарата. Коммунисты понимали и не понимали, что, лишаясь власти чисто внешне (речь идет о персоналиях, проигравших на выборах, отстраненных в силу одиозности), они в целом, в скрытном варианте эту власть удерживают в руках. Они дважды выиграли. Власть называется демократической, и, находясь в её нутре пусть не на самых главных ступенях, их люди имеют неоспоримую возможность парализовать действия этой власти, а значит, дискредитировать её демократическую суть в глазах общества. Еще раз повторюсь - никакого демократического правления в России не было. Избранный всенародно Президент-демократ, бесспорно, с точки зрения либеральных принципов победил основательно, но условия, в каких он избран, и все, что случилось потом, лишь подтверждает вывод: у демократов был выбор оставаться в оппозиции и обеспечить себе сочувственное существование - либо подобрать власть, рухнувшую к ногам. Не возьми они её, а как было сказано, в спорах эта идея возникала не раз, и тотчас вырисовывается образ народа, который не простит. Ох уж этот народ, не прощающий, лишенный чувства благодарности. Горбачев и по сей день обижен на народ, который не оценил его. Увы, таков удел всех реформаторов: от слепого обожания к слепой ненависти. Пообещать легко - воплотить трудно. Не всегда один реформатор успевает сделать и то, и другое при жизни. Этот разрыв особенно характерен для России.

ЧТО ПОДСКАЗЫВАЮТ ЗВЕЗДЫ?

Для всякого политолога интересны не персоналии, а процессы. Однако процессы, лишенные значимых героев, безлики.

Пока я пишу эту книгу, а пишу я её, сопутствуя событиям, три года в структурах политической власти России идет свой скрытый процесс, сходят с круга одни и берут старт другие политические фигуры. Двумя главами ранее я написал, что заявление об отставке, сделанное Шахраем, четвертое на моей памяти, и, как мне кажется, оно, это заявление, ждет та же судьба, как и три предыдущих - Президент пригласит Шахрая, у них состоится долгий разговор, Шахрай ещё раз подтвердит свои опасения, будет последователен в своих политических капризах, Президент, осознавая, что Шахрай ему нужен, скажет прочувственные слова о значимости молодого политика. Если быть справедливым, Сергей Шахрай был первым осознанным выбором Ельцина, и выбором удачным - толков, работоспособен, профессионален, самолюбив, тщеславен не по годам. А может быть, наоборот, по годам. Самое время для тщеславия - 35 лет от роду. Ельцину не за что себя корить. Шахрай в самые трудные минуты проявил свои способности, значит, при очередной встрече Президент скажет о своем сожалении, о своей привязанности, - как-никак это привязанность Президента, и Шахрай не устоит, Шахрай останется. В прошлые дни каждое такое заявление об отставке было предшествием очередного выдвижения Шахрая. Все справедливо, если нужен - значит, нужен. Однако события развернулись иначе. Президент принял сначала одну отставку Шахрая с поста вице-премьера и руководителя Главного правового управления. Здесь Шахрай недоучел потенциальных возможностей Николая Федорова - министра юстиции, поведение которого в правительстве, мне кажется, представляется достаточно смутным. Кстати, они примерно одного возраста. Федоров очень ревниво относится к доверительным отношениям между Шахраем и Президентом. Будучи не менее самолюбивым, он долгое время сдерживал себя, но создание Главного правового управления, которое возглавил Шахрай, его взорвало. То, что Правовое управление подменяло министерство, это было видно невооруженным глазом. Отныне все документы имели право на жизнь только с санкции Шахрая, он как бы давал им юридическое благословение. Николай Федоров - выходец из провинции. Его звездным часом был союзный Закон о средствах массовой информации, он был одним из его соавторов. Именно тогда Федоров оказался в центре внимания как юрист-демократ с радикальными воззрениями. Он на удивление быстро приладился к министерскому креслу и не без мудрости избежал политических интриг, в которых преуспели другие члены кабинета демократического толка, и, как мне кажется, успешно самосохранился в трех правительствах. Если быть справедливым, Федоров не любит черновой работы. Это и позволило Шахраю выдвинуть свою идею, так как юридическая неоснащенность исполнительной власти давала о себе знать.

