Хроника времён ' царя Бориса'

Я не жил на правительственных дачах в Архангельском. И моя дорога в Белый дом была более дальней. Я тоже считался в отпуске. Мой отпуск начинался 19 августа. Я не поехал ни на какие курорты, а решил засесть на своей даче в Тарусе и там, если не сорвут с места, поработать. В шесть утра 19 августа я проснулся от стука в окно. Серая предрассветная мгла, солнце ещё не встало. На улице стоял мой сосед, художник. Тогда у меня мелькнула мысль, что Роман Владимирович здорово постарел. А может, тому виной скорбное выражение его лица, какая-то общая напряженность, которую выдавали его глаза.

- Дорогой мой, - сказал очень тихо сосед, - случилась беда, мне кажется, это переворот. Горбачев отстранен от своих обязанностей. Создали какое-то ЧПУ. В Москву введены войска, производятся аресты.

Мой друг уже немолодой человек и, как все пожилые люди, просыпается рано. Он рассказал, что машинально включил приемник и услышал, как потом стало ясно, заявление ГКЧП.

Таруса в 150 километрах от Москвы. Раздумье, смятение, волнение всего было поровну, как и причитаний: "Я предупреждал. Этого следовало ожидать..." Где-то в девятом часу, с пятого или шестого захода, я дозвонился до Москвы. Я бы не сказал, что разговор с Компанией расширил мои познания о случившемся. Просто из первых уст я узнал, что танки действительно на улицах, что мои коллеги просят меня быть осторожным. И опять эта навязчивая идея об арестах: "Говорят, я слышал, мне передавали все о том же - въезд в Москву строго контролируется". Еще один сочувствующий, Григорий Остер, он оказался рядом, подтвердил все случившееся в худшем варианте. В его пересказе мир выглядел уже рухнувшим. "Ельцин и все руководство России арестовано в Архангельском. Белый дом окружен". Я вернулся на дачу моего друга, и мы обсудили услышанное мной. Как человек впечатлительный, он был предрасположен поверить в худшее.

- Не вздумайте возвращаться в Москву на машине. В крайнем случае, на электричке от Серпухова, на Курском вокзале смешаетесь с толпой. И даже это будет непросто, - говорил в отчаянии мой друг, - вас знают в лицо, могут арестовать.

Честно говоря, я во все эти опасения не очень верил, а точнее, старался не верить. Я знал, что поеду, поеду немедленно. Запомнилось совсем другое. Когда я шел по улице, а общество, когда оно разделено, оно разделено везде: в городах, деревнях, на заводах, в театрах и, разумеется, в дачных поселках. Я спешил по улице и, казалось, спиной ощущал злобное шипенье: "Засуетился Попцов, запрыгал". И тут же, без паузы: "Наши взяли власть! Наши!" На тихой дачной, ещё не проснувшейся улице уже готовили мысленную расправу. Несчастная Россия. Надо прорываться в Москву.

В Белом доме было несколько зон самостоятельного действия: Президент и его окружение, депутатский корпус, прежде всего москвичи и те, кто не успел уехать в отпуск. Хасбулатов все эти дни и ночи также находился в Белом доме. И наконец, многолюдье сочувствующих, сопереживающих. Для дома, куда положено входить строго по пропускам, их было до невероятности много. Особенно их прибавилось в последнюю ночь с 21 на 22 августа. Возможно, кто-то не успел приехать раньше, возможно, кто-то сомневался, кто-то выжидал. Бросалось в глаза обилие журналистов - как если бы здесь открывали съезд, а не готовился штурм того самого дома, где они находились. Теле - и радиожурналисты, газетчики, репортеры, представители зарубежных агентств. Американцы. Служба Би-би-си, французы, немцы, шведы. Своих тоже было в достатке. Как я уже писал, постановлением № 2 ГКПЧ приостановил деятельность Российского телевидения и радио, а также практически всех газет демократической ориентации. А значит, все журналисты этих компаний и газет оказались единовременно уволенными с работы. В этот момент всех объединил этот вызов власти, это оскорбление. Вряд ли все собравшиеся были сторонниками Ельцина, но, что совершенно точно, они в одночасье превратились в противников Крючкова, Пуго, Янаева. Случилось плюсование энергии: профессиональной и гражданской. Журналисты, направляясь в Белый дом, ехали туда не только как свидетели, а в большей мере как его защитники, защитники своей профессиональной свободы.

Дни 19 и 20 августа вобрали в себя две кульминации. Некий взрыв демократических чувств, всколыхнувший Москву, Питер, ряд других крупных городов. У инициаторов переворота ненависть к демократам подавила все иные ощущения, и они даже не попытались их расколоть. И те, кто шел к Белому дому, делали это не просто повинуясь порыву, но и прекрасно осознавая, какой удел им лично готовят организаторы путча. Вторым полюсом притяжения оказалась Лубянка. И сотни таких же "лубянок" в краях и областях. Как отмечают старожилы Госбезопасности, с тридцатых годов не было такого количества звонков и посещений с желанием дать информацию о соседях, родственниках, сослуживцах, руководителях. Я очень сожалею, что последующие события, и в том числе вокруг Комитета госбезопасности, не позволили сделать отсечение потока информации. И мы так и не узнаем в численном выражении, как выглядел этот голод на доносы. Сразу после ареста руководства ГКЧП в Москву хлынули толпы разномастных людей, якобы приверженцев демократии, преисполненных желанием совершить разгром Лубянки. И только авторитет Ельцина (его уже в тот момент воспринимали как лидера нации) удержал их от совершения непоправимого. Такие же действия развернулись вокруг горкомов и обкомов партии. На площадях и улицах раскачивалась, гудела гремучая смесь справедливого мщения за искалеченную ГУЛАГами жизнь, за расстрелянных и замученных. Но рядом с ней, в этом же потоке, имитируя праведный гнев, требовали якобы расправы скрытые стукачи, специалисты по доносам, гражданская агентура КГБ, желавшая уничтожить, сжечь архив, смыть следы своего нравственного и гражданского позора.

Но вернемся в Белый дом. Ночь с 19 на 20 была самой изнурительной и непредсказуемой. И все разговоры о том, что путч не был неожиданностью, должны пониматься в чисто российском толковании. В историческом разрезе мы отдавали себе отчет, что столкновение неминуемо. Употребив местоимение "мы", я рискну тем самым объединить достаточно широкий круг людей, которые в тот момент, бесспорно, были единомышленниками. И дело не в Шеварднадзе, который предупредил о возможности реакционного переворота. И до Шеварднадзе, и после него эта идея витала в воздухе. Правые поняли, что у идеолога перестройки программы нет, он двигается ощупью, и люди, которые его поддерживали в своем подавляющем большинстве, лишь добавляют растерянности, и желание многих из них пересесть в другой поезд угадывается невооруженным взглядом. Потому и рисунок действий реакции не нуждался в тщательной разработке. Отсутствие программы уравнивало сторонников и противников реформ. Цель оппозиции сразу стала ясной и понятной - не допустить результатов! "Желающие реформ - не умеют, а мы не хотим. Их неумение и есть наш главный союзник".

Поражение, которое потерпел Горбачев на последнем съезде партии, можно назвать первым звонком. Удержавшись в седле сам и потеряв, а точнее, отдав всех соратников, он, в какой уже раз, продемонстрировал незаурядный навык самосохранения, но он не учел одной немаловажной детали. Можно избрать другой руководящий состав, подарить ему власть в партии, можно сформировать его из второго и даже третьего эшелона партийцев, ранее подчиненных тебе, но при этом надо помнить, что твой собственный авторитет за пределами Дворца съездов идет по нисходящей. А при отсутствии авторитета у нового руководства партии, и это естественно, опорой остаются лишь убывающие симпатии к лидеру, который ещё держится на поверхности. Если его нет, власть призрачна и её существование просчитывается не месяцами и годами, а мгновениями. Горбачев уже ответил на главный для себя вопрос: "Если я не в состоянии совладать с партией, а не считаться с её остаточной силой я не могу, я должен партию распустить. И тогда мое руководство партией уйдет в небытие, как и сама партия. Других вариантов нет. Во всех иных случаях - партия уничтожит меня". Разумеется, состав съезда не отражал настроение партии, но говорить об этом было поздно - поезд ушел. Правые главенствовали на местах. Они блокировали демократическую оппозицию в партии повсеместно, оттеснили её на время выборов делегатов и обеспечили сверхконсервативный состав съезда, который перечеркнул всякие надежды на реформирование КПСС, более того, партия, и особенно РКП, превращалась в заповедник реакции. Именно этот съезд дал понять Горбачеву, что партийные функционеры, многослойный аппарат партии не простят ему ни шестой статьи, ни утраченной, практически повсеместно, власти. И если не произойдет чего-то непредсказуемого, никакое президентство его не спасет, они достанут его, потребуют партийного суда над ним. Повторить шаг Ельцина он уже не мог. Во-первых, он опоздал, как всегда опоздал. А во-вторых, этот шаг сделал его главный соперник, а значит, путь в ту сторону для него закрыт.

ОТВЛЕКАЮЩИЙ МАНЕВР

На что рассчитывал Горбачев на последнем съезде? Одержать победу, нанести сокрушительное поражение консерваторам? Разумеется, нет. На этом съезде Горбачев откровенно пошел вправо. Контрольный пакет на съезде оказался в руках правых, и Горбачев решил не рисковать. Съезд с удручающей очевидностью показал полную бесперспективность КПСС. Показал, что именно здесь, в высшем эшелоне партии, сосредоточена энергия противодействия реформам, любым реформам, исключающим привычное главенство КПСС. Состояние партии, нарастающая агрессивность реакционного крыла в ней делали партию попросту опасной. Любой ценой сохранить себя во главе партии - вот единственная и главная задача, которую решал Горбачев на этом съезде. Он понимал - сложить с себя добровольно обязанности Генерального секретаря по сути, совершить политическое самоубийство. Оставить такую партию вне себя - значит оставить в своем тылу вооруженную до зубов армию, которая в любой момент начнет штурм президентского дворца.

