Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну зачем же так?
– А вот так! И я хочу, пусть будет все, все, что когда-то было у вас!..
Нехорошо грубой, вызывающе требовательной была Она, как бы уличающей меня. Как бы пыталась смутить саму реальность (или как Ей кажется: Нереальность существующего), провоцировала ее выдать себя.
А потом сладко плакала и горячо, горячо убеждала:
– Ragazzo mio! Amore mio![23] Правда, правда, я люблю тебя, люблю!..
Утром куда-то исчезла, вернувшись, шепнула:
– Я тебе письмо написала.
Я промедлил.
– Сейчас пойду и сотру!
– Я тебе сотру!
Бегу читать.
Бывало, целыми днями этим занимались: один напишет на берегу на сыром песке, другой узнал и спешит туда – прочесть, сочинить ответ.
Крикнула вслед мне:
– Не беги так, разобьешься!
Искал, искал вдоль воды Ее письмена, следы есть и ничего больше. Вот тут что-то было, но затерто ногой. Сама же и стерла.
Когда вернулся и пожаловался, что нет там ничего, Она с готовностью откликнулась:
– Вот я и говорю: ничего!
Это «ничего», постоянно Ее мучающее, меня уже начинает раздражать. Ну как Ей доказывать?
В одно из утр Третий, увидев что я отправляюсь косить, спросил шепотом:
– На зарядку?
И присоединился. По дороге я решил действовать напрямик: заговорил про цветы, зачем их скашиваю.
– Прошу меня извинить,– Третий был заметно смущен,– но я, очевидно, еще не совсем отошел. Они веселящего сна мне вкатили хорошую порцию. Несколько раз наблюдал, как вы орудуете этой штуковиной, но не понимаю зачем.
Он тревожно оглядывается, смущенно смотрит мне в глаза.
– Да вот же они! – Я сделал резкий взмах-оборот своей косой, один, другой. – Вот! Вот!
И ногой отшвырнул скошенное.
– Да, конечно, конечно! – поспешно соглашается Третий, но смотрит на меня так, будто не ему, а мне вкатили того газа-наркотика.
Но не он моя главная забота. А вот что Она теперь порой не замечает своих врагов – цветы, это посерьезнее. Я наблюдал: когда они вдвоем спускаются вниз или сюда поднимаются, самые густые заросли Ее не пугают, как прежде. Да Она их просто не замечает.
Снова лезет в голову, как и когда они, проклятые эти цветы, впервые объявились у нас на острове. Сразу после той прекрасной ночи. Для тебя – прекрасной, ну а для Нее? А иначе почему так совпало?..
Я как-то заговорил с Нею об этом осторожно, исподволь, но Она будто только и ждала этого разговора, прямо-таки закричала:
– Ну что, ну чего ты от меня добиваешься? Теперь я уже хотела бы, чтобы были эти отвратительные цветы! Но только чтобы на самом деле! И даже крысы, пауки! О боже, я же и виновата! Нет моей вины. Потому что ничего нет. Неужели ты до сих пор не понял: ведь нас нет, нет, нет!..
11
Не прошло и минуты, как на ложе возлег супруг, появившийся немного раньше обыкновенного, и, обняв ее, плачущую, так ее вопрошает: «Это ли обещала ты мне, моя Психея? Чего же мне, твоему супругу, ждать от тебя, на что надеяться? И день и ночь, даже в супружеских объятиях, продолжается твоя мука. Ну, делай как знаешь, уступи требованиям души, жаждущей гибели» .
– Милая, тихо, он услышит.
– И пусть. Если он правда здесь.
– А где же ему быть? Ну вот мы, ну вот же было только что!.. Ты не Венера Рождающаяся, ты – Буйствующая!
– Прости,– Она засмеялась, спрятав лицо,– ты делаешь меня такой, а сам тайком осуждаешь.
– Да, да, обязательно!
– А знаешь, какие теперь у меня сны? Скалы вокруг, скалы, я совсем одна, но мне хорошо, потому что я знаю – это не скалы, не камни. Выступают из скал, гроздьями кверху ползут ножки, ручки, попочки такие детские, головенки, я хлопочу возле них и совсем не удивляюсь, что они каменные, мои дети...