Конечно же, была ещё одна причина отставки Сергея Шахрая. Возможно, и не одна. Здесь следует разделить причины, побудившие Шахрая сделать этот шаг. Прежде всего - последовательное действие сил, создающих среду, атмосферу причин, не вообще среду, а строго очерченный рисунок действия против Сергея Шахрая. Как уже было сказано, интерес у юриста к политическим интригам, если по роду своих обязанностей он привык заниматься политикой, по сути - интерес профессиональный. У Сергея Шахрая этот интерес был настолько явным, что очень скоро круг его прежних друзей и единомышленников стал сокращаться. С одной стороны, они сами стали предметом этих интриг это прежде всего депутатское товарищество, ряд лиц из окружения Президента. Назовем Юрия Скокова, или правительственная среда - уже названный ранее Николай Федоров, а чуть раньше Григорий Явлинский. Сам Шахрай не мог в одиночку осуществить своих идей. С одной стороны, его подталкивали к их осуществлению, с другой - скрупулезно следили, не слишком ли далеко Шахрай ушел вперед. Геннадий Бурбулис, Михаил Полторанин - два этих человека долгое время были рядом с Шахраем и чуть-чуть над ним.

Шахрай сделал одну очевидную ошибку - получив пост вице-премьера, он как бы естественно занял пустующее кураторство. В правительстве не было вице-премьера, который бы опекал три ведомства: армию, КГБ, прокуратуру. Сам Шахрай возможно, скрыто на это рассчитывал. Неуверенно предлагавшийся на этот пост Юрий Скоков от назначения отказался. Итак, мы имели удивительный синтез: предрасположенности и необходимости ("свято место пусто не бывает"). Как только Шахрай занял этот пост, внутри Верховного Совета мгновенно вызрел ответный ход - в виде закона, возлагающего на Верховный Совет контроль за деятельностью органов государственной безопасности и разведки. По логике это вполне здравый ход, но поспешность, с которой он был сделан, объясняется появлением Шахрая в органах исполнительной власти.

Глава XIII

БРЕВНО ИЛЬИЧА

"ИХ БЫЛО МАЛО НА ЧЕЛНЕ"

Эта ситуация уже прописана Ильфом и Петровым в главе "Дети лейтенанта Шмидта". И хотя, согласно известной картине Сергея Серова, на которой вместе с Лениным на первом субботнике несут бревно два человека, претендующих на эту роль оказалось более трех десятков. При историческом отдалении от известного события у старых большевиков обострялась память, и число несших бревно с Ильичом резко увеличивалось.

Сейчас появилось много книг, воспоминаний, связанных с августовскими событиями. Сразу после событий прошло что-то вроде исповедальной кампании, демократического очищения. На этот счет шутили, что в анкету, положенную заполнять при устройстве на работу, вписана новая, графа: что ты делал с 19 по 21 августа. Ко множеству авторов, рискнувших оставить в истории свое восприятие известных событий, я отношусь крайне положительно. Это замечательно, когда человек воспринимает себя центром вселенной. Возможно, ему не хватало значимости и участие в этих событиях придало ему уверенности. Возможно, он даже в них не участвовал, но степень его сочувствия к демократам была столь высока и исчислялась не тремя днями, а месяцами и, что ещё серьезнее, годами. И он, подстегнутый собственным воображением, посчитал вправе приравнять год сочувствия ко дню участия. Вполне приемлемый пересчет, близкий к коммерческому курсу рубля. Так или иначе, книг, статей, интервью, документальных фильмов появилось много. Возможно, даже больше, чем этого заслуживают события. Вообще очевидной болезнью демократов является их чрезмерное внимание к собственным успехам и удачам. Это вполне объяснимо. Того и другого случается так мало. И вообще словосочетание "победа демократов" достаточно новое в отечественной лексике, и к нему ещё должны привыкнуть философские словари и всевозможные энциклопедии. А раз победы - редкость, их дыхание хочется продлить.

Виктор Клачко - глава администрации Тарусского района. Я был у него накануне годовщины, 17 августа. Я знал, что ему приходится непросто, что ему противостоит Александр Лазарев, бывший секретарь райкома партии, а ныне председатель районного совета. Что кадры в Тарусе не подарок. А демократические воззрения держатся на воспоминаниях о Марине Цветаевой и "Тарусских страницах", редактором которых был Константин Паустовский. Так что демократические веяния в Тарусе, скорее, заезжего разлива. Местные демократы на тарусских суглинках всходят туго. Мы проговорили недолго. И меня крайне интересовало, чем гордится глава новой власти, олицетворяющий демократическое правление, или, как о них принято говорить - люди Президента. Первое, что он мне показал и о чем стал рассказывать, это малоформатная газета "Таруса", которую он, Клачко, лично и почти вручную печатал, а затем сам распространял на вокзальных перронах Серпухова и Тулы. Тогда, в дни - предвестники политического сумрака, Клачко многим рисковал. Провинция хранила недоброе молчание, и было очень мало надежд, что в Тарусе наступит демократическое пробуждение. Оно и не наступило. Путч потерпел крах, и российская провинция, в значительной массе своей вздохнув с сожалением, настроилась ещё на один сезон терпеливого ожидания: чья возьмет?

