Архвы Дерини

И пользуясь своим вином, в которое кое-что подбавлено, он может не только потешить свой разборчивый вкус, но и не позволить ни одному Дерини получить сан, избежав Божьей кары, — а если кому-то из них уже удалось стать священником, успешно очистить алтарь от такой скверны...

Да, мераша должна быть в вине. И де Нор дал его Джориану выпить два... нет, три раза: дважды из своего потира и еще в ризнице, хотя там уже вино было неосвященное. Скандальное, святотатственное злоупотребление таинством, для которого вино предназначено, но зато это обеспечивает достижение цели и избавляет от страха перед Дерини... дает исключительную возможность отбора правильных кандидатов в священники и епископы!

Дениса даже затрясло, когда до него дошел весь смысл собственного предположения, он съежился под тонким одеялом, не желая верить. И все же необходимо выяснить, так ли это на самом деле... и придумать, как обойти это препятствие, поскольку его посвящение в сан состоится всего через шесть месяцев. О том, что будет теперь с Джорианом, которому так не повезло, лучше пока не думать.

Он заставил себя вспомнить, кто этим утром дежурил в ризнице, и перед мысленным взором его возникли лица двух семинаристов. Один из них ночевал в другой спальне, а второй, его приятель Элгин де Торрес, тихо похрапывал всего через несколько кроватей от Дениса.

Денис долго всматривался в темноту дортуара и, убедившись, что все спят, поднялся, набросил поверх ночной рубахи накидку и тихо подошел к кровати Элгина. Затем встал на колени у изголовья и легко коснулся кончиком пальца между глаз Элгина, усиливая тончайшую ментальную связь.

— Элгин, привозил ли сегодня архиепископ де Нор свое вино для богослужения? — спросил он, требуя ответа в виде картинки, а не слов.

В памяти Элгина сразу же всплыли воспоминания о его пребывании в ризнице — как капеллан де Нора вынимал из тюков пышные облачения, изукрашенные драгоценными камнями потир и дискос и, наконец, скромного вида флягу, из которой он налил вино в графин, предназначенный для выноса в алтарь.

Вот оно! Де Нор привез свое вино! Конечно, в него необязательно была добавлена мераша, но могло быть и так. Все четверо посвященных в сан, причащаясь, пили из потира архиепископа.

Как узнать, была ли мераша уже в вине, когда Горони наливал его в графин, или ее добавили позже? Ее могли подмешать и в графин с водой — не такое оскорбление таинства, но результат тот же. Интересно, когда Джориану дали выпить вина в третий раз, в ризнице, это было здешнее вино или опять из личного запаса де Нора? Зная это, можно было ответить на вопрос относительно воды... но рассказать мог только Ориолт, остальных спрашивать было небезопасно, а Ориолт уже спал и мог уехать прямо с утра, получив назначение.

Впрочем, вино или вода — разница небольшая. Добавление мераши в священный сосуд — дьявольское деяние, в результате которого только что посвященного богослужителя предает именно то таинство, что дает ему право отправлять церковную службу. Это напомнило Денису страшную историю времен Реставрации — негодяй-священник использовал при крещении отравленную соль для убийства новорожденного принца Халдейна. Денис до сих пор помнил, какое жуткое впечатление она на него произвела.

Однако осквернение вина казалось ему еще более чудовищным поступком, ибо искажало главное таинство церкви, пусть даже только для Дерини, желающего стать священником. И хлебом, и вином причащались лишь священники и епископы — благодарение Богу, никто другой из Дерини никогда не подходил к алтарю за утешением и прощением, даруемыми этим таинством.

Но священник-Дерини, причастившись мерашей, не мог даже отслужить свою первую в жизни мессу, ибо тот, кто его посвящал, тем самым его и предавал. Неудивительно, что столько лет среди священников нет и не было Дерини. Как мог кандидат уклониться — или хотя бы узнать, что надо уклониться — от того таинства, для отправления которого его и должны посвятить в сан?

Денис весь дрожал, выйдя из разума Элгина. Он поспешно скрыл следы своего пребывания в нем, углубив сон юноши. Подозрение необходимо проверить. Если ему удастся незаметно пробраться в ризницу, он может найти там доказательства — вдруг графины вымыты небрежно, а то и вообще не вымыты до сих пор, из-за суматохи, последовавшей за разоблачением Джориана.