Ночью мы проснулись от голоса Третьего, он чему-то громко поражался, звал и нас посмотреть. В проеме пещеры странный льющийся свет, яркий, ярче, чем от немых молний. Выползли наружу и сразу точно под водопадом оказались – свет льется, падает с неба как бы обручами. Мерцающие обручи света, какого-то сухого, электрического, плавно сползают с неба, а другие им навстречу как бы взлетают. Северное сияние! Не раз наблюдали, всплывая, где-либо на Севере. Ну а где теперь не Север? Но что сделалось с нашими мрачными стенами? Женщина прямо зашлась от восторга. Игра, сумасшедшие переливы красок и цветов, богатства, никаким пещерам Аладина и не снившиеся! Точно все драгоценности Земли, да нет, Вселенной вдруг выступили, как роса. И самая чудесная капелька – Женщина, руками обхватившая житный сноп своих волос, прячась за него от наших взглядов. Она смотрит на «драгоценные» стены, мы таращим глаза на Нее и сообща охаем все громче и дружнее. Но только все вокруг – обман, игра света на кладбищенских стенах, и лишь Она – живая красота, единственная, последняя. Как тут не молиться? Не понимая, почему мы не смотрим, куда Она смотрит, сердито теребит нас:
– Да гляньте же, посмотрите!
И мы тоже оглядываемся на бездонные толщи зимней сажи, на которой, как на черном бархате, сияет обманная лавка джиннов.
– Драматург решил поразить световым эффектом,– объявляет Третий.
– Обычно это делается перед новым фабульным ходом.
– Да не болтайте вы, смотрите!
И вдруг я увидел что-то такое... Мы все трое не двигаемся с места – он, Она и я, конечно. Но я вижу (закричать готов, показать и Ей и ему!), как двое, отделившись, уходят от нас: голова и руки Женщины на плече ее спутника, а волосы падающей волной окутали их тела, ступают осторожно, как сомнамбулы, лунатики.
Я чуть действительно не воскликнул: «Смотрите, смотрите!» (Удержало только опасение, что как с желтыми цветами получится: кто-то видит, а кто и нет!) Но когда глянул на стоящих рядом Ее и Третьего, сражен был еще больше, голос мой пресекся. Я не просто глаза их видел («Ты?» – «Это же я, я!..»), мог поклясться, что увидел два луча света, которые пересеклись и трепещут, как крылья мотылька.
Оглянулся – тех, уходящих, уже не было.
12
Женщины: ведь это как бы даже не люди, а какие-то совсем особые существа, живущие рядом с людьми, еще ничем никогда точно не определенные, непонятные, хотя от начала веков люди только и делают, что думают о них.
Я здесь, наверху, а они вдвоем там, на берегу моря. Это так не соответствует ситуации: как раз меня сбросили вниз. Ей для этого и слов не понадобилось. Ушла, увела с собой Третьего, и все. Все дела. Теперь не он, а я – третий. Вот так. Немного времени понадобилось надорванному оборваться. Но только когда, когда это началось? Я уже готов думать, что в то самое утро, когда объявились проклятые цветы. Третьего тогда еще и в помине не было. Все и тянулось и даже считалось любовью, счастьем потому лишь, что Она себя еще не знала, не понимала. Просто хотела любить, сильнее всего хотела этого, но как и что оно означает – с чем Ей было сравнивать? Что теперь у Нее – тоже неизвестно. Хотел бы я, чтобы объявился еще кто-то, Четвертый, Пятый, тогда, может быть, и Третий узнал, испытал бы то, что испытываю я. Я уверен, что именно ему не хочу уступить, а если бы кто-то другой и, главное, если бы не было такого откровенного предательства...
Новая пара, семья перебралась вниз, к морю, там у них шалашик, стыдливо повернутый лазом от меня (хоть на этом спасибо!). Не сговариваясь, не подписывая «конвенции», поделили водопад и его дары, «последние дары природы»: я хожу туда лишь после них, когда вижу, что молодожены приняли душ и спускаются к себе.
Ну не убивать же нам друг друга! Это-то хоть ясно – после всего, что было. Не одни только литосферные плиты-континенты от ядерной пальбы сдвинулись, по-крокодильи наползая друг на дружку, сдвинулось и в мозгах что-то, не полные же мы кретины! Тут все ясно. Но кто бы мне подсказал, как быть теперь мне и как жить втроем на этом островке? Теперь он не подарок судьбы, а западня, ловушка, с него не уйдешь, не уедешь, не уплывешь. А то бы (иногда детская такая мысль) поплыть, и вдруг окажется, что стены ядерной тьмы не настоящие, что горизонт отступал бы, отступал, как неизвестность перед Магелланом, Колумбом, и заново бы открылся мир, снова чистый, снова прекрасный, каким он был всегда, хотя люди этого не знали... О, как бы мы по-другому в нем жили, уже зная! Легко сказать, попробуй по-другому здесь, хотя бы на этом островке! И не шестью миллиардами, а втроем. А может, мы для этого и оставлены (каким-нибудь Автором какой-нибудь пьески), чтобы проверить лабораторно: есть ли смысл и надежда, не кончится ли все тем же?