Если посчитать по территориям, в те дни вряд ли большая часть поддержала российского Президента. Право России на демократическое развитие отстояли крупные города, промышленные и культурные центры России. Сама Москва, тогда ещё Ленинград, Свердловск, Кемерово, Владивосток, Сыктывкар, Петрозаводск, Псков, Пермь, Новосибирск, Ростов, Калинин, Казань. Калужская область в числе оплотов демократии не числилась. И тогда поступок Виктора Клачко - заместителя военкома района - обретает иной, более значимый смысл. И все-таки спустя год, теперь уже в роли главы администрации, должность, которую он занял отнюдь не по профессиональным возможностям, а в чисто политическом смысле - нужен был демократ. Власть в спешном порядке укомплектовывалась демократами. И вот год позади, и никаких более значительных воспоминаний, ощущений, радости совершенного дела у Клачко нет, кроме крошечной газеты "Таруса". Сам редактировал, сам печатал, сам распространял. Хотелось бы сказать, что демократы долго запрягают, но быстро едут, но это не так. Запрягают долго, потому как вязнут в полемике: кому хомут вешать, кому супонить, кому оглобли ладить... И едут не скоро, на финиш наездники пешком приходят, растеряв лошадей. После августа время было потеряно, выборы глав администраций, их надо было провести уже в октябре, но затянувшийся фейерверк и, конечно же, масштаб обязанностей, свалившийся на новую власть, придавил, прижал её к земле. Но откажемся на минуту от аналитических выкладок и дадим волю собственным воспоминаниям. Существуют детали, которые многого стоят. И когда сейчас о них узнаёшь поражаешься себе самому, забывшему и пропустившему их мимо сознания.

Я добрался до Белого дома где-то часам к 16.00. Тех толп, которые впоследствии создали образ людского моря, окруживших Белый дом, ещё не было. Сразу прошел в штаб. Штабом считался 5-й этаж Президентского крыла, кабинет Бурбулиса. Напротив кабинет Скокова. На шестом этаже, в том же крыле, размещался премьер Иван Силаев. В коридоре, при входе в президентский кабинет, стояла усиленная охрана. Вид милиционеров с автоматами был непривычен. Они ещё не успели переодеться в другую, более соответствующую обстоятельствам форму. На 18.00 было назначено совещание у Силаева. Радио и телевидение России решением ГКЧП № 2 было запрещено. Практически выпуск всех демократических газет был прекращен. Еще "на птичьих правах" работало "Эхо Москвы", но мы понимали, что это, скорее, по недосмотру. И вряд ли радиостанция продержится больше 12 часов. Там, на совещании, было редкое единодушие: надо искать выход, найти способ прорвать блокаду. Еще не подполье, но задача та же самая - наладить вещание любыми средствами, из любой точки. У себя в Компании я появлялся наскоками, скорее с целью разведки - не стоят ли омоновцы? Омоновцы стояли от нас в 100 метрах, охраняли идеологический оплот ГКЧП: газеты "Правда" и "Советская Россия". Три бронетранспортера и безразличные сытые лица привилегированных войск, которым разрешено больше, чем разрешено остальной армии. Нас спрашивали, мы сами недоумевали, почему здание Компании не блокировано спецвойсками. Чуть позже мы поняли: а зачем? Весь теле - и радиоэфир сосредоточен в Останкино. Мы только начинали, сами кричали о своей технической бедности. Чего ради их перекрывать?

Утром 19 августа генеральный директор Компании Анатолий Лысенко дал жесткое указание - любыми способами вынести из здания компании съемочную технику: кассеты, магнитофоны, рассредоточить её по квартирам работников. Ситуация вообще-то была предельно проста. Эфир нам перекроют любыми способами, значит, надо внедриться туда и войти в контакт с теми, чей эфир закрыть невозможно. Схема действий сложилась практически мгновенно. Снимать, записывать во всех точках Москвы, во всех точках Ленинграда. Что бы ни произошло, как бы ни сложилась наша судьба, Всероссийская государственная телерадиокомпания свой выбор сделала не в эти дни, а много ранее - мы должны располагать неповторимыми документами, свидетельствующими о том, что произошло в России, именно в России. Войска были введены только в городах России, в ночь с 18 на 19 августа и в последующие дни.