После последнего съезда партии правые праздновали победу. Они поняли, что демократические настроения в партии - это настроения очевидного меньшинства, поэтому всякий разговор о компромиссах неуместен. Изгнать - и дело с концом. Очистить партию от ренегатов, соглашателей, фракционеров. Оставаться во главе такой партии был достаточный риск, но ещё существовал Союз, а вместе с ним и руководители республик, совмещающие свои президентства с высшими должностями в партиях. Существовало Огарево, а значит, и перспектива его возможного президентства во главе не столь монолитного, однако Союза, президентства, на этот раз прошедшего через процедуру всенародных выборов. Оставаясь инициатором сохранения Союза, он имел шанс. Он и вправо пошел осознанно, ориентируясь на настроение РКП. Президентом Союза его могли сделать только избиратели России. Россия по природе консервативна. Он должен, на какое-то время, стать понятным и близким российскому консерватизму. Итак, логика действий Горбачева становится более объяснимой. Только процедура всенародного избрания делает его президентство значимым. Вот тогда можно говорить о чистом президентстве, президентстве без партии. Но и в этом случае оставить вне контроля сгусток консервативной энергии, с гигантским аппаратом, и, будем откровенны, наиболее организованным аппаратом, с финансовыми средствами, и средствами немалыми, собственностью, по предварительным расчетам, где-то в пределах трех триллионов, - затея сверхрискованная. Это все равно что поселиться на постоянное место жительства на склонах действующего вулкана. Разумеется, в этом смысле Ельцин был бы его союзником, но... Причина ещё одной ошибки Горбачева - навязчивое самовнушение что Ельцин будет его конкурентом на выборах президента Союза.

Возвращение к Горбачеву в связи с августовскими событиями примечательно. Сами события, в момент их кульминации крутились вокруг форосского пленника. Но ещё в большей степени причиной тому вспыхнувшая и не затухающая по сей день полемика, - знал ли Горбачев о путче или не знал. Что есть август 1991 года - хорошо разыгранный спектакль на грани фола или авантюризм стяжающих власть? Не станем ворошить - знал, не знал... Посмотрим на ситуацию иначе. Как я уже сказал, мысль об избавлении от нестерпимых объятий партии, конечно же, была причиной не одной бессонной ночи экс-президента. Логическая нить рассуждений рвалась в самый последний момент. Как это сделать, не потерпев при этом личного поражения. Сохранив себя, свой имидж. В этом смысле неудавшийся переворот, который возглавляли члены Политбюро и который был поддержан на местах прежде всего аппаратом партии, удивительная удача для Горбачева. Он отрекается от престола не под нажимом, не как проигравший, а как обманутый, как человек, которого предали, над которым надругались. Вот она, чистота президентства, о которой он мечтал. Но остается ещё одно - вместе с ним должна прекратить свое существование партия, иначе его самоотставка не более чем красивый жест. Все, что сделал Ельцин, издав ряд указов относительно дальнейшего существования партии, - должен был сделать Горбачев, как Президент Союза. Этот шаг стал бы своеобразным вызовом всем правым силам страны. Проще всего сказать: он это сделать не мог. В самом деле, доводов против этого шага экс-президента достаточно. Подобный указ Горбачева мог быть воспринят как обыкновенная месть. Все события развивались практически только на территории России. И главные усилия заговорщиков были нацелены на изоляцию, если не сказать большего - уничтожение демократических сил России, её руководства. Следовательно, опорой переворота было руководящее ядро РКП, прежде всего на местах. Никакого решения в целом по КПСС формально Президент принять не мог. Однако Горбачев ещё оставался Генеральным секретарем, и его последние шаги могли оказаться несравненно более решительными в оценке действий партии в эти августовские дни. Они, эти шаги, как бы открывали дорогу Ельцину, побуждали его к ответным действиям против сил, поддерживающих переворот. Ничего подобного Горбачев не сделал. На своей первой пресс-конференции, сразу после возвращения из Фороса, он не только не дал оценки позорному поведению руководства партии, напротив, ещё раз подтвердил значимость КПСС как политической силы, якобы открывшей путь реформам, а потому он призвал участников пресс-конференции не делать скоропалительных выводов. Горбачев - человек, в действиях которого политический меркантилизм достаточно явственен. Он понимал, что Огареве, в том виде как оно существовало до августа, рухнуло. Лишившись партии, он утратил главную опору - партийный аппарат. Перед ним встала немыслимая задача: собрать силы, на которые он мог бы рассчитывать в своих действиях. Вновь появляется Яковлев А. Н., возвращен на работу Эдуард Шеварднадзе. Однако был утрачен государственный аппарат. Задача усложнилась до крайности. Прежде чем собрать силы, их надо было найти. Реанимация, а Горбачев был нацелен только на это, требовала времени. Окружение послеавгустовского Горбачева понимало - что-то надо вернуть, но как? Из Фороса Горбачев вернулся экс-президентом. Никто и ничего его не лишал. И первая маевка будущего СНГ в Беловежской пуще должна была собраться, в каком бы виде она ни собиралась, без Горбачева. Никто, по сути, уже не представлял своего участия в переговорах, окажись на них Горбачев. Он же пытался решить задачу прямо противоположную - прежде всего найти место для себя в этом перевернутом мире.

Если чуть-чуть оглянуться назад и вспомнить недолгую историю горбачевского президентства, то заметим точное совпадение. Упразднение шестой статьи и, как немедленная контрмера, введение союзного президентства под девизом: альтернативы Горбачеву нет! Обоснования необходимости союзного президентства имели обширный круг доводов. И прежде всего - предотвращение хаоса, создание якобы мощной вертикали, способной заменить утраченный стержень, которым был ЦК КПСС. Ничего этого сделано не было. Решение имело другой результат - упреждающий. Уже было ясно, что роль партии сходит на нет. И значит, сходит на нет значимость поста Генерального секретаря. Отец перестройки должен получить достойную компенсацию. Это было типичное, в духе советского мышления, решение. Власть создавалась не в силу общественной необходимости, а под человека, в силу необходимости субъективной, с надеждой, что впоследствии все устоится и интерес индивидуальный нащупает интерес общественный. Горбачев мог не знать о путче, но не догадываться о нем он не мог. Посещение участниками ГКЧП Фороса 17 августа, перед путчем, давало Горбачеву все основания сделать заявление либо предупредить народ о возможной опасности. Этого не произошло. Все ограничилось нравоучительным возмущением по формуле - я их выгнал, сопроводив воплем - одумайтесь! В этом смысле напоминание Горбачева о наступившей к этому моменту его полной изоляции выглядит даже навязчивым. Однако все может быть. Если это принять за истину, как и утверждение охраны, наблюдавшей за дачей Горбачева с моря, что 19 августа дневной режим экс-президента соблюдался без отклонений: купался, загорал, гулял с внучкой, иначе говоря, спокойно отдыхал, - то приходится признать: после взвинченного разговора, о котором рассказывал в своей книге сам экс-президент, он смирился, положился на волю судьбы. Характерно, что сам Горбачев такое истолкование своего поведения считает недопустимым и ложным.

Очень хочется сказать - суд над ГКЧП прояснит ситуацию, но здоровый рассудок подсказывает прямо противоположное - не прояснит. У подсудимых нет другого выхода, как утверждать, что Горбачев о путче знал и они, следуя неоглашенной договоренности, претворили в жизнь один из вариантов, обсуждаемых ранее. А значит, их действия не противоречат взглядам Президента. С другой стороны, Президент, подтвердивший на всех предварительных встречах со следователем, что все случившееся явилось для него полной неожиданностью и иначе как преступной политической авантюрой он эту затею назвать не может.

Конечно, ни о чем об этом в те августовские дни мы не думали. Горбачев был слабым местом заговорщиков, и Ельцин это талантливо использовал. Гавриил Попов в своих воспоминаниях совершенно прав, утверждая - они переоценили обидчивость Ельцина. Кажется, Герцен сказал, определяя сложность положения интеллигенции в России, что все дело в том, что в конфликте, возникающем между мерзавцем и порядочным человеком, мерзавец смотрит на порядочного человека как на мерзавца, а порядочный и интеллигентный человек к мерзавцу продолжает относиться как к человеку порядочному. Они не рассчитывали, что Ельцин в своем противопутчевом поведении поддержит Горбачева. Их неприязнь друг к другу столь велика, что, в понимании руководителей путча, Ельцин будет рад низвержению своего политического соперника и, конечно же, вступит с ГКЧП в переговоры, отспаривая себе необходимые политические и государственные дивиденды. Ельцин поступил иначе. Чуждый нормам современной политики, если можно так сказать, он действовал как идеалист, действовал по принципу - политика может быть нравственной. Ельцин пренебрег своими личными отношениями с Горбачевым, он забыл о них. Он встал на защиту закона и Конституции. И если даже отрешиться от мысли, что действия Ельцина были проникнуты верностью демократическим убеждениям, пониманием пагубности действий путчистов для будущего России, вставшей на путь реформ, если оставить на поверхности единственное требование Ельцина о немедленной встрече с законным Президентом и его усилия по немедленному восстановлению конституционных прав своего главного политического противника, - то, следует признать, он выиграл многократно: как демократ, мужественный политик и просто как человек, для которого порядочность не пустой звук. Я полагаю, что в тот момент Ельцин меньше всего думал, как этот его шаг оценят ведущие страны Запада. Честно говоря, было не до того. Теперь, спустя время, отталкиваясь от порочного взгляда - нравственной политики не существует, многие в этих действиях Ельцина усматривают глубоко идущий расчет, считают, что, сыграв на Горбачева, Ельцин одним ходом выиграл политические симпатии Запада. Бессмысленно оспаривать или подтверждать, что это не так. Ельцин действительно выиграл Запад, но не в силу расчета. Честно говоря, у Ельцина не было большого выбора в симпатиях. Либо Горбачев, либо Янаев или, скажем, Пуго. Ельцин выбрал защиту Конституции. Как говорят в таких случаях юристы - Горбачев оказался в пределах конституционного поля.