Каждый день, каждый миг видеть их там, стирающих следы наших с Нею счастливых дней и ночей,– нет, это выше сил человеческих! Порой кажется, что я наблюдаю со стороны то, что было у нас с Нею и что как бы продолжается,– с ума можно сойти! Иногда слышу Ее голос, смех, обращенный ко мне, несколько раз сам откликался смехом, бешеными ударами сердца – и тотчас правда падала на меня камнем.
Вот они вернулись «домой» (все мои мысли о них какие-то закавыченные, мстительно не признающие прямого смысла), сбежали вниз, размахивая мешочками с рыбой, держась, как дети, за руки, шумно помогая и мешая друг другу. Швырнули добычу к костру, всегда дымящемуся возле шалаша, и побежали к воде, разгоряченные. Он хотя бы в своих розовых, Она же с себя всю одежду на бегу срывает, затаптывает ее, как последний стыд.
Мне уже не хочется и к водопаду идти, лежу на скале будто прикованный и смотрю на них неотступно. Вот так и будет всегда? Тут и орел не нужен, клюющий печень. Каким только богам слать Проклятья? Вот он выбрался на берег первый и направился к костру (будет готовить завтрак?). Она подобрала голубое трико (вижу, что посмотрела в мою сторону: вспомнила, вспомнила!), он вернулся и взял Ее за руку, легко подхватил и понес, а волосы, а руки и ноги Ее блаженно-мертво свисают к земле. Покрутил, поиграл в «мельницу» – детский сад!
И тут же, не успел я оглянуться, они уже за шалашом, и завтрак им не нужен – нырнули и исчезли. Только Ее костюм миротворчески голубеет на крыше.
Ну что, будешь наблюдать дальше? И ты себя не презираешь?..
Кто-то есть, есть за всем за этим! Большой, видимо, юморист этот ваш Великий Драматург, вон какие ходы и мизансцены! Да нет, не смешно, маэстро, скорее пошловато! Никто тебе этого не говорил? Так я скажу. Неплохо, однако, устроился: Сам – автор, Сам – режиссер, Сам – цензор. Что ни создал – Сам же себя и похвалил: «...и увидел, что это хорошо!» А если со стороны, то куда уж пошлее! И этот шалашик, и воровски заползающие в него на глазах у мужа любовники. Действительно гаденькое слово! Но теперь, конечно, таким Ей не кажется.
Ну а если бы я – по праву теряющего – взял да и поселил их здесь, а сам внизу (чтобы хотя бы не видеть их ежеминутно и не унижать себя в собственных глазах до такой степени)? Сильно проиграл бы в замысле Великий Драматург: не было бы той пикантности? А ему, судя по всему, небезразличен зрительский интерес. Хотя и зритель-то единственный, он Сам. Неужели не опротивело еще?
Зато психолог он что надо. Поэтому и нашу психологию наперед знал. Как умело внедрял в Нее тревогу: нет, мол, вас и ничего нет, вы всего лишь фантазия, мираж! Чтобы к Третьему подтолкнуть: падая в пустоту, будешь хвататься за все, что под руку попадет! Вдруг Третий – сама реальность? И то, что Она к нему испытывает (будто бы испытывает),– настоящее, правда! А то, что у нас было?..
Боль – лучший критерий, что есть реальность, что есть правда. Тут уж точно никакого обмана. Мираж не испытывает такой боли, какую вот сейчас испытываю я.
Но мне кое-что оставлено от нашего прошлого: мы время от времени встречаемся у водопада. Прямо по той давней, мне известной истории, когда бывшие муж и жена тайком от нового мужа ездили на курорт. Правда, наши встречи если для кого и обидны, то опять-таки лишь для меня, потому что... Ну ладно, ладно, не притворяйся: ты ведь счастлив, что хотя бы такие встречи возможны. Вот и такое бывает счастье! Интересно, и сегодня разговор у нас будет о том же? Что, что скажет Она, что я Ей отвечу?.. Зачем мне эти свидания, можно и не спрашивать, а вот Ей? Зачем они Ей? Молодожены еще в шалаше, а я уже готовлю, проговариваю наш с Ней разговор, и хорошо, что Она его не слышит и не услышит. Потому что, когда вижу Ее, когда Она снова рядом, я делаюсь другим, ну и разговор, конечно, получается совсем не запланированный.