Заседание союзного правительства, прошедшее именно в эти дни, с единственным вопросом, поставленным премьером Валентином Павловым высказать свое отношение к действиям ГКЧП, - дает ключ к пониманию, почему путч проходил именно так, а не иначе. Во-первых, само заседание подтверждает факт существования заговора, так как с правительством советуются не до начала событий, а после их свершения. Во-вторых, это правительство, хотя и формально, но постоянно подчеркивало свою реформаторскую суть, а значит, было завязано в общей системе взаимоотношений с мировым сообществом, которое хотя бы на словах, но поддерживало курс Горбачева на перестройку. В диалоге, возникшем на заседании, между премьером Павловым и его первым заместителем Щербаковым, с репликами министра финансов Орлова, обозначается главный страх - неминуемый отказ в кредитах. И Павлов, и Щербаков, и Орлов (неизмеримо более профессиональные в финансово-банковских делах, нежели Геннадий Янаев, Бакланов, Крючков, Язов или Пуго) понимали, что классический переворот пиночетовского характера мгновенно изолирует страну. И вся риторика так называемого "слова к народу" не более, чем политическая демагогия, не имеющая под собой ни финансовой, ни материальной, ни технической, ни структурной основы. И все призывы и заклинания провести ревизию, переаттестацию внутренних резервов этих самых резервов прибавить не могли. Поэтому и организовали такой переворот, при котором правила очевидной изоляции как бы не действовали: телефоны работают, поезда ходят, самолеты летают. Со стороны посмотреть - и никакой это не переворот, а незначительная коррекция курса, мобилизующая население на преодоление бесхозяйственности, безделья и анархии, вызванных разрушением старых структур. Ну а что касается средств массовой информации, их деятельность действительно приостановлена, но это так, для острастки, чтобы с перепугу не извратили реформаторский смысл координации курса. Отчасти цинично, но отчасти и правдоподобно. Отсутствие омоновцев перед входом на Российское телевидение не исключало наличие двух, а возможно, и четырех спецмашин (их дежурство чередовалось), люди, сидящие в машинах, были заняты своим профессиональным занятием - фиксировали входящих и выходящих из Компании посетителей. Немножко слушали, немножко записывали. Для спешной эвакуации техники это представляло определенную сложность, но нет худа без добра. Именно на эти дни планировался переезд части сотрудников в другое здание. Подъезжали грузовые машины, с кряхтением и руганью выносили мебель. Ничто не напоминало экстренности действий. Мы знали, что руководство ГКЧП было проинформировано Леонидом Кравченко (главой Государственного телевидения и радио) о состоянии дел на Российском телевидении и радио: "У них своей базы нет. Все, что они делают, создается на базе арендуемых площадей в "Останкино". Эту базу мы блокировали, поэтому их действия можно посчитать безопасной суетой, поэтому ОМОН не нужен, достаточно двух постов наблюдения. К ним непременно придут иностранные корреспонденты, они убедятся - никаких препятствий передвижению, никаких помех работе нет".

Между тем атмосфера накалялась. На совещании у Силаева была признана единственно правильной наша концепция создания автономного Российского телевидения и радио. Сожалели, что не успели закончить, заложить хотя бы минимальную техническую базу. До этого нас все время толкали к мысли раздела "Останкино", чему я противился, объясняя, что от раздела наши информационные возможности не возрастут. Вещание, сосредоточенное в едином центре, уязвимо. Август это показал со всей откровенностью. Вещание из разных точек - это, по сути, заранее подготовленные позиции, на которые в критический момент смогут отойти демократические силы. Смешно, но именно так мы рассуждали в блокированном бронетехникой Белом доме.

Еще задолго до августа нас изгнали по воле Михаила Горбачева с радиоволн первой союзной программы... Мы вещали на этих волнах в объеме четырех часов. Гнев Президента был неподдельным. Он назвал "Радио России" вражеским голосом и потребовал закрыть его. Закрыть нас было уже невозможно. "Радио России" успело, за каких-то три месяца, снискать популярность независимого радио и составить конкуренцию на то время лучшей радиопрограмме, каковой был "Маяк". Закрыть не закрыли, но изгнание состоялось. Формула, выдвинутая Горбачевым: "Не можете закрыть, сделайте так, чтобы их не слышали", - была реализована. Нам был поставлен ультиматум: либо полная лояльность к Президенту Союза, всем его действиям, с правом руководства Гостелерадио вмешиваться в наши программы. В этом случае мы оставляем вас на первом радиоканале под нашим контролем, иезуитски улыбаясь, сообщил мне Анатолий Тупикин, - либо мы даем вам диапазон, и ваше вещание уходит с первой кнопки, с проводов, а значит, аудитория сокращается почти в три, четыре раза. И там делайте что угодно. (Последняя фраза принадлежит, разумеется, мне). Ну что ж, решили мы: чем цензура на свободе, лучше уж свобода в подполье. С того момента "Радио России" слушали как радиостанции "Свобода", "Голос Америки", Би-би-си. Люди прекращали работу, чтобы в нужный час собраться вокруг приемника и послушать "Радио России". Уже было ясно, что мы встали на путь оппозиционного вещания.

