Стрелки

- Я не расслышал последних слов, Хель, - сказал Тиль, - ты что-то говорила о Пустоши?

- Да, - кивнула Хель, - мы должны дать там бой.

- На верную смерть? - вскинулся Базен.

- Боишься?

- Зазря погибать не хочется.

- Зазря - это сейчас гибнут, - жестко возразила она. - Без сопротивления. С ними же еще никто драться не пытался! Не выйдет у нас - пойдут другие.

- Найдутся ли другие-то? - горько усмехнулся мастер.

- Найдутся.

- А почему именно на Пустоши? - подал голос Добош.

- С Пустоши все началось. Они нас в кольцо замкнули, а мы поверх - свое кольцо. Только вначале проверим их в открытом бою.

- Верная смерть, - упрямо повторил Базен.

- Да что ты все к смерти готовишься! - воскликнула Хель с досадой. Пойдет небольшой отряд, наметим пути отступления...

- В призрачные селения, - подхватил Клэр.

- От неугомонный, - проворчал Саент.

- Можно и в Эрнар отступить, - сказал Гэльд. - Недалеко ведь.

На него посмотрели озадаченно.

- И примешь? - от души удивился Саент.

- Почему бы не принять, - пожал плечами Гэльд.

Он вдруг почувствовал себя задетым. Торговцы и простолюдины сговариваются идти на смерть, а он будет стоять в стороне? Он поймал одобрительный взгляд Хели и обрадовался.

- Кто еще хочет сказать? - спросила Хель.

- Я думаю, не меньше ста человек нужно, - сощурился Лонк. - И небольшая засада перед Тинтажелем, чтобы упредить, если пойдут на подмогу.

- Вызнаю, где подземный ход, - отозвался Добош, - там и поставим.

Данель еще сомневался, откуда взять людей, но ему объяснили, что если каждый из них соберет по десятку, то этого будет достаточно. И сами поведут их, кроме мастера Райса и Клэра. Мастер - доверенный человек в Ландейле, такие после боя будут нужны, а Клэр - чересчур молод.

- Сама ты больно стара! - возмутился Клэр.

- Останешься посыльным, - успокоила его Хель. - Без тебя не обойдемся.

- Тебе бы тоже не следовало идти, Хель, - сказал мастер, и остальные дружно закивали.

- Сама решу, - отрезала Хель и улыбнулась светло, почти беспомощно. - Ну, куда мне еще идти, подумайте...

Они помолчали, потом Тиль негромко спросил:

- Так, стало быть, решено?

- Решено и сговорено, - Хель положила на стол ладонь, и на нее одна за другой легли их ладони - широкие, тяжелые, мужские. Последним положил свою ладонь Гэльд.

- Ну что ж, - произнесла Хель обычным голосом, - расходимся. Встретимся через месяц, где - договоримся особо.

- А ты, Хель, пойдешь одна? - нахмурился Данель.

- Что я ей, не муж, что ли? - мрачно пробасил Саент, и все рассмеялись. Я ее не брошу.

- Саент и Мэй, - улыбнулась Хель, - надежнее не придумаешь. Ну, до встречи.

Люди тихо расходились. Наконец в комнате остались только Хель, Саент и Гэльд. Хель взглянула искоса на Гэльда и сказала Саенту:

- Сходи, возьми у мастера еды на дорогу.

- А этот?

- Са-ент...

Саент проворчал что-то и ушел. Хель опустилась на лавку, Гэльд сел напротив. Ему хотелось задать столько вопросов, что он не сразу выбрал нужный, а когда выбрал, Хель опередила его:

- На вас ныне заключенное условие не распространяется, барон. Можете в бою не участвовать. Достаточно, если предоставите нам убежище.

Голос у нее был утомленный, тихий, равнодушный. Гэльд, кусая губы, спросил с подступившей яростью:

- Неужели вы считаете меня трусом после того, как я сбежал с поединка?

Хель покачала головой.

- Просто не хочу, чтобы вы гибли за то, что вам чуждо, Гэльд. Вы же случайно здесь.

У Гэльда заколотилось сердце. Она назвала его по имени не при всех, а сейчас, наедине! Не в силах сдержать улыбку, он проговорил:

- Счастливый случай привел меня к вам. Неужели я буду ему перечить? И неужели, - он понизил голос, - буду сидеть в безопасном месте, когда вы пойдете вперед?

- Что вы знаете обо мне... - грустно улыбнулась Хель. - Я - совсем другое дело.

- Но почему же, Хель? - растерянно спросил он. - И что вас связывает с этими людьми? Отчего они слушают вас? Вы так юны еще...

- Я считаю жизнь не по годам, - вздохнула она.

И Гэльд вспомнил, что рассказывали о ней, наследнице Торкилсена, хозяйке Ландейла, последней из древнего бунтарского рода. Нелепые он задал вопросы! Если она в четырнадцать лет с небольшим отрядом воинов обороняла Торкилсен от войск Консула, если в пятнадцать дала вольность Ландейлу, восстановив против себя всех родичей... Он ведь и сам мимолетно возмущался этим. Но тогда, значит, сейчас ей всего шестнадцать?! Девочка... Его вдруг охватила жалость к ней, лишенной всего: рода, богатства, дома. Но, когда Гэльд взглянул на нее понял, что высказать эту жалость не посмеет. У нее было лицо воина, уверенного в своей силе.

- Я пойду с вами, - глухо сказал он. - Я пойду с вами, что бы ни было.

И во внезапном порыве опустился перед ней на одно колено, будто принося клятву.

- Встаньте, - тихо сказала Хель, коснувшись ладонью его плеча. С лестницы уже доносились шаги Саента.

Я обшарила весь дом, разыскивая хоть какое-нибудь подтверждение дядиным словам. Хотя бы запись того предания. Ничего я не нашла, конечно. Пятьсот лет и четыре войны, пронесшиеся над Ильденом... странно, что сам дом уцелел.

И все же я немало времени провела на чердаке. Слежавшиеся груды бумаг, испещренные позеленевшими от времени чернилами, пахли пылью и сухо шуршали, рассыпаясь в пальцах. В луче света, проникавшего сквозь восьмиугольное окошко, плясали пылинки, вспыхивали радужными искрами россыпи битого стекла, солнечный блик играл на медном боку пузатой и узкогорлой чаеварки. Чего там только не было! Сломанные веера, обтянутые пожелтевшими кружевами, помутневшие зеркальца в бронзовых оправах, выщербленные ножи, лампы с треснувшим стеклом, записные книжки с датами полустолетней давности, тяжелые кованые чемоданы времен Последней войны... Всего этого хватило бы на три музея, если б только в каком-нибудь музее нужны были эти вещи. Я рылась в них, как скупой в своих сундуках, извлекая на свет то соломенную корзинку с искусственными цветами, то погнутые латунные браслеты, которые были в моде лет тридцать назад, то двухцветный плоский карандаш. А однажды вытащила узкий кожаный пояс, шитый серебряной нитью. Нить поистерлась, но выглядела еще празднично. Я сложила пояс вдвое и приложила к вискам. Заглянула в треснувшее зеркало. Серебристо-черная полоска перечеркнула лоб. Вот так носили тогда баронские обручи...

Я перенесла кое-какие безделушки вниз, в комнаты, и на этом исследование дома кончилось. Правда, по вечерам я приносила с чердака кипы старых бумаг и разбирала их. Здесь были счета, письма, какие-то списки, памятные записи. Бумага пахла сухими грибами. Было и любопытно, и неловко от заглядывания в чужую жизнь, и странно - вот записано: "Ильс, не забудь, послезавтра идем в театр!", и кто узнает теперь, не забыл ли Ильс и хороша ли была пьеса...

И тогда мне пришла мысль записать свои сны. Странно, что я не додумалась до этого раньше. Только не сразу пошло легко. Как будто простое дело: записать то, что увиделось и услышалось, а вот не выходило. Но я не отступалась, и стопка листов на столе, исписанных от края до края, все росла.

В эти дни пришло письмо от Маэры. Я несказанно удивилась: Маэра терпеть не мог тратить время на переписку. И от кого он узнал адрес?

Маэра писал, что взъярился, узнав о моем затворничестве в Ильдене (я невольно улыбнулась, представив эту ярость). Что в лаборатории дел непочатый край, а новая сотрудница только испуганно смотрит на него и роняет ценные приборы (я опять улыбнулась - под строгим взглядом Маэры еще и не то сотворишь). Что он близок к завершению темы, а совсем недавно ему в голову пришла замечательная идея... Дальше шло изложение идеи.

Прочитав письмо, я долго смотрела в окно. Шел дождь, капли хлестали по листьям вяза, раскачивались ветки... Письмо крепко зацепило меня. И я подумала со страхом - а вдруг то, что я делаю, никому не нужно. Вдруг это все - только неудачная выдумка моего болезненного воображения. И людей, что снятся мне, никогда не существовало, а возможно, они были другими. И чем воскрешать давно забытое, не заняться ли мне знакомым, простым и верным делом...

Я засунула письмо в ящик стола и пошла на чердак за очередной порцией вечерних бумаг.

Спускаясь по винтовой лестнице, я ухитрилась споткнуться и потерять равновесие. Я не упала, но стопка бумаг полетела в пролет. Прыгая через три ступеньки, я помчалась вдогонку. Бумаги разлетелись по всей нижней площадке. А у самой ступеньки лежал сверток, перетянутый витым красным шнуром.

Я собрала бумаги и тут же забыла о них. Сверток притягивал меня. Теряя терпение, я сбежала вниз, бросилась в кресло, помогая себе ногтями и зубами, распутала шнур...

Это были четыре тетради в твердых гранатовых обложках. Я наугад раскрыла лежавшую сверху. Не сразу я поняла, что это дневник. Размашистые, по-мальчишески торопливые строчки лихо заворачивались кверху. Записи перемежались какими-то расчетами, кусочками затейливых узоров, набросками чьих-то лиц. Через одну страницу прыгающими крупными буквами было наискось написано: "Никогда! Никогда больше!" В чем он клялся, от чего отрекался, хозяин дневника? Я отогнула первую страницу - вот и имя. Выписано старательно: Биллен Шедд Роуэн. Стало быть, этому дневнику лет немного, обычай добавлять к имени отца имя матери вошел в жизнь недавно, перед последней войной...

Дневник пятнадцатилетнего мальчишки: в первой же записи он объявлял с гордостью, что ему исполнялось пятнадцать и он уже совсем взрослый. Крупный, небрежный, ломающийся почерк. Школьные дела, которые в эти годы кажутся самым важным. Ссора с каким-то Дилси, у которого "масло в голове кончилось", так и написано. Передвижной зверинец, заехавший в Ильден (я удивилась, но потом вспомнила, что Ильден до войны был большим городом, не чета нынешнему), грустные глаза пленных зверей. "Может, зверопарки - это и полезно, но, по-моему, гадость". Споры с матерью, которая вечно его опекает. "Ну почему она такая непонятливая, почему?!"

Я читала чужой дневник, не испытывая на этот раз никакой неловкости. Будто обрушилась стена времени, разделявшая нас. Будто мальчишка по имени Биллен Шедд Роуэн был моим младшим братом. Я видела его, как наяву: рыжая челка, серые глаза с коричнево-золотыми точками, рот, испачканный травяным соком и чернилами - он любил грызть что попало, травинку ли, кончик ручки... Я листала страницы, и мальчишка взрослел у меня на глазах, в третьей тетради ему уже было семнадцать, и на страницах дневника часто мелькала уже девичья головка с южными раскосыми глазами , с косами, по тогдашней моде заплетенными у висков. Я даже почувствовала легкую ревность - ревность старшей сестры к подрастающему брату. И вдруг среди признаний Ей и размышлений о жизни прочла: "Вчера мне снился сон..."

Фраза остановила меня. Я перевела дыхание и медленно прочла запись еще раз от начала до конца:

"Вчера мне снился сон. Я ехал верхом на коне по большому пустырю. У меня в руке был меч, как в книге "Последний замок". Тяжелый. Навстречу ехали всадники в серых плащах, похожие на тени. Один из них выстрелил в меня. Стрела попала мне в плечо, но было совсем не больно. А потом настали сумерки, и стрела растаяла".

Все. Я не верила своим глазам. Стрелки, ему снились Стрелки! Растаявшая стрела... О Пресветлая Матерь! Я лихорадочно листала дневник. Ему тоже снилось Восстание, тоже! Не впервые пробуждалась память в нашем роду...

Я нашла еще два сна, один о каком-то бое, другой - о дороге через лес. Оба были описаны короткими фразами, обычными для Биллена. Должно быть, это было только начало, ничего знакомого в снах, похожего на мое я еще не увидела.

В четвертой тетради было совсем мало исписанных листов, я просмотрела их внимательно и обнаружила в верхнем левом углу одного листа полустершуюся грифельную запись: "Гэльд, Улрик, Матэ (или Мати). Больше не помню".

Гэльд!.. О боги, откуда это имя у него? Я торопливо перевернула страницу в поисках ответа... и обмерла, Там был почти чистый лист.

Почти - потому что вверху было написано: "'Некогда. Война. Сегодня объявили. Мне разрешили... Только б мать не узнала!"

И все. Что же дальше? Я едва не выкрикнула это вслух, так досадно мне стало. Неужели он не вернулся?.. Кто же тогда спрятал эти дневники?

И, будто отвечая на мой вопрос, из тетради выскользнул и закружился тоненький желтый листок. Я поймала его на лету и прочла. Почерк был иной, меленький, со старомодными завитушками: "Сегодня мне сообщили о гибели сына моего Биллена. Прощай, Биль".

Я готова была к этому, и все равно стало пусто и тяжело. Казалось бы, что мне за дело до мальчика, погибшего столько лет назад? Но он был из моего рода, он еще жил в строчках дневника, он видел сны, наконец! Только он не смог досмотреть их до конца.

Прощай, Биль... Я сложила тетради в стопку, наугад сунула меж страниц пожелтевший листок. Как твоя мать собирала эти тетради, перечитывала, прятала подальше, чтоб сохранились... Что ж, они сохранились. Но Биллен Шедд Роуэн уже не вернется в Ильден.

Назавтра я отправила письмо в службу путешествий. А через неделю оттуда прислали туристическую путевку "Легенды Двуречья". Две недели. Я прочла проспект, пожала плечами: почему бы и нет? С чего-то же надо начать. И на следующий день выехала автобусом в Сатру, а оттуда поездом в Варенгу, где собиралась группа.

Все слышат музыку смычка,

и все светлей свеча горит...

Меня разбудил звук трубы. Раннее солнце светило в узкое окно, причудливые тени оконных переплетов лежали на полу. Голос трубы повторился, и, заглушая его, донесся нарастающий топот копыт.

Я вскочила с постели, не глядя, нашарила платье, натянула его... А грохот копыт все близился. Одна из соседок по номеру заворочалась под простынями. Не тратя время на поиски туфель, я выбежала в коридор.

Гостиница была тиха в этот ранний час. За стойкой, положив голову на книгу, дремала дежурная, на цыпочках я прошла мимо нее, толкнула дверь и ступила с крыльца на прохладный булыжник мостовой.

Солнце стояло еще над самыми крышами, было тихо, так тихо, что я не поверила своим ушам. Неужели все это приснилось мне - и стук копыт, и пение трубы? И, как будто отвечая моим мыслям, снова зазвучала труба - справа, где улица так резко уходила вниз, что над самой мостовой стояло небо. Я пошла туда - я хотела бежать, но не могла, и навстречу мне поднялись в небо вначале сверкающие наконечники копий, потом ряды шлемов, и вот выехали по три в ряд всадники в кольчугах, с огромными красными щитами. А сбоку ехал трубач, закинув голову и не отрывая от губ мундштука трубы... Как будто сон мой ожил и продолжался здесь, на древней улочке Ландейла.

Оглушающий вопль перекрыл голос трубы. Всадники остановились, их ряды смешались. Трубач растерянно опустил руки. Вопль не утихал, и я наконец разобрала, что это человеческий многократно усиленный голос кричит: "Назад, все назад!" Я вертела головой, пытаясь разобрать, откуда доносится этот призыв. Всадники поворачивали коней.

- Извините, - проговорил за спиной прерывающийся голос, и тут же я получила увесистый толчок в плечо.

- Извините, - поспешно повторил кудрявый парень в потемневшей от пота безрукавке. В объятьях он тащил какую-то громоздкую штуковину на треноге. Приглядевшись, я узнала в ней кинокамеру. Так вот что все это значило! Я была разочарована. А впрочем, где же еще снимать кино, как не в Ландейле...

Парень поставил камеру и со вздохом вытер пот со лба.

- Что за фильм снимают? - поинтересовалась я.

- Хороший фильм, - он погладил корпус камеры, как всадник любимого коня. Называется "Стрела на излете".

- Ка-ак?!

- Ну, это еще рабочее название...

- Приготовиться! - пронесся над улицей гулкий вопль. Парень опять сгреб камеру и побежал вперед. Я - за ним, вниз по улице, где толпились всадники, выравнивая ряды и ожидая сигнала.

- Начали! - взревел голос, и я наконец поняла, откуда он доносится. На крыше дома напротив, за балюстрадой, где цвели в зелени пышные оранжевые ниневии, восседал человек в такой же ярко-оранжевой рубашке. Только эта рубашка да лысина, да еще рука с рупором видны были из-за цветов.

Трубач заиграл, и всадники двинулись вверх торжественным шагом. Из узкой щели между домами выскочила остромордая желто-белая собачонка и побежала рядом с ними, недоуменно потявкивая. Городские собаки давно уже привыкли облаивать машины больше, чем лошадей.

- Уберите собаку! - завопил в рупор человек с крыши. - Уберите собаку, я говорю! Ринкус!

Кудрявый парень оставил кинокамеру и бросился к собачонке. Она, увернулась, проскочила между копытами, не переставая лаять.

- Стойте! - надрывался рупор. - Стойте! Все назад!

Всадники недовольно зашумели. Парень, пробираясь среди них, нес под мышкой собачонку. Собачонка лаяла. Я смотрела на всю эту суматоху и думала с удивлением, что из этой неразберихи, как ни странно, получаются хорошие фильмы. И жаль, что зрители не увидят потом ни помрежа на крыше, ни кудрявого оператора, ни переполоха из-за собачонки...

Всадники двинулись в третий раз. Когда они доехали до меня, из-под арки соседнего дома выскочила девушка в синей юбке с бархатным корсажем и с красиво распущенными волосами. Я ожидала гневного вопля с небес, но его не было, стало быть, это явление соответствовало сценарию, девушка подбежала к крайнему всаднику во втором ряду и с умоляющим видом вцепилась в стремя.