Обычно делаем вид, что встретились случайно. Вот и сегодня. Увидел, что Она направилась по тропинке вверх одна, и бросился, чтобы добежать первому. На площадке перед водопадом заметался, не зная, куда девать себя от волнения. Она случайно пришла, а я случайно тут оказался – вот моюсь, ну а что так стучит, кровь во мне или падающая вода, я сам не различаю. Взглянул на мертвую дверь в скале и подумал, что водопад там слышен – был слышен – девочке, мечтающей о том, как она выйдет и увидит вот эту радугу, стягивающую мир в какой-то праздничный подарок, вдохнет эти прохладные, чистые брызги. Каким счастьем это может быть, могло быть, было, совсем недавно было!..
Радуга, когда смотришь на мир из водопада, не одна, их десятки – прямо карусель радужная, разбрызганное солнце. Сквозь него вижу, как появилась на площадке Она, оглядывается, кого-то нетерпеливо ищет глазами. Выдала себя, выдала, что специально сюда приходит, что Ей необходимо это – увидеть меня. Я вырвался из-под водопада, окликнул.
Вся прямо-таки светится счастьем. При первой нашей встрече здесь я от неожиданности почти принял это на свой счет. Не сразу и сообразил что к чему. Теперь уже понимаю, и как мне ни горько, но все равно не могу не любоваться Ею (на Ней все та же голубая тряпка – его подарок). Господи, как сразу меняются, какими становятся глаза, смех, движения у женщины, когда все в ней (да, в Ней!) кричит, сообщает всему миру: люблю! люблю! И эгоизм бывает прекрасен. Надо только чуть-чуть быть философом. Возьми и убеди себя что повезло еще раз: последняя на Земле любовь, а ты – последний свидетель! Всего лишь свидетель, что ж, все теперь горькое на этой обгоревшей планете.
Да, не я, не сам я причина того, что с такой радостью смотрит на меня эта Женщина, не потому счастлива, что видит меня. А потому, что может рассказать, есть кому рассказать. Ей невмоготу, так хочется, так надо, прямо-таки детское нетерпение: рассказать, какое это счастье – так любить, как Она любит. И вообще – любовь. Извечная убежденность любящего, что ни у кого и никогда такого не было. Ну а я, я «старше», я «мудрый», я «добрый» (все эти похвалы мне были подарены) и я должен «понять». Ну а что мне в жизни так не повезло, мне и всем тем миллиардам «моих женщин» («Твоих шлюх!»), которые, конечно же, понятия не имели, что значит любить,– что ж, не Ее тут вина!
– Ну, как твой Дельтаплан? Усыпила младенца? – спрашиваю весело. Что ж, примем все, как Ей видится: я – мудрый старец, они – счастливые дети.
– Да, спит. Смешной такой.
– Я и не подозревал, что в тебе прячется такая послушница.
– Не послушница – раба! Даже не понимала, какое это счастье – не иметь своей воли, во всем зависеть от чьего-то взгляда, интонации и мучительно и... даже не знаю, какое слово тут. Наверно, такой рабой своего ребенка бывает мать.
Все понятно и совсем не ново. Но как Она ухитряется видеть таким, каким стала его видеть, этого веселого солдафона?
– Не обижайся,– Ей надо говорить, говорить, для этого и прибегает,– и я все равно тебе благодарна, все равно!
Нет, сегодня уже смотрит по-другому. Вопросительно и с плохо скрываемой тревогой. Что-то замечает, видимо, опасное для них обоих. Не в разведку ли бегает? Но и не говорить о своем счастье – это выше Ее сил. На мой жалкий намек, что ведь и у нас было «что-то».
– Нет, это совсем, совсем не то! Ну как ты не поймешь? – Даже сердится, как ребенок, которого нарочно не хотят понять. И мне как тупице, которому понять и не дано:– Меня нет! Просто нет! Есть лишь мы!