Воздержусь от рассуждений о чувстве опасности, подстерегавшей его лично. Думал ли он об этом? Внешне это никак не проявлялось. Да и мы сами, кто был в Белом доме в эти дни и ночи, каких-либо явных ощущений на сей счет не имели. Возможно, гнали их, сдерживали, скрывали. Было состояние общей взволнованности и напряженности. В такие моменты важно не что, а как ты делаешь. Без сомнения, главной фигурой этого действа в замкнутом пространстве Белого дома был сам Президент. Он мгновенно уловил нерешительность в действиях ГКЧП, которая проявилась уже с самого утра, это и позволило российскому руководству без особых трудностей вырваться из якобы блокированного Архангельского. В случившемся был и момент везения, однако важно другое - из факта нерасторопности противников был сделан единственно правильный вывод - у путчистов что-то не стыкуется в узлах заговора. Должны были задержать, не задержали. Должны были перекрыть связь с городом, не перекрыли. Либо они слишком уверены в успехе и считают крайний вариант ненужным, либо не могут просчитать ситуацию до конца и не знают, что будет потом.

Я думаю, что спортивное прошлое Президента в этом случае сыграло значительную роль - умение собраться. Проигрывает тот, кто останавливается, начав движение. Нерешительность действий ГКЧП имела несколько подтверждений. У путчистов не оказалось пакета подготовленных директивных документов, ориентирующих сторонников на местах, способных эти директивы осуществить. Разумеется, в случае успеха это плюс, а в случае неуспеха вскрывается продуманная и адресная сеть заговора. Именно в этот момент аппаратный навык Сергея Шахрая, его работоспособность сыграли решающую роль. Указы Ельцина, лишающие инициативы самозванцев, следовали один за другим. Человек, находящийся в осаде, перехватил законодательную инициативу. Армия, лишившись Главнокомандующего в лице плененного Президента, мгновенно обрела его в лице Ельцина. Эта решительность импонировала армии, которая, даже в лице своего высшего офицерства, была далека от безудержных симпатий к маршалу Язову. У Ельцина отношения с армией были также далеки от идеальных. Ельцина обвиняли в развале Союза, а значит, и в подрыве его основы - державных вооруженных сил. Ельцин находился в самом начале своих отношений с армией. Однако его предвыборная поездка в Тулу, в расположение базовой дивизии воздушно-десантных войск, не была случайностью. Там Ельцин познакомился с Павлом Грачевым, в то время командующим воздушно-десантными войсками. Когда стало известно, что именно дивизии Грачева выдвинуты на острие действий, Ельцин понял, что у него появился шанс. Юрий Скоков, советник Ельцина, знавший Грачева ранее и сопровождавший Ельцина в той предвыборной поездке в Тулу (кстати, именно Скоков познакомил Ельцина с Грачевым), получил задание начать челночную операцию по переговорам с армией. Кабинет Скокова располагался напротив штабного, через коридор. Устав от колготни штабного кабинета, глубокой ночью, я заходил к Скокову пить чай. Здесь почти всегда горел приглушенный свет. Он был какой-то вызывающей противоположностью кабинету Бурбулиса. Тот, скорее, напоминал зал ожидания одного из вокзалов, там вечно толпился, заседал, совещался, спорил разноранговый народ. И тем не менее в этой внешней толчее у каждого было свое дело. Я с Павлом Вощановым занимался подготовкой выступления Ельцина по радио. Полторанин сидел чуть в стороне, сочинял канву очередного президентского указа, теперь уже о средствах массовой информации. Группа депутатов обсуждала с Бурбулисом обстановку в городе. Если у руководителей ГКЧП, бесспорно были свои люди внутри Белого дома, и этому не следует удивляться, то с той же уверенностью хочу заметить, что мы располагали хотя и разноречивой, и порой неорганизованной, но достаточно обильной информацией о деятельности ГКЧП в пределах Москвы. Прежде всего это была информация сочувствия. Нас предостерегали, что-то в этой информации излишне драматизировалось, но она была - и это главное. Надо было сводить этот разноречивый материал, полученный из пяти, а то и семи источников, касающийся одного и того же факта, и только после этого высказывать отношение и принимать решение. Бесспорно, путч застиг новую власть врасплох. Политологи так часто предсказывали возможность столкновения, переворота, что рассуждения на этот счет стали общим местом практически во всех аналитических публикациях, интервью, заявлениях. Мысль обрела характер ординарности, стало разжижаться чувство опасности. Поэтому некая бестолковость, имевшая место в Белом доме, стихийность поведения и принимаемых решений - явление хрестоматийное в подобных ситуациях.

Незаметную, несуетливую и профессиональную работу в эти дни проводил Иваненко - руководитель несуществующей российской Службы безопасности. Он практически не уходил из штаба. Сидел он, как правило, за столом Бурбулиса или где-то рядом, чуть в стороне. Именно он выявлял степень достоверности той или иной информации. Без преувеличения, все эти трое суток мы провели на ногах. Как мне показалось, Иваненко вообще не спал. Бурбулис пропал на полтора часа, когда Баранников зашел в штаб, это были заключительные штрихи последней драматической ночи. Он вынул оружие, по-деловому, никак не смущаясь моего присутствия, проверил его.

- Ну вот и все, - сказал Баранников. - В штаб только что сообщили, что самолет с руководством ГКЧП на подлете к Внуково-2. Мы поехали.

Он очень волновался. Причин к волнению было сверхдостаточно, но об этом чуть позже.

Самой важной и жизненно необходимой информацией для нас были сообщения о положении в России и передвижении войск в самой Москве. Информационное поле было сужено до минимума. Спецсвязь блокирована. Газеты не выходят. Исключение составляют "Правда", "Советская Россия" и, разумеется, Гостелерадио, которое в лице своего руководства присягнуло на верность ГКЧП. Народ приветствует, народ одобряет. Следовало поверить, что наш народ изголодался по палочному порядку. Отклики восторженные, истерично-восторженные: "Наконец-то мы победили!" - сыпались как остриженная шерсть. Согласно газете "Правда", повсюду шли собрания, собирались активы и партактивы, чтобы припасть к руке высокой власти. Ура-патриоты сожалели, что в общей предпереворотной смуте не успели провести несколько еврейских погромов, однако чувства удовлетворения в связи с переворотом не скрывали.

Армия оставалась главной проблемой. Говорили, что настроение в частях неустойчиво. Депутаты решили усилить эту настойчивость: выходили навстречу танковым колоннам, прорывались в воинские части, разъясняли, спорили, уговаривали. Это был немалый риск, но я не ошибусь, если замечу, что депутаты всех мастей и уровней - районные, городские, республиканские - и просто москвичи, для которых понятие свободы - единственный мотив всех перемен, сделали свое дело - армия дрогнула. В этом смысле характерен разговор, состоявшийся в ночь с 19 на 20 августа с Павлом Грачевым. Неважно, был ли это прямой телефонный разговор с Президентом России, в чем я сомневаюсь: телефоны прослушивались, и такой разговор для Грачева был сопряжен с громадным риском, и Ельцин это очень хорошо понимал. Скорее всего, это был разговор через Скокова и его людей. Грачев подтвердил, что ему поручено изолировать наиболее опасные объекты в Москве, в том числе и Белый дом. Впоследствии он же подтвердил, что имеет указание взять Белый дом штурмом. Более сложной ситуации, чем ситуация Павла Грачева, быть не могло... Невыполнение приказа грозило командующему воздушно-десантными войсками трибуналом. Мало сказать, что он не намерен воевать с собственным народом, ему, как человеку военному, и всем тем, кто ему подчиняется, нужны гарантии. Скоков после переговоров с Грачевым напрямую сказал Президенту о риске Грачева: "Войска не двинутся с места, но им нужны гарантии". Президент эти гарантии дал.

Крючков первым почувствовал зыбкость ситуации. На смену распропагандированным частям армии на позиции выдвигались войска КГБ. Все детали этой информации стали известны уже после путча. Защитники Белого дома с восторженными криками "ура!" встретили сообщение, что часть состава Таманской дивизии перешла на сторону защитников Белого дома и подтвердила свою верность законной власти и Президенту России. Экипажи шести танков выбрали свою судьбу сами. Все эти ребята и их командир, майор Голубев, заслужили не просто слова почитания или восхищения, они напомнили мне декабристов на Сенатской площади. Шесть танков заняли ключевые позиции перед Белым домом, прикрывая горообразные баррикады, они и сами стали частью этих баррикад, своеобразным каркасом общей самодельной обороны Белого дома. Я часто спрашивал себя: на что они рассчитывали? Разве они могли противостоять штурму или возможному десанту с воздуха! Шел дождь. Он пугал и радовал нас. В ночь с 19 на 20 августа вокруг Белого дома было тысяч семь - десять. События только разворачивались. Информация, поступающая с мест, была противоречивой. Все понимали, что пока главной реакцией на события, исключая Москву и Ленинград, где образ переворота был наиболее рельефным, можно считать состояние недоумения: почему случилось и что произошло?!

Путч ещё раз показал, что всякая революция, как и контрреволюция, есть действие политизированного меньшинства. Навязчивый вопрос: готовился ли переворот или решение о нем было спонтанным? Вопрос немыслим по сути если речь идет о перевороте, но детали происходящих событий показали, как велика оторванность власти от житейской повседневности общества. В России власть всегда заблуждалась относительно собственных сограждан, принимая за народ партию и административный аппарат.

Я бы сказал так: концепция переворота вряд ли отрабатывалась в деталях. А если отрабатывалась, то достаточно короткий срок. Готовилась среда переворота, готовилось настроение партии. Пленум ЦК, обсуждавший программу партии, проходивший в июле 1991-го, по предчувствию, готовился как пленум решающий, где предполагалось не только утверждение новой программы партии, но и завершающая атака на Горбачева, его полное пленение правыми. И хотя пленуму была свойственна привычная озлобленность в адрес демократических сил, руководства России, оскорбительная тональность по отношению к Ельцину, однако, на удивление, он, вопреки всем прогнозам, заканчивается, может быть, не очень впечатляющей, но все равно победой Горбачева. Я писал тогда - произошедшее не может быть случайностью. Если это летняя пауза и удар перенесен на очередной съезд, то, значит, реакция не уверена в достаточности своих сил, однако, судя по последнему съезду партии, поведению РКП, все обстоит как раз наоборот. Пленум достиг своей цели, он усыпил бдительность прежде всего самого Горбачева. Все сочли паузу правдоподобной и стали готовиться к отпускам. Ну а то, что реакция пребывала в расцвете своих сил, подтвердило решение Контрольной партийной комиссии об исключении А. Н. Яковлева из партии. Если так можно выразиться, это была сигнальная ракета - начинаем.

Когда забрезжил рассвет и день 20 августа наступил, мы поняли, что пропасть, в которую нас должны были вот-вот столкнуть, чуть отодвинулась. Должна была материализоваться работа, совершенная 19 августа, и вслед за тем напряженные ночные бденья. Проявился рисунок, контур сопротивления. Первое - это действующая центральная власть России - она оплот сопротивления. Решительно настроенный Президент, действующий парламент, работающее правительство. Указы Президента, признающие любые действия ГКЧП как антиконституционные, а его организаторов - государственными преступниками. Пакет указов Ельцина, перехвативших управленческую инициативу у заговорщиков. Второе - расширение информационного поля любыми средствами. Достаточно заметить, что свое первое выступление из блокированного Белого дома Президент делал в записи, которая распространялась кассетами и перебрасывалась в регионы с поездными бригадами, самолетами, их увозили с собой примчавшиеся в Москву демократы. И там, преодолевая сопротивление теперь уже местных ГКЧП, это выступление выходило в эфир.

Два дня и три ночи в Белом доме работала команда радиолюбителей. Оборудование в Белый дом было доставлено ночью с 19 на 20 августа. Я предложил вести эфир на двух языках, русском и английском. Нужен был блестящий переводчик-синхронист. За ним поехали тоже ночью. Спорили, нужна охрана или достаточно просто машины. Не буду говорить, как организовывалась эта работа в одной из комнат на шестнадцатом этаже. Надо было сделать все, чтобы о событиях в Москве узнал мир. Мы выяснили, что на земле где-то 50 млн. радиолюбителей. Это уникальное сообщество фанатов.

Один эпизод, который меня потряс. Где-то в два часа ночи, во время очередного сеанса, мы услышали ответ: "Борт 60-14 слышит вас. Повторите информацию. Борт 60-14 слышит вас!" Не знаю почему, но в этот момент я едва не заплакал. Я совершенно по-иному увидел работу этих ребят. Только что сообщили, что штурм назначен на три часа ночи, до этого срока оставалось 40 минут. Представляют ли эти ребята, как поступят с ними, когда возьмут Белый дом? Существовали факты, которые приходилось скрывать.

К августу мы уже несколько месяцев осваивали новое помещение на 5-й улице Ямского Поля. Раньше там помещался Уралсибстрой. Не без помощи Ивана Силаева мы вытеснили оттуда строителей. Здание мы выбрали не случайно, оно находилось напротив издательства "Правда". Партия о себе умела заботиться, о своей газете тоже. Все коммуникационные подводки там уже были. Следовало протянуть соответствующие линии на незначительное расстояние - и проще, и дешевле. Да и сам Уралсибстрой считался не бедным министерством и с точки зрения связи о себе позаботился. Строили-то не в Москве, а за Уралом, так что без связи - никак. Реконструкцию здания, неприспособленного к телеэфиру, мы проводили негласно. Политическая обстановка накалялась, и я считал, что будет разумнее, если о наших сверхсрочных работах будет знать как можно меньше людей. Нашей конспирации помогала ещё и вездесущая российская безалаберность. В то время Министерство связи Союза, которое видело свою главную задачу, чтобы перекрыть кислород слишком часто открывавшему рот Минсвязи республики, уже плохо управляло ситуацией. Когда руководство ГКЧП спросило у тов. Кравченко, а он в свою очередь спросил у Минсвязи, могут ли Российское телевидение или радио вести откуда-либо эфир, кроме как из студий, расположенных в "Останкино", им твердо ответили - нет. Нельзя сказать, чтобы кто-то кого-то обманул. Если закрыть глаза на политическое кредо большевиков: незнание не освобождает от ответственности, - то все сказанное было правдой.

О том, что мы готовились, а 19 августа, в 12 часов дня, такая задача перед техническими специалистами Компании была поставлена - обеспечить любой ценой выход в эфир, когда угодно, даже глубокой ночью, - знало не более десяти человек. И сделать это не откуда-нибудь, а с Ямского Поля. Просчитали мы ещё одно упущение заговорщиков. Вне внимания зловещего ока ГКЧП оказалось ленинградское телевидение. Оно было составной частью Гостелерадио, но власть в городе принадлежала демократам. Впопыхах не учли, что Анатолий Собчак может выйти в эфир. На первую программу он не попадет, но до Урала, а это практически почти вся европейская часть, его могут услышать. Мы знали об этом, но не говорили вслух даже в Белом доме. Я боялся утечки информации. И потом, лучше думать о противнике как об умном, нежели упрощать его. О том, как Российское телевидение выходило в эфир в ночь с 20-го на 21-е, а именно в половине первого ночи, как мы миновали все коммуникационные заслоны - это сюжет для большого рассказа. На Гостелерадио об этом знал один человек - Валентин Лазуткин. И до того он выстраивал свои непростые отношения с Леонидом Кравченко, натыкаясь на злое противодействие по любому, самому незначительному вопросу... Открытию Российского телевидения, памятуя малольстивое Российское радио, противился прежде всего сам Горбачев, опять же ориентируясь на информацию, исходящую из недр Гостелерадио. Это развязывало Кравченко руки, делало его поведение особенно непримиримым. В таком контексте поведение Лазуткина было не просто контрастным, оно было мужественным. Лазуткин не афишировал своих отношений с нами, но и не раз предупреждал, что позиция противостояния России для Гостелерадио пагубна. Я не знаю степень его симпатий или антипатий к Ельцину образца 1989-1990 годов, я знаю другое - в ту ночь, когда разъяренный Пуго увидел на телеэкране Анатолия Собчака, дающего оценку перевороту, и буквально восставший Ленинград, протянувший руку демократам Москвы, он потребовал от Лазуткина немедленно отключить канал, прекратить вещание. В ответ Лазуткин заметил, что технически это сделать невозможно. Ленинград осуществляет вещание автономно. Кто-то скажет - невелико мужество. Как знать. В Ленинграде тоже есть специалисты с партийной выучкой. Им можно было позвонить, разыскать, приказать. Лазуткин этого не сделал. И нас Валентин Валентинович, говоря простецким языком, мог "заложить". Горохов - начальник технического центра - тоже знал о наличии нелегального выхода в эфир, но то ли от природной опасливости, а может, под влиянием Лазуткина, смолчал.

Я до последнего момента, из-за суеверия, что все сорвется, никого не предупредил, что через полчаса мы выйдем в эфир. Мне позвонил Лысенко и сказал всего одно слово: "Выходим". А ровно через час позвонили из Свердловска, подчеркиваю - ночного Свердловска, и сказали: "Мы видели вас. Весь Свердловск на улицах. Держитесь!" Эта была получасовая программа о том, что происходило в Москве. Программу вел Юрий Ростов. Мы дали её по часовым орбитам. Я до сих пор не могу понять, как пропустили нас. А ведь в последний момент понадобилось разрешение заместителя министра связи СССР Иванова. Он не стал вдаваться в частности.

- Передача сигнала будет оплачена? - спросил он, непонятно зачем.

- Разумеется, - ответили мы.

- Валяйте.

Как же хорошо, когда ты вдруг понимаешь, что порядочных людей гораздо больше, чем мы думаем и знаем. Но в тот момент было важно, что их неизмеримо больше, чем считало руководство ГКЧП. Кстати, тот же Иванов, когда ему позвонил Лазуткин и пересказал просьбу Пуго куда-то залезть и что-то перекусить, чтобы отключить Ленинград, выругался матерно и затем сказал: "Вот пусть берет кусачки и сам лезет... мать!"

Двадцатого августа, благодаря усилиям прежде всего западных корреспондентов, мир узнал о случившемся более объемно. Телевидение России снимало день и ночь и передавало пленки своим западным коллегам. Радиожурналисты делали то же самое с магнитофонными лентами. Потом, в передачах CNN, на радио "Свобода", Би-би-си, "Немецкой волне" мы узнавали свои материалы.

Итак, шел дождь, мы стояли у окна, разглядывали не кучно блуждающий на площади народ, и ещё раз прикидывали - пойдут они сегодня на Белый дом штурмом или не пойдут. Кажется, Руцкой сказал: "Облачность низкая, очень низкая. Риск для выброски десанта громадный. Они не решатся". Руцкой летчик, говорят, хороший летчик, ему надо верить.

- А народу мало, - сказал Бурбулис. - Как-никак - дождь.

- Они должны этим воспользоваться.

- Нет, при дневном свете они на штурм не решатся, - возразил Полторанин.

В наших рассуждениях была некая наивность штатских, не рискующих говорить военным языком людей. Фраза "при дневном свете они на штурм не решатся" была, конечно же, не военной, хотя смысл тактического плана имела. Они не решатся потому, что устыдятся толпы, свидетельствующих глаз. Они не решатся потому, что, случись штурм днем, людская масса хлынет сюда. Они не решатся потому, что испугаются жертв. Наивная импровизация гражданских интеллигентов. Это если они - хотя бы чуточку мы. А если нет? Штурм ночью увеличивает количество жертв неизмеримо. Я не думаю, что ему будет сопутствовать иллюминация. А в темноте урон очевиднее. Возможно, они надеются, что к ночи толпа рассеется. Они уверены, что людей привело сюда любопытство, зрелище, а не какие-то симпатии к демократии, Ельцину.