В те самые дни я предупредил правительство России, что в случае дальнейшего обострения отношений между союзным руководством и российским вероятность закрытия "Радио России" вполне реальна. Надо иметь резервный вариант вещания. Такой вариант был разработан с использованием военного канала, который был зарезервирован на случай чрезвычайных ситуаций. Канал не предоставлял возможности качественного эфира, но мог существовать как чисто информационный, и тем не менее техническая схема запасного варианта, на случай открытой конфронтации с союзным руководством, на этом сверхзакрытом совещании была одобрена. Я впервые присутствовал на совещании, где явка освидетельствована твоей росписью на специальном бланке. Все это выглядело и грустно, и смешно. Тогда у России не было своей армии, своих органов безопасности, а Министерство внутренних дел имело выщипанный вид и птичьи права. Несколько генералов-связистов, присутствующих на совещании, поочередно вытирали пот со лба. Я читал на их лицах неподдельный страх, как если бы мы, по собственной инициативе, пригласили их для участия в заговоре. Этот генеральский мандраж, заикающуюся речь заметил премьер и вынужден был даже прикрикнуть на напуганных генералов:

- Вы где находитесь, на территории России?

- Так точно, - почти хором ответствовали генералы.

Тогда входило в моду выражение, придуманное министром юстиции Николаем Федоровым, - "юрисдикция России". Силаев усмехнулся:

- Я, как российский премьер, гарантирую вам безопасность ваших действий. Запомните - и помещения ваших станций, и их оборудование собственность России. Так что будьте добры выполнить приказ.

Ровно через два часа документы сверхзакрытого совещания лежали на столе у первого заместителя Язова, генерала армии Моисеева. Тогда поговаривали, что Моисеев человек Горбачева и вот-вот сменит Язова. Моисеев, естественно, поднял шум. О совещании было доложено Горбачеву, как о действиях российского руководства, имеющих целью создать сеть нелегального вещания на территории Союза. А спустя неделю Силаев с усмешкой показал мне Указ Президента СССР, тоже, разумеется, закрытый, налагающий вето на решение нашего секретного заседания.

Но вернемся в августовские дни. Многолюдье в осажденном Белом доме меня даже удивляло. Ни о какой конспиративности принимаемых решений не могло быть и речи. Можно сказать, что была демонстрация открытой политики. У каждого своя дорога в Белый дом. Полторанин считался в отпуске, хотя каждый день появлялся в министерстве. Не объем навалившейся работы тревожил его, а нервная напряженность, витающая в воздухе. Все чего-то ждали. А ведь был август - отпускное, каникулярное время. Именно в этот день, а был понедельник, Полторанин, судя по его рассказу, решил все-таки отдохнуть и собрался за грибами. Оделся, выбрал получше нож, корзину, поставил чайник на огонь. Так и решил: выпью стакан чаю, съем кусок хлеба с маслом и айда. Небогато, однако не натощак. Чай он вскипятил, кусок хлеба успел даже надкусить, когда звонком в дверь его вызвал начальник охраны Президента Александр Коржаков. А было 6.20 утра 19 августа. Коржаков не стал ничего объяснять. Он только сказал: "Борис Николаевич вызывает. Срочно". Полторанин вспоминает, что он чертыхнулся, но понял - случилось что-то сверхнеординарное. Ну а что было потом, уже известно. Как собрались все проживающие на дачах в Архангельском: Хасбулатов, Бурбулис, Полторанин, Ярошенко, Скоков и стали тут же сочинять текст обращения к народу. Мнение всех совпало - произошел государственный переворот. Из этого полторанинского рассказа интересна одна деталь: он так и не вернулся на свою дачу. Он оказался на ней почти месяц спустя. Надкушенный хлеб засох, но, намасленный, так и лежал на столе рядом с холодным, замутневшим от пыли чаем.