Вот те и на! Прежде именно это и мучило: что Ее нет, что все это не Она. Теперь «нет» – уже счастье. Но, конечно, Она о другом. В том-то и дело, что я понимаю Ее и понимаю, что с Ней случилось, что происходит, а потому и не хочу согласиться окончательно, что это так, именно так.
– Мне ничего больше в мире не надо! Нет, я понимаю, и наши неродившиеся дети, и все, о чем ты мне всегда говорил, что для тебя так важно и вообще...– все это я понимаю. Но на самом деле у меня все это уже есть – вот что такое любить!
Закончила поучающе и прямо-таки с уморительной категоричностью. Любовь бывает разная и у всех по-разному, но ее неотъемлемый признак –именно категоричность. И самая категоричная – первая любовь. Неужто и этого утешения для меня не существует, что Она просто снова полюбила? Не впервые, а снова.
– Ну что в нем такого? Нет, не думай, что я ревную. Хочу понять. Он что, такой...?
Она весело, прямо-таки радостно махнула рукой и засмеялась.
– Нет-нет, постой...– Я что-то уловил и не хочу это терять.
– А разве это имеет какое-то значение? – И добавила:– Когда любишь.
– Чем все-таки он тебя околдовал?
– Не знаю. Мне кажется, я всегда любила его. Когда и не знала. Объявился, и я сразу признала.
– Ну, положим, не сразу.
– Да? Может быть,– не очень логично, но согласилась со мной.
Ей уже скучно со мной. Зашла за водопад и стаскивает с себя небесный свой костюм – решила искупаться. Отвернулась, и я ушел в сторону. И если подглядываю, то лишь по одной причине: мне показалось, и я все хочу убедиться – верно ли, что Она как-то округлилась в талии?..
И все вспоминаю, они просто в глазах у меня – два луча, которые увидел в ту электрическую ночь. Трепещущие, как мотылек, пытающийся сесть на пересечение проводов. Да, это из Нее вырвался ищущий луч, он мог упасть на кого угодно, мог и на меня, а затем, к Ней вернувшись, отраженной вспышкой Ее же и ослепить – любовью. Именно так это бывает: ослепляют не чьи-то достоинства, а собственная жажда любить, вдруг вырывающаяся из нас вот таким ищущим лучом. В человеке любовь созревает, как плод, вызревает – в этом я убежден. Может быть, я первый и последний это понял так окончательно. У некоторых единожды за целую жизнь, у других – несколько раз. Бывают и бесплодные. И кто подоспеет к этому моменту, примет луч на себя, пересечется с ним, тому плод и достанется. Подоспел Третий. А мог бы и кто другой. Вот это и обидно. Она убеждена в его «единственности», а я-то знаю, что нет у него тех преимуществ и прав передо мной, какие Она ему вручила.
Заспешила, засобиралась уходить, тонкое трико на Ней пятнистое от влаги, и чувствуется, как Ей хорошо, прохладно,– уносит себя такую туда, вниз, к нему.
– Он называет меня Мари-а! – вдруг вспомнила, засмеялась.
– Почему – Мария?
– Это тебе было безразлично, кто с тобой. Как ты меня еще не окрестил Матушкой Природой? А что, хорошее для женщины имя!
– Кстати, а тебе известно, что означает его фамилия Смит?
– А что означает?
– Этимологически очень простое: кузнец. Но если тебе это интересно – по-арабски оно означает Каин.
– Зачем ты? – Глянула враждебно, с вызовом.– Думаешь, я не вижу, не замечаю, как ты сверху следишь за нами?
– Неужто тебе, вам до того? Вот не думал.
– Я тебя прошу! О господи, как вас просить? Чем остановить?..
13
Боги припадали к Земле, как собаки, жались у стен. Иштар надрывалась от крика, как женщина в родовых муках; царица богов обливалась слезами и восклицала своим дивным голосом: «Да обратится в прах тот день, когда я в собрании богов накликала горе! Увы, это я накликала горе в собрании богов! Это я накликала смерть для уничтожения моих людей! Где они теперь – те, которых я призвала к жизни? Как рыбьей икрой кишит ими море».
Какой гад, какой я гад – и это прекрасно! Увидеть неуверенность, тревогу, страх в глазах, тебя унизивших и предавших,– что ж, оказывается, и это счастье. Пусть темное, черное, но счастье. Кому что, каждому свое! Будто лодка после многих часов удушья вновь обрела ход: двигаться значит жить, не важно уже, куда двигаться. Лишь бы не висеть беспомощно.
Поделиться книгой: