Стрелки

- Проси его, проси! - загромыхало с крыши. - Не так просишь!

- Не возьмет, - с тоской пробормотал кудрявый Ринкус. - Я бы тоже не взял.

- Еще раз! - рявкнул рупор.

Девушка с явным облегчением отскочила от коня и вдруг споткнулась, наклонившись, стащила с ноги туфлю и, зажав ее в кулаке, на одной ноге запрыгала к нам.

- Каблук сломался! - радостно крикнула она. Тотчас же к ней неведомо откуда сбежалось с полдесятка человек. Пока кто-то приколачивал каблук, девушка стояла с надменным видом, опираясь на услужливо подставленное плечо. Я услышала ее снисходительный голос:

- Надоело... Меня звали в Кариан на съемки "Шарделя". Там хоть море...

- А на этом булыжнике каблуки горят, - проворчал добровольный сапожник.

Всадники спешивались, явно радуясь неожиданному отдыху.

- Шедевра не будет, - произнес совсем рядом знакомый голос. Я даже дернулась от неожиданности - Ивар Кундри! Он с интересом разглядывал съемочную площадку.

- Почему вы так думаете? - огрызнулась я, хотя сама ощущала нечто похожее.

- Такие щиты годятся разве что для парада. Чересчур велики для конных. А эта красавица... - он пожал плечами.

- Чем вам красавица-то не угодила?

- Да ничем. В самый раз для р-романтического зрелища. Если б я снимал серьезный исторический фильм... - Он оборвал себя, взглянул на часы: - Между прочим, уже все давно встали. Стоит ли ради этого пропускать завтрак?

Мне оч-чень хотелось поблагодарить его за заботу, но вместо этого я повернулась и с гордым видом пошла к гостинице. Сзади взревел рупор, запела труба, и тут же загрохотал по булыжнику уроненный кем-то щит. Но мне уже не хотелось оглядываться.

В гостинице у стойки толпилась наша группа. Представительная дама, которая возмущалась вчера ландейлской неразберихой, выговаривала дежурной:

- Что за порядки? Будят в такую рань! Вечно в этом Ландейле...

Дежурная слабо отмахивалась и пыталась что-то вставить в оправдание. Дама не унималась. Едва я вошла, ко мне бросилась экскурсовод:

- Где вы бродите? Сейчас едем на завтрак! Внимание, все ко мне! После завтрака идем в Храм Светлой Матери! Знаменитые витражи... Пошли, пошли...

Мимоходом она покосилась на мои босые ноги.

Посвящение.

В Обрядовом зале Ландейлского магистрата было торжественно и людно. Конечно, цеховые старшины ворчали, что прежние времена по пышности и богатству не сравнить в нынешними, но Мэй все равно был ошеломлен. Он брел по залу, ошалело вертя головой, чтобы, не дай Матерь, не пропустить чего: ни разноцветных окон, ни шитых золотом драпировок, ни пестрых цеховых штандартов. Степенно и солидно сходились почтенные старшины в мехах и сукнах, сломя голову бегали слуги, зажигая свечи и светильники, потерянно бродили такие же новички, как Мэй. От позолоты, красок, света рябило в глазах, и Мэй очнулся, только когда дюжий стражник в лиловом плаще с гербами Торкилсена и Ландейла ухватил его за плечо и бесцеремонно подтолкнул туда, где под зелено-алым штандартом собирался его цех.

Пропела труба, обрывая беспорядочный гомон, стражники навели порядок среди цехов и сами вытянулись, салютуя копьями. Распахнулась боковая дверь и вошли члены магистрата во главе с бургомистром. С важным видом они поднялись на помост и стали полукругом в его левом углу, бургомистр - впереди. Тогда еще раз пропела труба, и глашатай прокричал:

- Дама Хель, баронесса из Торкилсена, хозяйка Ландейла!

Вместе со всеми Мэй обернулся к двери напротив. Все затаили дыхание. В зал вошла хозяйка.

Мэй ожидал увидеть надменную и роскошно одетую даму, которая взмахом руки повелевает людьми. Он даже не сразу понял, что тонкая светловолосая девочка в развевающихся лиловых одеждах и есть хозяйка Ландейла - так не похожа она была на его представление. И шла она безо всякой важности, ступая легко и быстро, далеко обогнав свою свиту. Только тяжелый баронский обруч черного серебра, охвативший ее лоб, говорил о том, кто она такая. Мэю показалось, что она идет прямо к нему, и он невольно шагнул навстречу, едва не сбив с ног стоявшего впереди. Тот зашипел, но Мэй не обратил на это внимания.

Хозяйка тем временем подошла к помосту, бургомистр тяжело двинулся ей навстречу и, предложив ей руку, подвел к креслу с высокой спинкой, стоявшему посреди помоста. "Как медведь с фиалкой", - мелькнуло у Мэя. Бургомистр стал около кресла, магистрат - по левую его руку, свита - справа. Людей в свите было немного, рядом с разодетыми горожанами они казались бедняками, но лица у них были воинственные, суровые, и длина мечей невольно вызывала уважение. И не было среди них ни одной женщины.

Глашатай прокричал:

- Цех кузнецов представляет новых подмастерьев!

Церемония началась. Один за другим новички, спотыкаясь и неуверенно оглядываясь, подходили к помосту, становились на колени. Хозяйка негромко произносила что-то, бургомистр совал в руку каждому по монете, и подмастерье отходил к своим. Мэй стоял как зачарованный. Когда настала его очередь, он не сразу понял, почему его толкают в спину, а когда понял - едва переставляя ноги, пошел вперед. Он подошел ближе, чем следовало, упал на колени и опустил голову. Глашатай вторично выкрикнул его имя.

- Благословляю тебя на удачу, Мэй-музыкант, - услышал он тихий усталый голос и только тогда поднял голову. Хозяйка смотрела на него глубокими, неожиданно темными глазами. Бургомистр уже протягивал деньги, но Мэй не замечал его. Он не отрывал взгляда от хозяйки. В глазах ее вначале появилось удивление, потом интерес, и вдруг она улыбнулась. Улыбнулась так, будто они были одни в этой зале, и помост не разделял их.

Бургомистр шипел сквозь зубы, требуя, чтобы наглец убирался, старшины и мастера переглядывались - кто с недоумением, кто с возмущением, один из подмастерьев хихикнул, но получил по затылку. На лицах воинов свиты появились странные улыбки. Наконец опомнился мастер Гарен. Он подбежал к Мэю, рывком поднял его и потащил за шиворот, бормоча проклятия пополам с извинениями. Тут уж открыто захохотали все. Мэй чуть не заплакал от обиды. Он уверен был, что и хозяйка смеется над ним, но если бы он мог обернуться, он увидел бы, как она резко встает, гневно сведя брови, как вполголоса бросает что-то бургомистру. Бургомистр помялся и пошептал глашатаю. Тот крикнул:

- Подмастерье Мэй, вернись!

Гарен выпустил Мэя, и тот, багровый от смущения и стыда, вернулся к помосту. Хозяйка зачерпнула из бургомистрова мешка монеты, высыпала их в раскрытые ладони Мэя. И тихо сказала:

- Теперь иди.

Мэй отошел, как во сне. Кто-то, кажется, мастер Гарен, завистливо шепнул ему на ухо: "Повезло же тебе, парень, щедро отвалили". Мэй, не глядя, сунул ему все деньги и пошел дальше.

Чем закончилась церемония, он не помнил. Все уже расходились, весело переговариваясь в предвкушении угощения. Ушла и хозяйка. Мэй стоял у окна и смотрел вниз, на площадь, ярко освещенную кострами.

Кто-то взял его за плечо, Мэй резко обернулся и узнал рыжебородого воина из свиты. У него застыло сердце.

- Хозяйка ждет тебя, - сказал воин добродушно и чуть насмешливо. - Пошли, парень.

Ни о чем не спрашивая, Мэй двинулся за ним. Воин привел его в трапезную. Под низкими сводами сидели за накрытым столом свитские, и с ними хозяйка. Застолье только начиналось. Слуг не было, каждый брал себе что хотел, только вино разливал темноволосый мальчишка, на вид не старше Мэя. Сквозь узкие окна доносился шум празднества.

- Привел, - сказал рыжебородый, и все повернулись к Мэю.

- Вина музыканту, - приказал плечистый суровый воин с жесткими глазами, что сидел рядом с хозяйкой. - Чтоб играл веселее.

Он передал соседу пустую чашу, тот пустил дальше, и так она очутилась перед Мэем. Темноволосый мальчишка, усмехаясь, вылил в нее целый ковш пряно пахнущего вина.

- Пей, - подтолкнул Мэя рыжебородый.

Мэй взглянул на хозяйку. Она сидела, опустив глаза. Мэй нерешительно поднес чашу к губам, отхлебнул немного, и у него закружилась голова. Он торопливо поставил чашу на стол.

- До конца пей, до конца! - закричали воины, развеселясь.

Мэй только головой помотал.

- Лих-хой музыкант! - засмеялся рыжебородый.

- Оставьте его, - вдруг сказала хозяйка, и Мэй увидел, что она улыбается просто и необидно. - Пусть играет.

Мальчишка-виночерпий умчался куда-то и вернулся со скрипкой, сунул ее Мэю:

- Пусть играет, а я ему помогу!

С этими словами он схватил чашу и осушил ее. Все рассмеялись, даже мрачный воин, сидевший возле хозяйки. А Мэй вдруг почувствовал, что совсем не обижается на них. Они принимали его как своего и шутили как со своим. И он, вскинув скрипку, заиграл.

Играя, он косился на хозяйку, и оттого пальцы вначале не слушались, да и скрипка была чужая. Но вскоре он освоился и сыграл им подряд все, что выучил, бродя с музыкантами по дорогам. Потом воины сами запели свои, воинственные песни, отбивая такт кулаками и чашами так, что стол вздрагивал. Мэй в растерянности опустил скрипку - его музыка была уже не нужна. Мальчишка, пошатываясь, разносил вино. Мэй беспомощно взглянул на хозяйку. Она его будто и не видела. Лицо у нее побелело, невидящие глаза казались бездонными.

Воин с жесткими глазами вдруг резко встал и так грохнул чашей по столу, что она сплющилась. Песня оборвалась. Воин обвел всех тяжелым взглядом:

- В песнях мы все храбрые. А что сделали для возрождения рода? 3аперлиcь тут?

- Ты ведь сам решал, Окассен! - крикнул кто-то.

- Да, решал! - сказал Окассен. - А теперь снова решать надо. Или до смерти за стенами просидим?

Хозяйка сидела, выпрямившись, стискивая пальцами тяжелый родовой браслет. Лицо ее было страшным.

- А с кем нам из-за стен выходить? - громко спросил рыжебородый. - Самые лучшие в земле лежат.

- Значит, выйдем сами, - бросил Окассен. - Пока есть род, мы ему служим. Жизнью и смертью. - Он вдруг повернулся к хозяйке: - Скажи слово, Хель.

Она вздрогнула, будто просыпаясь, встала. Все взгляды скрестились на ней. Мэю вдруг почудилось, что она похожа на сверкающий клинок.

- Род есть, - сказала она тихо, и этот голос громом отдался в их ушах. - И доблесть - не только в песнях. Ты прав, Окассен - нам нельзя оставаться в Ландейле. Здесь нас видят любые глаза. Мы уйдем.

- Что же, город бросить? - недоверчиво спросил низенький смуглый воин со шрамом через все лицо.

- Город бросить - все вернуть, Ивэйн, - ответила Хель. - Город нас сейчас по рукам и ногам вяжет.

- О-сво-бо-дить? - тихо и разделено произнес Окассен, жестким взглядом впиваясь в Хель. Воины замерли, как будто хмель на мгновение слетел с них.

- Последнее же...

- Есть потери тяжелее, - Хель помолчала, коснувшись браслета. И цели выше. Помните, как в той песне - исчезнуть, чтобы вернуться. Мы исчезнем...

- И вернемся, - подхватил Окассен.

Все, кто сидел, встали, и виночерпий застыл. Окассен вырвал из ножен меч и с грохотом бросил его на стол.

- Подчиняюсь тебе во всем, Хель из Торкилсена!

- И я подчиняюсь!

- И я... - один за другим воины клали ладони на рукояти мечей. Мэй, забытый всеми, большими глазами смотрел на эту странную клятву.

- Значат, решили, - проговорила Хель, касаясь пальцами рукояти меча Окассена...

Пир продолжался. Снова пели песни, теперь уже громко и бессвязно. Густой чад стоял в трапезной. С площади неслись веселые вопли. Кто-то уже уронил голову на стол. Мэй чувствовал, что у него слипаются глаза. Он положил куда-то скрипку, прислонился к стене, и вдруг его кто-то взял за руку.

Это была Хель. Мэй даже не заметил, когда она ушла из-за стола. Она была чуть ниже его, такая тоненькая, почему-то притихшая, совсем иная - сколько у нее лиц?!

- Пойдем, - шепотом сказала она. - Они еще долго будут здесь... Зачем это нам?

Мэй пошел за ней. За дверью было совсем темно. Хель шла впереди, потом тихо проговорила:

- Ступеньки.

Лестница вела вверх. То ли Хель замедлила шаг, то ли Мэй поторопился, но он наступил не ее шлейф. Хель, вскрикнув, качнулась, и Мэй едва успел подхватить ее.

- Осторожнее, - жалобно сказала она, высвобождаясь. И пошла дальше.

Наконец они пришли в небольшую комнату с полукруглым застекленным окном, из которого лился мерцающий свет. Посреди комнаты стояла невероятно широкая кровать под балдахином. Такие кровати Мэй видел когда-то в замке отца. Кроме кровати, в комнате были сундук и деревянное кресло.

Хель подошла к кровати, которая была ей выше пояса, громко вздохнула:

- Ну вот, постель не разобрали. Помоги, Мэй,

"Она запомнила мое имя", - удивленно подумал Мэй. Вдвоем они свалили на пол подушки, стащили покрывало и откинули перину. Мэй хотел взбить ее, но Хель воспротивилась:

- Ни к чему это! Отвернись.

Мэй послушно отвернулся. Хель долго возилась за его спиной, что-то зло шептала, потом затрещала ткань, простучали по полу босые ноги, и Мэй услышал:

- Все уже. Поворачивайся.

Хель уже взобралась на кровать и взбивала кулачком подушки, устраиваясь поудобнее. Сброшенное платье, как притаившийся звереныш, лежало на полу. Мэй поднял его и долго раскладывал на сундуке, невольно гладя теплый и мягкий бархат. Ему вдруг пришла мысль, что и волосы у нее должны быть такими же мягкими и теплыми. Ему до смерти захотелось потрогать их, и он покраснел.

- Иди сюда! - позвала его Хель. - Поставь кресло поближе и садись. Поговорим.

Мэй с трудом сдвинул тяжелое кресло, подтащил его к кровати. Хель лежала на боку, подперев щеку ладошкой. Светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, бледное лицо, руки - все это казалось туманным, и только глаза, блестевшие от лунного света, были живыми, пристальными.

- Расскажи что-нибудь, - потребовала она, не сводя с него взгляда.

- О чем? - растерялся Мэй.

- О чем хочешь. О себе расскажи.

Мэю не очень хотелось, но перечить ей он не мог. Он начал, запинаясь, потом разговорился и не заметил, как рассказал ей все до конца. И о матери, которая была подвладной отца, барона Дориана Синнальского, и о том, как по приказу отца ее забили плетьми, и о том, как растили его в замке - нелюбимого и никому не нужного. Как умер отец с перепою, а он ушел, пристал к бродячим музыкантам, с ними и пришел в Ландейл, мастер Гарен взял его в ученики...

Он запнулся, вспомнив сегодняшнюю церемонию - наверно, она думает, что он глупец, - и вдруг Хель тихо проговорила:

- Бедный...

Мэй застыл. Ему показалось, что она смеется над ним. А она протянула руку и погладила его по голове. Как ребенка. Мэй почувствовал, как к горлу подступают слезы. Он быстро нагнул голову. Не хватало только разреветься...

- У меня отец хороший был, - вздохнула Хель. - Только его убили... Мама... Да ты, наверно, знаешь все.

- Не все, - сказал Мэй и вспомнил, что ему о ней рассказывали. Она ведь тоже одна...

- Я Консула все равно убью, - четко произнесла она, и Мэй вздрогнул. Он вспомнил, как ненавидел отца и готов был убить его. Но это же девочка! Разве можно ей думать о таком? Он совсем забыл недавний разговор в трапезной и клятву.

Мэй наугад протянул руку, и тонкие пальцы Хели с силой вцепились в нее, будто спасаясь от чего-то.