Когда ночь с 19-го на 20-е миновала, мы сказали - они упустили свой шанс. Двадцатого маховик событий стал раскручиваться. С часов девяти утра народ стал прибывать к Белому дому. Депутаты, "демороссы"... Радио "Эхо Москвы" разбудило столицу. Скупая информация о событиях стала проникать в глубь России. На этом этапе сопротивление путчистам держалось на двух опорах: Москва и Ленинград. Все понимали - путч своим острием направлен против России, значит, волна гражданского неповиновения должна прокатиться по республике. Надо поднимать Россию. Формально путч подстраивался под 20 августа - день подписания союзного договора. Путч хоронил Союз. После силового демарша, который предприняли путчисты, ни одна из республик не поверила бы ни в какой союзный договор. Из этого следовал малоутешительный вывод: если они одержат победу, весь репрессивный запал обрушится на Россию, ибо иной территории, где они способны употребить власть, территории, которую могут счесть своей, у них нет. Они вершат свое злое дело в Москве, а Москва - территория России. В эти дни путча некоторые специфичные черты Ельцина проявились достаточно рельефно. Я уже говорил о его непосредственности и, я бы сказал, нравственной незамутненности. Фраза, адресованная руководителям республик: "Неужели они не понимают, сломают нас, следующими будут они", - повторялась несколько раз. Он оставался во власти своей порядочности, когда разговаривал по телефону с Назарбаевым, на поддержку которого рассчитывал и поддержки которого не получил. Он оставался во власти своей порядочности, когда звонил Кравчуку. Я присутствовал при этом разговоре. Он убеждал, что руководство ГКЧП, которое только что вылетело в Форос, необходимо арестовать, так как они государственные преступники. Чувствовалось, что Кравчук юлит, ссылается на отсутствие информации, на непростоту собственного положения, на невеликую его, Кравчука, власть, что все это делать должно правительство... Помню, как Ельцин взорвался:

- Леонид Макарович. Я вам даю эту информацию. Они - государственные преступники, они самозванцы, отстранили от власти законного Президента!

Чувствуя, что Кравчук упирается, Ельцин отступает:

- Ну хорошо, не можете арестовать, дайте команду, чтобы их самолет посадили в Симферополе, а не на военный аэродром. Следом вылетает наш самолет. На его борту премьер и вице-президент. Путчисты не должны попасть к Горбачеву первыми. Мы не знаем, что задумывают эти преступники.

Кравчук опять что-то объясняет. Делает это витиевато: он постарается... Так и заканчивается этот разговор. Ельцин кладет трубку. Возбуждение не проходит.

- Пообещал, - говорит Ельцин. Сокрушается, качает головой, выдавая свое неверие в обещание Кравчука. Угадывает на наших лицах сомнение, говорит уже более твердо:

- Должен помочь.

Кравчук не сказал ни да, ни нет. В том же духе он и поступил. Он не посадил самолет с руководством ГКЧП в Симферополе и не дал нам необходимые два часа разрыва; от Симферополя до Фороса дорога занимает чуть больше полутора часов, и тот, и другой самолет приземлились на военном аэродроме. Один раньше, другой, с Силаевым и Руцким, позже. Леонид Макарович принял компромиссное решение. В тот момент он ещё не решил, чья победа его устраивает больше.

Назарбаев все знал. Он располагал полным объемом информации. В его кабинете стоял телевизор, к которому были подведены каналы международной связи и где давались материалы всех зарубежных агентств, аккредитованных в Москве. И в момент, когда он говорил по телефону с Янаевым и тот давал ему гарантии о невведении чрезвычайного положения в республике, и на вопрос "Как в Москве?" услышал успокоительные слова Янаева: "В Москве - нормально. В целом страна поддерживает действия ГКЧП, и никакой необходимости использовать армию нет"... В этот самый момент на экране назарбаевского телевизора по улицам Москвы шли танки, и окруженный Белый дом, и толпы народу вокруг него строили баррикады. Все это Назарбаев видел, не отлучаясь из собственного кабинета. Потом газеты напишут, что Назарбаев не поддался эмоциям и поступил как мудрый политик. Все доселе жили в страхе перед Центром, и необходимо было время, чтобы все взвесить и не поставить под удар Казахстан. По этому поводу Назарбаев собирал даже Совет старейшин, совет аксакалов - наиболее удачная форма по выработке коллективного решения: надо ли поддержать демократическое руководство России или делать этого не следует. Ночь на 21 августа была самой тревожной. Опять зарядил дождь. Он шел и днем, и ночью. И людской пояс вокруг Белого дома, прикрытый по преимуществу зонтами, имел вид сумрачного ожидания. Работали полевые кухни, в тупике, прямо напротив балкона, дежурили машины "скорой помощи". Мы получили информацию, что днем, 20 августа, по всем больницам была дана команда - максимально освободить площади и на ночное время усилить медперсонал. Руководство Москвы, и Попов, и Лужков, не признав законности ГКЧП, создали для путчистов чрезвычайную сложность. Практически Моссовет стал как бы вторым фронтом, откуда инициировались практические действия по организовыванию акций гражданского неповиновения.

А народ все прибывал. Кажется, днем 20-го я поднялся на 11-й этаж. В незначительном отдалении от Белого дома расположен стадион. Я видел, как на теннисных кортах играют четыре спортсмена. От Белого дома до них было не более трехсот метров. Тут решалась судьба России, судьба свободы, там четыре российских гражданина, загорелые и ухоженные, представляющие, скорее всего, так называемое третье сословие, а может, я не прав, обменивались репликами, смачно "крякали" при удачной подаче и смеялись. Взбудораженную, уставшую от нервного напряжения толпу, которая вошла в историю как группа особого социального предназначения - защитники Белого дома - и этих четверых, в кроссовках "ADIDAS", безупречно одетых и ухоженных, разделяло всего триста метров. Я часто выходил из Белого дома и с удивлением замечал, что в высотке на площади Восстания продают пиво и в колбасный отдел завезли свиные копченые головы и за ними очередь. На Садовом кольце, напротив ресторана "Арбат", продают билеты на сеанс заезжего экстрасенса. Это даже не один микрорайон, это один пятачок - Белый дом, набережная, зоопарк, стадион, начало Нового Арбата, ресторан "Арбат". Россия многолика. И края российские за тридевять земель. И не доскачешь, и не доедешь, не долетишь. И расстояния от души до души одолеть единым махом невозможно. Потом будет написано - поднялась вся Москва. Неправда, не поднялась.

Двадцатого утром, а накануне эта идея обсуждалась, группа в составе: Иван Силаев, Руслан Хасбулатов, Александр Руцкой, - выехала в Кремль, на встречу с Лукьяновым. Вообще в той августовской ситуации коллективность разума и действий, мобилизованных опасностью, проявилась с редкой значительностью. Мы ещё долго будем вспоминать, как мы были едины в те дни, как расположены друг к другу. Хасбулатов был инициатором этой встречи. Просчитывались несколько вариантов будущего. Путчисты возьмут верх российский Президент, парламент, правительство не перестанут существовать, их положение усложнится. До какой степени? Авантюризм заговорщиков очевиден, они долго не продержатся. Значит, должна быть тактика действий на все случаи. Необходимо "расколоть" заговорщиков. Если Лукьянов не в составе ГКЧП, по крайней мере формально, почему не сыграть на его тщеславии, на его преданности Президенту? И если Ельцин своими действиями символизирует непреклонность, значит, за ним кто-то и что-то стоит. Встреча с Лукьяновым во вред быть не может. Если даже она ничего не изменит, она даст определенную информацию либо ответит на вопрос: Лукьянов с заговорщиками или в скрытой оппозиции к ним. Принципиальной в этом случае была неизменность позиции Ельцина. Какие бы варианты по контактам, переговорам ни возникали, все должно делаться от имени Президента России, но без его участия. Ельцин должен оставаться в Белом доме. Ельцин - лидер сопротивления, и надо исключить любую возможность ареста либо устранения его. Переговоры состоялись, о них написано их участником Русланом Хасбулатовым. Я спросил Силаева после переговоров:

- Ну как?

- Все врет, - сказал Силаев, имея в виду Лукьянова. - Хитрая лиса, я ему не верю. Говорит, что мы заявили ультиматум, а нужен компромисс. А как ещё говорить с преступниками?

Сейчас кое-кто пытается упрекнуть Хасбулатова в его приверженности к идее переговоров. Ссылаются на телефонные разговоры, которое якобы были между Янаевым и Хасбулатовым. Не вдаваясь в суть, были такие разговоры или нет и как при этом собеседники называли друг друга, по имени или по имени и отчеству (кстати, Янаев с Хасбулатовым знают друг друга более 25 лет), замечу, что путч в истории социалистического государства имел место впервые и какой-либо отрепетированной реакции вызвать не мог. Надо было прорвать замкнутое пространство, каковым оказался блокированный Белый дом.

Переговоры были одним из вариантов такого прорыва. Возможно, Хасбулатов, настаивая на переговорах, преследовал и другую цель - дать понять, что в российском руководстве не все столь категоричны, как Президент. И на будущее оставлял себе запасной ход. Мне думается, такое предположение может быть, по стилю оно в духе Хасбулатова. И тем не менее скорее нет, нежели да. К этому времени Хасбулатов уже потерпел поражение на съезде, выдвигая свою кандидатуру на пост Председателя Верховного Совета. И его шансы при столь скрытой политической игре оказались бы очень невысокими. Не следует забывать, что против Хасбулатова на съезде боролись правые, и они же, правые, провели переворот.

Глава XIV

БУНТ В СВИТЕ КОРОЛЯ

ЕСЛИ ЗАГЛЯНУТЬ ЗА КУЛИСЫ

26 марта 1993 года Собрался IX внеочередной съезд народных депутатов.

Ситуацию можно трактовать по-разному. Немедленный созыв съезда спровоцировал Президент, сделав это сознательно. Президенту ничего не остается, кроме как играть на обострение. VIII съезд не дал Президенту референдума. Силы на исходе. Противоборство властей загоняет Президента в тупик. Президент использует факт своей возросшей популярности и намерен перейти в атаку. Возросший рейтинг Президента в момент VIII съезда, по сути, ткань сочувственная. Симпатии, как правило, на стороне оскорбленного, униженного. Такова логика толпы.

Законы борьбы имеют иной смысловой рисунок. Сочувствуют поверженному, а идут за сильным. IX съезд в свой первый день отклонил идею импичмента Президенту и отказался рассматривать этот вопрос на съезде. 467 депутатов проголосовало "за", однако положенных 517 голосов эта идея не получила. И все же вопрос возник повторно. В неприемлемо изменившейся ситуации виноват отчасти сам Президент. Заключение Конституционного суда должно было, по замыслу четверки, противостоящей Президенту: Хасбулатов, Руцкой, Зорькин, Степанков, - выполнить роль детонатора. Суд заседал целую ночь, чтобы подтвердить прозорливость преждевременного заявления Зорькина о попытке государственного переворота. И хотя заключение Конституционного суда было не столь агрессивным, в целом оно подтверждало неконституционность ряда положений предстоящего указа Президента, на который он, как на якобы существующий, ссылался в своем обращении. Самих указов об особом положении никто не видел.

Сессия Верховного Совета, обсуждающая обращение Президента, была преисполнена ярости. Зорькин, заявивший, что Конституционный суд по своей собственной инициативе (факт в практике столь высокого учреждения невероятный) принял дело к рассмотрению на предмет выявления президентского замысла произвести государственный переворот, спровоцировал этот конфликт. Всякий здравый человек отдавал себе отчет, что это нелепость. И опять газеты запестрели ядовитыми репликами: "Президента подловили, использовали". Непродуманность шага Президента, на мой взгляд, в другом. В экстремальных ситуациях крайне трудно держать паузу, когда окружение Президента ежечасно напоминает ему о поруганиях, которым он подвергся на VIII съезде.

Каждый следующий съезд становился зрелищем не только удручающим, но и жутковатым: масштаб озлобления, ораторской неуважительности к Ельцину, нестерпимое желание оскорбить, унизить общенародно избранного президента вряд ли имеет схожий пример в какой-либо стране. И во всей этой ругательности, несдержанности, грубости видишь нечто похожее на удаль многоликого хама. Нелегок крест лидера нации. Мы помним, как унижал Горбачева партийный съезд. Стерпеть подобное непросто. Тем более что оппозиция делала расчет на чувствительность Ельцина, она подталкивала Президента к срыву.

Нынче много говорится о несовершенном окружении Президента. С этим утверждением трудно спорить. Однако, замечу, в истории любой страны не было Президента, окружение которого считалось бы удачным, тем более когда эту оценку делают либо противники, либо сторонники, не оказавшиеся в числе президентского окружения. С противниками все ясно, им противопоказано думать иначе.

Накал политических страстей достигает максимальной отметки. Все ждали обращения Президента к народу, понимали, что в этой ситуации у него нет другого выхода. Каждый президентский Консультативный совет, на заседаниях которого мне приходилось присутствовать, заканчивался одним и тем же призывом: "Борис Николаевич, вам надо выступить по телевидению..." Советовали разное: "успокоить народ", "познакомить с программой экономических реформ", "проявить твердость". Этот Консультативный совет призвал Ельцина к шагам решительным: Президент должен проявить характер, показать всем, что он Президент. Консультативный совет, обновленный в сторону ещё большей радикальности взглядов, рекомендовал решительность. Характерно заявление Костикова (пресс-секретаря Ельцина), сделанное 16 марта, в день заседания Консультативного совета:

- Я увидел разбуженного Президента, отрешившегося наконец от благостной созерцательности, отца нации, вновь нацеленного на действия решительные, как и в августе 1991 года.

На том памятном совете все убеждали Президента, что на VIII съезде он не проиграл, а выиграл. Кстати, такое суждение отчасти спорно, но вполне правомерно. Рейтинг Президента после съезда возрос. Хотя немаловажно учесть - с определенного момента его рейтинг имел иное наполнение. Поначалу это был образ бунтаря, неуемного, несогласного, способного подняться в одиночку против Политбюро, Горбачева; затем - лидера, олицетворяющего решительные действия (август 1991 г.)... Все телеэкраны мира, газетные полосы и обложки книг обошел снимок - Ельцин читает свой очередной указ, поднявшись на танк. В тот момент в толпе кто-то зло пошутил:

- Один уже выступал, стоя на броневике. 80 лет расхлебать не можем... - Помолчал и с сожалением добавил: - Плохая примета.

Но вернемся к съездовским баталиям. Будем честны, начиная с VI съезда для Ельцина депутатский корпус фактически был потерян. Наблюдая публичные поругания Президента на всех последующих съездах, зритель - а депутаты маниакально требовали многочасовых трансляций - начинал жалеть Президента и сочувствовать ему. И, что немаловажно, наливаться антидепутатской яростью. IX съезд превзошел все предыдущие по своей политической распущенности. Народу не понравились ожесточенность депутатов, злорадное ликование по поводу возможной расправы над Президентом, объявления ему импичмента. Все верно, наш народ непредсказуем: возрастающий рейтинг президентской популярности на фоне безумствующего съезда есть грань этой загадочной непредсказуемости. И все-таки реакция общества на съезд есть состояние более чувственное, нежели момент веры в возможности и способности главы государства. А чувства - субстанция переменчивая. Наблюдая лихорадочную деятельность мозгового штаба в преддверии референдума, я понимал, что команда Президента этих изменений в настроении сторонников Ельцина не уловила.

Но съезды открываются, проходят и заканчиваются, оставляя позади предчувствия, предположения, накал страстей. Каждая из противостоящих сторон случившееся на двух съездах, VIII и IX, записала в свой актив. Коммунисты на VIII и тем более на IX съезде усилили свои позиции. Этому в немалой степени способствовали два правовых акта, заявленные примерно в это время. Утверждение Министерством юстиции Устава запрещенного недавним президентским указом Фронта национального спасения. Действо, по сути, рядовое, но в условиях политической вакханалии вдохновившее реакционные силы в России. Интересно, что регистрация Устава Фронта случилась сразу же после отставки министра юстиции Федорова. В свое время Федоров был активным членом Межрегиональной депутатской группы, автором, по сути, единственного и самого прогрессивного закона, принятого союзным парламентом, - Закона о печати. На VIII съезде Федоров выступает с обескураживающим заявлением о неконституционности законодательных актов, принятых съездом и парламентом. Он единственный из министров, воздержался при голосовании, когда правительственный кабинет практически единогласно поддержал Президента.

Цепь нестандартных поступков министра юстиции имеет свою историю. Когда правительство Гайдара в качестве демарша на съезде приняло решение полностью уйти в отставку, тем самым поставив съезд перед фактом зияющей пустоты, Николай Федоров в отставку подать отказался. Но не будем завышать демократичность взглядов бывшего министра, тем более что его поступок мне не представляется бунтом принципов. Федоров, по сути, провалил судебную реформу, в которой общество нуждалось крайне. Человек, страстно желающий остаться на виду, был уязвлен той дистанцией, которую по отношению к нему, историческому единомышленнику, выбрал Президент. Возможно, профессиональная значимость министра юстиции Президенту представлялась меньшей, нежели неотступная помощь Шахрая, Федотова, Макарова. Поговаривают и о другой причине отставки. Федоров не без умысла при голосовании дистанцировался от Президента. На предстоящих выборах президента Чувашии он намерен выставить свою кандидатуру. В этом смысле продемонстрировать свою неангажированность крайне важно. Но факт остается фактом. Сразу после отставки Федорова Устав Фронта национального спасения - организации крайне радикального толка, не исключающей из арсенала средств борьбы и вооруженного сопротивления конституционной власти (естественно, ничего подобного в Уставе организации, конечно же, нет - другое дело на устах), был утвержден.

Вопрос, что происходит с вице-президентом, задают всюду. И на VIII, и на IX съездах Руцкой заявил о своей особой позиции. Было похоже, что съезд нащупал в окружении Президента уязвимое место и с редкой настойчивостью начиная с VII съезда заставлял подниматься на трибуну вице-президента и секретаря Совета безопасности Юрия Скокова, требуя от них фактического отречения от президентской команды, разрыва с ней. Обвинения в том, что Руцкой и Скоков предали Президента, тиражировались демократической прессой с чувством зловещего восторга.

Еще одним невероятным зигзагом политической жизни, оставшимся незамеченным, оказался факт публикации в газете "День" - органе "духовной оппозиции" - статьи вице-премьера Хижи, приглашенного в свое время в состав правительства Ельциным. Это была первая операция на теле гайдаровского кабинета. Тогда его состав был дополнен Черномырдиным, Хижой, а чуть ранее Шумейко - людьми других взглядов со значимым практическим опытом работы.

В мировой истории нет случая, когда бы вице-президент публично выступил против линии президента. Свое несогласие вице-президент материализует в немедленной собственной отставке, освобождаясь тем самым от моральных обязательств перед президентом. Он избирался в паре с ним, он шел под его парусом, разумеется, кое-что добавлял президенту на выборах, но выигрывал, конечно же, за счет авторитета будущего президента. Наши выводы, возможно, не будут безошибочны. Им положено соответствовать тому моменту, который как бы итожил некий временной пласт, недолгий в своей продолжительности, но крайне насыщенный политическими страстями и переживаниями.

Ельцин выбрал Руцкого сам, в какой-то момент отрешившись от советов (кандидатуры были совсем другие) и предостережений. В случае с Руцким Ельцин ещё раз подтвердил свою непредсказуемость, как человек, принимающий целый ряд сверхзначимых решений наедине с собой, доверяя лишь собственной интуиции. Самое непостижимое и опасное для Ельцина (а в истории с вице-президентом это проявилось крайне отчетливо) - человека выбирал Ельцин, а отношения между Президентом и вице-президентом стали выстраивать другие. Избрав вице-президента, Ельцин давал понять - это все, что он мог сделать для полковника авиации Александра Руцкого. Остальное дело самого Руцкого и его, Ельцина, помощников. И с правительством Гайдара случилось нечто подобное. Ельцин назвал себя главой правительства, опять же приняв это решение в последний момент, наедине с собой. А руководить правительством, выстраивать отношения внутри правительства и вокруг него было доверено другим лицам. Это не случайность, это стиль. Президент принимает решения, он как бы освещает их своим именем, а дальше в процесс включаются люди, порой неизвестные даже самому Президенту, но вершащие действо от его имени. Это чисто обкомовская психология человека, осуществляющего общее руководство. И там, в обкоме, в ЦК, это было оправдано. Существовал могучий, отлаженный аппарат, который держал в своих руках всю полноту власти, когда непослушание каралось жестоко, свита всегда патронировала идею короля. Сейчас, в отсутствие ярких и толковых людей на скамейке запасных, в атмосфере полной разлаженности механизма народного хозяйства, отношений Центра и субъектов федерации, момент личного участия в воплощении идеи громаден. В хаосе цементирующей силой является не суммарная власть, её, как оказалось, нет, а масштаб персональной ответственности, помноженной на личностный авторитет. Много партий, много фракций, все что-то решают, с кем-то борются. Общество перегружено словесными низвержениями, заверениями, угрозами, программами. Трудное время. Слова политических лидеров обесценились. Это уже было: словесная жизнь переходит в словесную смерть, так и не коснувшись жизни материальной, а жизнь дел - в другом мире. Они, эти дела, вне досягаемости власти. И слова, которые произносит власть, - это озвученная жизнь самой власти, и никакого другого значения эти слова не имеют.

Итак, два совершенно разных в окружении президента человека оказались в схожем положении: Руцкой и Скоков. Они и между собой не очень ладили, претендуя каждый на свое властное пространство. Но беда, как известно, объединяет. На двух съездах подряд их объединила депутатская предрасположенность. У них с депутатами, как казалось последним, была одна группа крови. Их объединение можно назвать условным. И того, и другого пытались использовать силы, бескомпромиссно враждующие с Президентом. Всякое отсечение не плюсует, а вычитает, что ослабляет команду. Скверно, когда уходят не худшие, тем более что их некем заменить. Не новость запасных игроков в команде Президента недостает. И в этом смысле пополнение президентской команды за счет демократов крайне радикальных воззрений - шаг вынужденный. Им нечего терять, они оказались заложниками радикального романтизма. Они все в неладах с консервативной практикой нашего Отечества. Отставка Гайдара, которым они гордились, в которого верили и который как никто иной понимал, как ненадежна опора на крайних радикалов, - не потому, что они неверны, а потому, что за их плечами нет авторитета прежнего дела, - поставила всех их на край политической пропасти. В той, прошлой жизни они, по существу, были никем. И вместе с ними в его, гайдаровский, стан не придут промышленники и стреноженная колхозами деревня тоже не придет. Он, Гайдар, для неё слишком элитно-западный, чужой. Умный, но чужой. И команда его преступно молодая, тоже чужая. Да и сама команда смотрела на склонных к истерике леводемократов с грустной всепонимающей иронией, как на некую службу, ответственную за звук и шум. Их сочувствие малоэффективно в силу перманентного убывания их собственных рядов.

Растеряв все силы в толпе, демократы собрались вокруг осажденного Ельцина и рухнувшего Гайдара. У Гайдара все впереди. Его класс, социальный слой, которому он нужен позарез, ещё не народился.

Иное - Руцкой и Скоков. И тот, и другой были чужды команде Гайдара. У дружбы, как и у неприязни, всегда своя история.

Свои отношения с Руцким Ельцин, сам того не подозревая, передоверил Бурбулису, Гайдару и отчасти Полторанину. Последний в этом раскладе стоял особняком, не очень доверяя Гайдару и его команде. За глаза называл их "шпаной", чувствовал оторванность команды от реальной жизни и злился на доверчивость и даже влюбленность Президента в этих умненьких мальчиков. Президент же считал всю группу молодых реформаторов своим открытием. И он был прав, он отдал им самое дорогое, чем располагал, - свой авторитет. Он "прикрыл" их. Дал им войти в реку и, что естественно, оказался во власти своей доверчивости. Они плыли, их сносило течением, по мере их движения река расширялась, увеличивалась в размерах, а берег которого они так желали достичь, не приближался. Стихия российской действительности, кстати и западной, оказалась неизмеримо менее познанной, чем об этом Президенту докладывали Гайдар, Чубайс, Бурбулис, Нечаев и даже Козырев. Там, где по их расчетам предполагался берег, не оказалось даже середины реки. Простота Руцкого, открытость в чем-то схожи, по крайней мере внешне, с простотой Полторанина. Я почти был уверен, что Полторанин будет противиться оттеснению Руцкого, но я ошибался. Как журналисту, Полторанину Руцкой нравился. Колоритен, гусарист, смачно рассказывает анекдоты, смачно и лихо матерится - короче, персонаж. И если Бурбулис отваживал, теснил Руцкого, то Полторанин, оказавшись в вице-премьерском кресле, встал как бы боком к тому и другому. Странно, но чрезмерное усиление одного из них, при всей разнице натур, могло дать один и тот же отрицательный результат.

ДЕМАРШ РУЦКОГО

Эффект Руцкого в факторе внезапности. Она, эта внезапность, и породила проблемы. Решение, которое принял Президент, оказалось и скрытым и неожиданным. Ночь не спал, а затем объявил - Руцкой. И разом рухнули надежды сразу нескольких человек, видевших себя в должности вице-президента рядом с Борисом Ельциным. Речь идет не о тех, кто предложил себя на этот пост. Речь о других, кто этого не сделал, однако в душе, мысленно, к этой роли был готов, полагая, что имеет право на расположение Ельцина.

Если вспомнить конец 1991 года, уже без Силаева, но ещё без Гайдара, случился разговор, после которого Полторанин поверил в свое премьерство. Ельцин, намекая на эту возможность, конечно же, говорил серьезно положение, по сути, было безвыходным. Полторанин в роли премьера в тот момент - факт более парадоксальный, нежели несколькими месяцами ранее он же в роли вице-президента. Вполне возможно предположить, что два скрытых, похожих и не воплотившихся желания Геннадия Бурбулиса и Михаила Полторанина объединили их в противодействии Руцкому. Думал ли Ельцин о Полторанине как о вице-президенте? Почти уверен - думал. Из всего ельцинского окружения именно Полторанин мог составить с Ельциным сильный политический дуэт. Что помешало? Предчувствие Ельцина, понимание непростоты полторанинской натуры, его неуживчивости в любой команде, неотступной претензии на особую роль? Это не так просто - под внешним скоморошеством, которым балуется Михаил Никифорович, природным юмором усмотреть и резкость суждений, радикализм и нетерпимость. Умен, строптив, такого в узде не удержать - может и "понести".

Итак, не Бурбулис, не Полторанин, не Попов, а Руцкой. Результат неудачного президентского выбора перед нашими глазами.

За две недели до референдума вице-президент заявляет о невозможности своего примирения с Борисом Ельциным. В нероссийской истории, где президентство не новость, факт невозможный. На IX съезде своим выступлением, взвинченным и агрессивным, Руцкой категорически порывает с демократическим движением, Президентом, исключив при этом возможность своей вынужденной или насильственной отставки. Таким образом, вопрос, поставленный Ельциным перед избирателями: доверяют ли они Президенту и вице-президенту, о чем он заявил в своем обращении 20 марта, после демарша Руцкого, перестал существовать. В окончательной редакции вопрос о доверии касался уже только Ельцина. Эту коррекцию вопроса сделал сам Президент. Говорить о разрыве Руцкого с демократическим движением не очень правомерно, так как он сам никогда не был близок ни к "Дем. России", ни к Движению демократических реформ. Избрав центристскую стезю в чисто риторическом плане, он превратился в "зонтик", политическую рекламу "Гражданского союза". Это было удобно "Гражданскому союзу" - таким образом они выделялись среди других политических движений, получали свое высокономенклатурное знамя с портретом вице-президента. Поначалу они полагали, что Руцкой и есть тот коридор к Президенту, которым они, конечно же, воспользуются. Хитрый и осторожный Вольский отдавал предпочтение скрытому маневру. Однако надежды не оправдались. Сторож у дверей президентской власти оказался без ключей, а значит, зайти к Президенту, образно говоря, через вице-президентские покои не удалось. Вице-президент несколько завысил градус своего влияния на Ельцина, и, что совсем удручало, запасных ключей от президентских апартаментов у Руцкого нет - ни от главного входа, ни даже от входа со двора. Но это все стало понятным много позже.

Перед "Гражданским союзом" в полный рост встал вопрос - значим ли вице-президент, не имеющий влияния на Президента? Они полагали, что у них в руках знамя со всеми атрибутами, а оказалось, не поймешь что: то ли древко потеряно, то ли украли стяг. Разумеется, такой расклад сил случился не по вине Руцкого, точнее, не только по его вине. В драматические дни перед референдумом... (Написал и задумался - лексика становится одинаковой. Каждый прожитый день теряет свою обычность, неспешность, простоту. Если он прожит, то обязательно как драматический или трагический. Поодиночке и хором создаем образ страха. Слова "гражданская война", "кровопролитие", "с оружием в руках" становятся общим местом. Не заметили, кто начал. А теперь уже привыкли, сжились. Это ужасно, когда не сопротивляется душа.)

Так вот, накануне референдума Руцкой, как оторвавшийся от звезды метеорит, уже совершал полет по своей орбите. Сразу после нашумевшего часового заявления на заседании парламента, полностью посвященного коррупции в высших эшелонах исполнительной власти, я имел с ним откровенный разговор.

Я не выговаривал ему, может быть, потому, что лучше, чем кто-либо, понимал непростоту его отношений с Президентом. Отчаяние Руцкого - это отчаяние отступника, человека эмоционально невыверенного, который по настроению рванул из мира, ему опостылевшего, однако ничего, кроме этого мира, не знал. Некая сила его возвращает назад. Он куражится, упирается, но идет, прельщенный бальными одеждами и золотыми галунами. Он и здесь на пределе и, мучимый своей ненужностью, готов на союз с кем угодно. Он знамя коммунистов, которых ещё недавно предавал проклятию. Он знамя ура-патриотов. Он выкрикивает их лозунги. Он гонит от себя мысль, что его используют, что он карта в игре. "Пусть так, - думает он, - лишь бы уцелеть, лишь бы зацепиться за трон, овладеть державной властью! И тогда он всем покажет!" Наивный человек, полагающий, что, ухватившись за стремя несущегося коня, он непременно окажется в седле.

Я думаю, афганский плен, пережитый Руцким (его самолет был сбит, а сам он захвачен моджахедами), да и вся война изуродовали его психику. Комплекс насилия, а рядом с ним комплекс мстительности. Потребуется длительная адаптация участников афганской войны в гражданском обществе, чтобы изжить этот недуг. И не рассматривать любое дело как очередную боевую операцию - выявить, окружить, уничтожить.

Неоднозначно отнеслись общественные силы к его обвинительной, порывающей с Президентом раз и навсегда речи. Подзуживающие потирали руки: "Молодец, сумел заложить фугас в самое надежное место - под мост!" Демократы не стали заниматься анализом, определили поведение Руцкого как предательство, перестали его замечать. Добродушная аттестация Руцкого, гулявшая по миру ранее, соединявшая в щедринском варианте и гусарство, и армейскую прямолинейность, и нешибкую просвещенность, утратила свою смешливую безобидность. Но это все началось не сразу, а после обширных статей Руцкого, которые тот сочинял, лежа в госпитале, начитавшись Бердяева, Ильина и Столыпина. Руцкой громил экономическую модель Гайдара, в которой ему, вице-президенту места не оказалось. Руцкой, не пожелавший мириться с конституционной нормой, по которой вице-президент выполняет поручения президента, чем и исчерпывается поле его деятельности, стал сам придумывать себе роль. Поручения имели разовый характер и "второго человека в государстве", а именно этот образ окружение вице-президента ему внушало, удовлетворить не могли. Поток статей, многословных, злых, удивительно похожих друг на друга, был расплатой Руцкого за невовлеченность его в процесс. Усилиями Бурбулиса, да и самого Гайдара, его сотоварищей (среди них наиболее активны: Чубайс Козырев, Нечаев, Шохин, Салтыков, Хлыстун, руководитель аппарата Головков) вице-президент был нейтрализован, изъят из повседневного общения с Президентом. Однако не следует забывать: неучтенная либо неиспользованная энергия не пропадает, она находит иной путь для своего проявления. Российская непредсказуемость подтвердилась ещё раз. Вице-президент против Президента. Две несвойственные для российской политической истории должности вместо согласия породили столкновения. Вокруг Руцкого стала оседать гремучая смесь из числа "обиженных властью" и не оставивших своих претензий на эту власть. Сторонники изоляции вице-президента оказались плохими психологами. Они не учли, что порядочность - понятие из мира принципов, а не психоанализа. Они полагали, что крылатое, отливающее бронзой изречение Руцкого о чести русского офицера и есть мерило всех его поступков. Уязвленное самолюбие проснется, и Руцкой немедленно подаст в отставку. Но честь русского офицера избрала нестандартное продолжение политической игры. Руцкой в отставку не подал. Хотя, с точки зрения государственной перспективы, для человека одаренного подобный шаг естествен. Он немедленно становится знаменем оппозиции, кандидатом № 1 на политический престол. Руцкой в политике человек случайный (о чем он сам говорил не раз), легко внушаемый, обязанный по должности говорить много и на разные темы, что особенно бросается в глаза на фоне немногословного Президента. Милый колорит, матерщина в узком кругу очень скоро наскучили, и стало ясно, что без посторонней придуманности Руцкой колеса не изобретет и своего лидерства, опираясь на личные качества, не докажет. Политический расклад к моменту вице-президентского бунта получился иным. Мы уже говорили, что центристы на съезде оказались малоэффективной силой, их переиграли не демократы, на которых они зловеще оглядывались, а коммунисты, вместе с которыми они подспудно подпирали оппозиционное крыло. Этот итог не столько для съездовских центристов, сколько для партии Руцкого можно считать удручающим. Монстр, каковым считалась РКП, восстал из пепла. И тотчас партия Руцкого, а также сам Руцкой уменьшились в своей значимости прямо пропорционально успеху коммунистов на съезде. В те дни у меня случился разговор с первым заместителем Председателя Верховного Совета Юрием Ворониным. Дело как бы считалось решенным, и Воронин не очень скрывал главную идею замысла. То, что референдум окончится либо значительным, либо полным поражением Ельцина, Юрий Михайлович не сомневался или делал вид, что не сомневается. Справедливости ради следует признать - он, как и Хасбулатов, был противником самой идеи референдума скорее из меркантильных соображений - отставка Филатова, освободившего пост первого заместителя спикера, открывала путь Воронину. Референдум, в случае активного голосования по 4-му вопросу о доверии депутатскому корпусу (а голосование не могло быть положительным), делал Воронина "калифом на час". Выборы в этом случае намечались на осень 1993 года. Далее схема действий выстраивалась сама собой. Потерпев поражение на референдуме, Ельцин уходит (он же обещал в случае, если народ скажет "нет", заявить о своей отставке). Объявляется дата выборов. Обязанности президента возлагаются на Руцкого. Я собирался было возразить - уж больно модель микропереворота показалась благостной. Один уходит, сдержав свое слово, другой приходит с клятвенной верностью кодексу офицерской чести. Но Воронин, употребив свое любимое выражение: "Минуточку!" - останавливает меня. Собирается съезд и принимает немедленные поправки к Конституции, лишающие президента прав на власть исполнительную. И, чуть подхихикивая, скрывая улыбку на своем лисьем лице, Воронин в чисто доверительном тоне, надеясь на мое понимание, уточняет:

- Руцкой во главе исполнительной власти?! Вы представляете, что он натворит? Упаси Бог, мы же трезвые люди. Пусть вручает верительные грамоты, если очень хочет, подписывает наши законы и открывает станции метро. Пусть произносит речи по этому поводу. И будет все очень даже хорошо. На выборах он выставит свою кандидатуру, и мы поддержим его. Симпатичный, веселый, герой Афганистана, что нам ещё нужно?!

- А правительство?..

- Минуточку, - вновь урезонивает меня Воронин. - Там должны быть люди умеющие. Есть народ, есть. Черномырдина мы, конечно, попросим - не устоял, дал слабину. Правительство мы во всех случаях заменим. Поддержат Президента, не поддержат... По первому вопросу это уже не играет никакой роли. Да и по предложенной съездом формуле у Ельцина нет шансов.

- Вы же понимаете, - пробую я возразить Воронину, - что формула голосования по первому и второму вопросу - антизаконна.

- Это как посмотреть. Но если даже Конституционный суд признает, что подсчет голосов надо вести от количества участвующих в голосовании, все равно второй вопрос (об экономической политике) для Президента мертвый. Он большинства не соберет. А это значит, что съезд имеет все основания отправить правительство в отставку в полном составе. Мы получаем чистый результат: с этой минуты правительство и парламент - едины.

- Но вы же сказали о выборах. Значит, единство сохраняется до осени?

- А зачем тогда выборы депутатов? - искренне удивился Воронин. Когда Никсон подал в отставку, разве Конгресс переизбирался? Зачем?!! Съезд принимает решение, что вице-президент исполняет обязанности президента до очередных выборов. Кстати, через полтора года он себя в президенты выдвигать не будет. Все же поймут, что такое герой Афганистана.

Юрий Михайлович Воронин - бывший зав. отделом пропаганды обкома КПСС, бывший секретарь обкома КПСС, бывший зам. премьера Татарии, председатель Госплана республики, бывший член фракции "Коммунисты России", председатель комиссии Верховного Совета по бюджету, затем зам. Председателя Верховного Совета - как результат политических торгов после IV съезда. Тогда демократы согласились поддержать Хасбулатова, а коммунисты - отказаться от Бабурина. Так появились среди заместителей председателя, с одной стороны, Филатов он представлял демократов, с другой - Воронин и Яров, сдержанный центрист, умеющий оставаться в тени. Но Ленинград есть Ленинград, сказалась петербургская интеллигентность, Яров долго колебался - к кому пристать? К высокому начальству, которым и был Хасбулатов, но уж больно непредсказуем, груб и жесток. Служил верно, но душа страдала. Интеллигентный Филатов выглядел отзывчивее. Хасбулатов, почувствовав раздвоенность Ярова, утратил к нему интерес. До сих пор непонятно, как Яров оказался в правительстве. Существуют две легенды. Одну подтверждает сам Яров. Дескать, он стал неугоден Хасбулатову. Хасбулатов желал рабского верноподданничества, а он, Яров, к этому не способен. Да и предать Филатова, а от него Хасбулатов требовал их публичного разрыва, он не смог. А тут все сложилось как нельзя лучше. Вмешался Президент и предложил ему пост в правительстве. Для приличия Яров поломался, дескать, он ни на что не претендует и готов оставаться заместителем Председателя Верховного Совета, если он нужен Верховному Совету. Хасбулатов с готовностью поддержал вторую версию. Действительно, Президент к нему обратился и попросил откомандировать Ярова в правительство, а ответ на что Хасбулатов ответил уклончиво - надо подумать, Шумейко забрали - лучшие кадры отдаем. Однако разговор этим не окончился. Хасбулатов выдвинул условие - заберите Филатова. Президент разыграл недоумение. Это ещё был период, когда, как исключение, случались и нормальные телефонные разговоры между Президентом и главой представительной власти. Как рассказывал сам Хасбулатов, Ельцин даже участливо спросил: "Неужто так разладились отношения, чтобы спешить?"