И сделать это надо сейчас, поскольку завтра с утра, а то и ночью дежурные по ризнице уничтожат все следы происшедшего. Если Дениса застанут в церкви в столь поздний час, это ему ничем не грозит, старшие семинаристы имеют право прийти помолиться в любое время, даже во время Великого Молчания. Но если застанут в ризнице — он должен будет предоставить весьма убедительное объяснение, особенно после случившегося с Джорианом.

Однако упускать эту возможность нельзя. Ибо если стать священником Денису препятствует не божественный промысел, а всего лишь вино с мерашей, он или его учителя, возможно, сумеют найти обходной маневр. А не сумеют, тогда у Дениса есть еще выбор — либо рискнуть, как Джориан, либо уйти из семинарии Arx Fidei и исчезнуть совсем, навсегда отказавшись от мысли быть полезным обществу в качестве скрывающегося Дерини.

С самого начала, однако, стало понятно, что его затея с ризницей не удастся, во всяком случае, этой ночью. Ибо, когда он незаметно проскользнул в церковь и остановился в южном трансепте, чтобы осмотреться, он увидел двоих своих однокашников, стоявших на коленях в тени хоров. А из алтаря в этот момент вышел отец Риордан, наставник младших, и направился к ним.

Проклятье! Риордан просто-напросто прикажет ему возвращаться в постель, как, судя по его безмолвной жестикуляции, он и приказывает тем двоим. Денис не обязан подчиняться Риордану, но отказ уйти может вызвать ненужные подозрения. Он задумался, не уговорить ли ему наставника нарушить Молчание, чтобы спросить о Джориане... под невинным предлогом, конечно, будто он ищет утешения... но Денис тут же понял, что не посмеет настаивать, если Риордан не захочет говорить. А Риордан тем временем уже отправил двоих полуночников к выходу и направился к Денису.

К счастью, судя по выражениям лиц семинаристов, которые покорно пошли к себе в спальню и, проходя мимо, поклонились Денису, Риордан был настроен нынче довольно снисходительно. Он сочувственно кивнул Денису, подойдя ближе, но сразу поднял руку и знаком велел ему уходить.

Денис поклонился в ответ, приняв, как он надеялся, самый скорбный и встревоженный вид, со всею пристойностью пряча руки в рукавах одеяния и рассчитывая исключительно на свою репутацию в семинарии, как одного из самых способных и самых набожных студентов.

— Простите за нарушение Молчания, отец, но я не могу спать, — прошептал он. — Я хотел помолиться за душу Джориана де Курси. Не могли бы вы... сказать, что с ним случилось?

Риордан скрестил руки на груди и смущенно вздохнул.

— Вы же знаете, Денис, что нарушать молчание запрещено.

— Я приму от вас любое наказание, отец, — покорно пробормотал Денис, потупив глаза и молитвенно складывая руки. — Но... я помогал ему... одеваться сегодня утром... — он сглотнул комок в горле. — Я думаю о его душе. Вдруг мои смиренные молитвы помогут ему раскаяться в содеянном.

Устало вздохнув, Риордан повернулся к алтарю, к висевшему над ним большому, в натуральную величину распятию с бледной фигурой Царя Небесного, озаряемой отблесками лампад рубинового стекла, что горели перед дарохранительницей.

— Понимаю, сын мой. Я тоже молился за него, — тихо сказал он. — Неужели я мог так ошибиться в нем? Призвание его казалось столь несомненным, столь...

Риордан растерянно покачал головой и вздохнул еще раз.

— В любом случае, его уже увезли в Валорет. Если... если все пройдет, как всегда, его привезут через месяц-другой обратно... для казни.

Казнь... сожжение на костре...

Денис вздрогнул, опустил голову, стараясь не думать об этом, но страшные образы так и вставали перед внутренним взором. Когда-то в детстве он видел раз, как сжигали человека.

— Да, — услышал он голос Риордана и вздрогнул, когда рука священника тяжело легла ему на плечо. — Это страшная смерть. Постарайся не думать об этом. Лишь одно утешает: пламя очистит его от греха. И, может быть, молитвы тех, кто знал его только с лучшей стороны, привлекут к нему милосердие Господа нашего, когда он предстанет у Престола Правосудия.

Риордан, разумеется, был добрым человеком и не заслуживал презрения за то, что повторял благочестиво вслед за остальными все те общие места, что говорились о Дерини на протяжении двухсот лет. Денис знал это, и все же... Он вернулся в постель, ничего не видя от слез ярости, молясь, чтобы Риордан отнес эти слезы за счет его чувствительной натуры. И долго плакал в подушку, пока им не овладело мучительное забытье на несколько часов, остававшихся до славословия.

Прошло больше недели, прежде чем Денису удалось наконец побывать в ризнице на законных основаниях — он мыл графины и складывал облачения после службы. Но к тому времени там уже не оставалось, конечно, никаких следов праздничного богослужения. Да он и не надеялся на это.

Еще через неделю, однако, Денис смог рассказать о своих подозрениях старшему брату, Джемилу, приехавшему его навестить в одно из воскресений. Сэр Джемил Арилан блистал при дворе: он был другом и наперсником молодого короля Бриона Халдейна, стал недавно членом государственного совета и, о чем не знал даже Брион, прошел полное обучение Дерини. Кроме придворных, у Джемила имелись и другие могущественные друзья — весьма высокопоставленные Дерини, которые имели право приказывать даже тайным учителям двух братьев Ариланов. И Денис надеялся, что Джемил может заручиться их помощью.

— Святый Боже! Ден, услышь я это от кого другого, я бы не поверил, — пробормотал Джемил после того, как Денис рассказал, отчасти вслух, отчасти мысленно, все, что знал о провале Джориана. — Просто невероятно, и если это правда, то ничего не поделаешь, если только не заменить всех епископов Гвиннеда вместе с их штатом. Может, тебе лучше отказаться от дальнейших попыток.

Тошнота, которую испытывал Денис во время своего рассказа, подкатила к самому горлу. Слова брата его испугали.

— Но я не могу, Джемил. Как я объясню это? В феврале меня ждет посвящение. Я здесь на очень хорошем счету. Если я сейчас, после происшествия с Джорианом, брошу семинарию, они могут догадаться о причине... а это опасно для всех нас. И я должен попытаться — ради Джориана.

Джемил понурил голову, глядя себе под ноги, и стегнул хлыстом для верховой езды по ботинку.

— С Джорианом все очень плохо, — сказал он тихо. — Я слежу за тем, как проходит разбирательство, но сделать ничего не могу. Им занимаются инквизиторы Де Нора. На самом деле он знает слишком мало, чтобы его показания причинили кому-то вред, кроме него самого... если не считать тебя, конечно, ну, и меня...

— Джориан нас никогда не выдаст... — начал Денис.

— Тише! Я не сказал, что он это сделает! Тем не менее они уже теряют терпение. И когда они...

Денис тяжело вздохнул.

— Знаю, — прошептал он. — Отец Риордан сказал, что его сожгут.

— Отец Риордан — чувствительный человек, — бесстрастно сказал Джемил.

Денис, борясь с тошнотой, опустил глаза и сморгнул слезы.

— А что король? — решился он наконец спросить. — Может ли он что-то сделать? Он ведь не испытывает ненависти к Дерини.

Джемил уныло покачал головой.

— Ден, одно дело — держать Дерини при дворе в качестве своей прихоти; и совсем другое — помиловать того, кто нарушил закон. Брион не знает, кто я... а молодой Аларик Морган — Дерини только наполовину, к тому же он сын человека, который был другом Бриона. И ему всего тринадцать лет.

Джориан де Курси не просто нарушил канонический закон, он пытался внедриться в церковную иерархию. Епископы этого не простят... и Брион не может вмешаться в дела церкви, не подвергнув опасности себя самого. Они пока еще закрывают глаза на силы самого Халдейна... но не потерпят с его стороны никакого давления.

— А твои друзья Дерини? — спросил Денис. — Они ведь нас учили; они предназначили нам с Джорианом стать священниками. Ему они помочь уже не могут, и он, конечно, понимает это — мы оба знали о предстоящем риске... но раз уж я выяснил, в чем состоит препятствие, почему бы им не поискать способ его обойти?

— Я спрошу у них, — сказал Джемил.

— Спросишь? — Денис посмотрел на брата с удивлением. — Думаешь, они и вправду могут найти способ?

— Ничего не обещаю, но, разумеется, выясню это. Ты сможешь приехать домой на несколько дней?

— До Рождества — вряд ли. На Мартынов день ожидается какое-то важное событие... во всяком случае, ходят такие слухи. Все поездки домой отменили.

— И ты не знаешь?.. — лицо Джемила странно напряглось.

— Чего не знаю?

— В Мартынов день они собираются его сжечь, Денис.

* * *

За три месяца, остававшиеся до Мартынова дня, Денис Арилан получил от брата лишь одно короткое письмецо. Для постороннего глаза речь в нем шла о семейных новостях. Но печать на письме, скрепленная магией, содержала дополнительную информацию, доступную только Дерини, причем только тому Дерини, для кого она предназначалась.

Новости были скверные, во всяком случае, что касалось Джориана де Курси. По словам Джемила, трибунал осудил его и действительно назначил казнь на Мартынов день в семинарии Arx Fidei, в назидание прочим. Но друзья Джемила, хотя они ничем не могли помочь Джориану, согласились придумать что-нибудь в помощь Денису.

«С тобой лично им не понадобится обсуждать никаких деталей, — гласило послание, заключенное в печати. — То, что мы задумали, будет весьма рискованным и для тебя, и для тех, кто будет тебе помогать, но если ты согласен рискнуть, то согласны и остальные. После Мартынова дня ты получишь известие, что я тяжело заболел и могу умереть. Не пугайся, это будет предлогом для твоей поездки домой».

Увы, до этой поездки состоялась другая, куда более страшная, — но не для Дениса, а для Джориана. Как и говорил Джемил, церковные власти привезли Джориана де Курси обратно в Arx Fidei, чтобы семинаристы увидели и убедились воочию, что случается с Дерини, когда те пытаются преступить Божий Закон. Присутствовать при казни обязаны были все, от самого младшего ученика до аббата.

Рассвет Мартынова дня выдался ясным и светлым, обещая на редкость теплую для ноября погоду, словно никакой зимы не было впереди и в помине. Вместо аббата утреннюю молитву прочел отец Риордан, ибо Калберт уединился с архиепископом, прибывшим со своей свитой и осужденным Джорианом накануне вечером. А затем Риордан вывел семинаристов на площадь перед церковью, где уже собрались поглазеть на сожжение Дерини множество учеников из соседних школ и горстка посторонних зевак.

Когда Джориана, изможденного и спотыкавшегося, вывели в цепях к столбу, установленному в центре площади, Денис едва узнал своего друга. На теле его не было ни кровоподтеков, ни следов от ударов плети или других пыток, но и через весь двор Денис мог пересчитать его ребра. По бессмысленному же выражению лица и неловким движениям можно было догадаться, что он опять находятся под воздействием мераши, — не исключено, подумал Денис, что его пичкали этим снадобьем все время заключения.

Кое-что с ним сделали такое, что было заметно сразу — отменили посвящение в сан, лишив тем самым того единственного, что могло принести ему хоть какое-то утешение перед лицом смерти. Жестокость их дошла до того, что ему не позволено было даже выглядеть как священнику. Одеждой Джориану служил кусок грубой домотканой материи, который при всем желании невозможно было принять за рясу, мантию или еще какой-то предмет облачения духовного лица. Чтобы окончательно его унизить, во время заключения ему не позволяли бриться и поддерживать тонзуру. Он один был с бородой на этой площади, заполненной гладко выбритыми мужчинами и еще не знавшими бритвы юнцами; волосы вокруг заросшей тонзуры ему подстригли так неровно, что ее совсем не было видно — даже в этом символе былого звания ему отказали.

Джориан де Курси к тому же должен был умереть отлученным от церкви и без последнего причастия. Перед утренней молитвой Риордан прочел ученикам акт отлучения, и голос его дрожал так, что слов было не разобрать, — наставник младших классов любил Джориана. А потом он произнес короткую проповедь о совести и сострадании и, хотя ни разу не назвал Джориана, дал всем понять, что сострадательный человек с совестью волен помолиться после проповеди, за кого пожелает.

Это небольшое проявление доброты и храбрости могло стоить Риордану строгого выговора, а то и смещения с должности, узнай о нем кто из свиты архиепископа, ибо официальная политика не допускала никакой мягкости по отношению к Дерини. Но присутствовали при этом только ученики; и все они были слишком потрясены предстоящей казнью, чтобы, предавшись после проповеди безмолвной молитве, искать в словах наставника что-то еретическое. Денис в это время с помощью своих сил проверил, что чувствуют окружающие его, — немыслимая для них способность! — и обрел некоторое утешение, убедившись, что участь Джориана воистину печалит каждого. Это позволяло надеяться, что многовековая ненависть к Дерини может угаснуть в том кругу, где это особенно важно, ибо все эти семинаристы станут духовными лицами; а куда ведет церковь, туда следует и народ. И если самому Денису удастся сделать то, чего не смог Джориан, возможно, он сумеет со временем повернуть церковь на стезю умеренности и терпимости в отношении Дерини.

Только эта надежда и поддерживала Дениса, когда он смотрел, как палачи архиепископа привязывали Джориана к столбу. Они прикрутили его цепью, оставив свободными руки, и архиепископ де Нор вышел на крыльцо церкви со своим капелланом и аббатом Калбертом — последний, казалось, вот-вот упадет в обморок, ибо академический мир не готовил аббатов к таким зрелищам, какое ему предстояло сегодня наблюдать. При появлении де Нора в толпе послышался гомон оживления, и Джориан вздрогнул, хотя не видел выхода архиепископа. Денис попытался поддержать его мысленно, напряг силы почти до предела, но сознание Джориана было затуманено мерашей, и контакта не получилось.

Чуть не плача от несправедливости всего этого, Денис в отчаянии прервал связь, прижал руки к груди — о, если бы он мог сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить мучения друга! Сквозь последнее страшное испытание Джориан должен был пройти в одиночку, лишь Бог служил ему утешением; Денис не в силах был помочь ничем.

Боясь дать волю гневу, чтобы не выдать себя с головой, Денис заставил себя успокоиться, читая надлежащие молитвы. А де Нор вышел вперед с епископским посохом в руке и начал произносить бесконечную проповедь о Дерини — носителях зла и о том, что сейчас одному из них будет воздано по справедливости. Джориан стоял неподвижно, безвольно опустив руки, словно и не слышал ничего — пока де Нор не закончил и не поднес спокойно факел к растопке, сложенной у ног осужденного.

Пламя занялось, окрепло, подхваченное порывом осеннего ветра, взметнулось вверх, и над толпой пронесся не то одобрительный, не то испуганный вздох. Тут только Джориан пошевелился, поднял руки, словно пытаясь защититься, и кто-то из зрителей засвистел, послышались насмешливые выкрики, как будто движение это было лишним доказательством самонадеянности еретика Дерини, хотевшего стать священником.

А потом Джориан поднял глаза над головами своих мучителей, ища взглядом что-то на крышах монастырских строений. Большинство зрителей решило, конечно, что он высматривает возможность спастись, и только Денис догадался, в чем дело. Джориан де Курси, даже перед смертью не изменивший своей вере, искал крест, но де Нор поставил столб так, что юноше не было видно ни одного.

Если бы к тому времени Денис умел управлять разрушительными силами Дерини, он бы с радостью отправил за это архиепископа в ад, — но его этому еще не учили, и впоследствии он был рад, что не мог поддаться соблазну. Благородный Джориан, несмотря ни на что, держался мужественно, он откинул голову, прислонясь к столбу, скрестил руки на груди и так стоял, словно не замечая боли, которую причинял ему огонь, поднявшийся тем временем выше и лизавший его ноги и жалкое одеяние.

Смотреть на него Денису было невыносимо тяжело, но он заставлял себя ради Джориана, чтобы сохранить эту картину в памяти на все грядущие времена, чтобы никогда не забыть ни пример Джориана, ни причину, по которой он умер. Джориан де Курси, Дерини, был не первым и не последним мучеником, павшим жертвой людской ненависти и страха, но, безусловно, думал Денис, он — один из храбрейших. Он даже не вскрикнул ни разу. Денис был уверен, что точно почувствовал момент, когда душа Джориана покинула измученное тело, и послал мысленные слова прощания своему другу, чья душа воспарила в руки Господа. И когда бренные останки Джориана почернели и скрючились в пламени костра и толпа зароптала беспокойно, над площадью вдруг прозвенел мальчишеский голос:

— Sacerdos in aeternum!

Sacerdos in aeternum... священник навечно. Даже церковь не могла бы оспорить истинность этих слов. Властью своей она могла отлучить Джориана от сана, но священный след в его душе, оставленный рукоположением, она была не в силах стереть, как и след королевского помазания. На самом деле сам акт посвящения в королевский сан сохранился с тех времен, когда короли были одновременно священниками и правителями; ритуал коронации произошел от ритуала посвящения в духовный сан. И то, что даровал Господь через причастие Своей церкви, не мог изменить никакой смертный, пусть даже даровал Он это Дерини.

Именно об этой истине напомнили всем выкрикнутые кем-то слова «Sacerdos in aeternum», и толпа ошеломленно затихла. Кто их крикнул, Денис не знал — хотя в глубине души испытывал безрассудное сожаление, что это был не он сам, — и впоследствии никто не признался, и никто не выдал смельчака. Ибо все вспомнили вдруг, что Джориан де Курси, кем бы он ни был, стал священником навечно; и судить его теперь мог только Бог.

Но хотя насмешки прекратились и на площадь опустилась благоговейная тишина, приторный дым продолжал все так же клубиться над огнем, который уже пожирал столб, и ничто не в силах было смягчить ужас того, что здесь произошло: огненное жертвоприношение живого существа. Здравый смысл твердил Денису, что Джориана де Курси больше нет в этой неузнаваемой оболочке, которая корчится в огне с обугленными конечностями... что только жар пламени заставляет ее шевелиться, а вовсе не последние судороги агонии.

Но вид и запах горящей плоти пробуждали чувства, с которыми не могли совладать ни рассудок, ни логика, тем более у юных людей. Рассудок не мог сдерживать бесконечно и физическую реакцию организма. Многие отворачивались и сгибались в три погибели, стараясь не упасть в обморок и тщетно борясь с тошнотой, и не один Денис ушел с площади пошатываясь, когда костер превратился наконец в кучку тлеющей золы и всем позволено было разойтись.

Зловоние висело над семинарией Arx Fidei еще несколько дней после того, как пепел Джориана бесцеремонно сбросили в протекавшую поблизости реку. Даже через неделю, когда Денис, получив известие о болезни брата, приехал в их фамильное поместье Тре-Арилан, ему все еще казалось, что он чует этот запах, впитавшийся в дорожную сутану.

— Пока мне нечего тебе сообщить, — спокойно сказал Джемил после того, как Денис коротко поздоровался с домочадцами и слугами и они вдвоем уединились в личном кабинете брата. — Я не расспрашиваю, что да как было, тебе скоро придется снова рассказывать об этом. Сегодня, Ден, я устрою тебе встречу с некоторыми весьма значительными людьми. Надеюсь, ты понимаешь, чем мы все рискуем... и чем уже рисковали для тебя.

Денис опустил голову, борясь со слезами, которые он сдерживал всю дорогу от Arx Fidei.

— А чем рисковал он, Джемил? — хрипло выговорил он. — Сдается мне, он заплатил самую высокую цену. И я не позволю, чтобы это пропало зря, даже если мне придется действовать одному и погибнуть.

— Я надеялся, что ты так скажешь, — Джемил встал и ласково потрепал Дениса по плечу. — И есть надежда, что на этот раз обойдется без смертельного исхода. Пойдем. Нас ждут.

Денис знал, что рядом с камином в кабинете Джемила есть потайной ход, и без колебаний последовал туда за братом, возжегши, как и старший Арилан, на ладони магический серебристый свет, чтобы освещать дорогу. Но о том, что в ритуальном кабинете, куда привел их коридор, есть Перемещающий Портал, он не знал и не ожидал просьбы, с которой обратился к нему брат.

— Мне велено провести тебя вслепую, — сказал Джемил. — На самом деле я вообще не имею права брать тебя туда, но слишком трудно перенести сюда один из предметов, которые нам нужны. Ты должен дать мне торжественную клятву, что никому не расскажешь о том, что увидишь и услышишь. И не задавай мне вопросов, когда вернемся — ни о месте, ни о людях, я не смогу ответить. Ты понял?

Денис сглотнул, задумавшись невольно, во что ввязывается.

— Понял, — сказал он.

— Тогда поклянись, — потребовал Джемил и протянул Денису руки ладонями вверх, не отрывая от него взгляда своих темно-синих глаз. — Ты должен поклясться всем самым дорогим для тебя, и мысли твои в это время должны быть полностью мне открыты.

Серьезность Джемила вызвала у Дениса благоговейный трепет. Он убрал свою защиту и, положив свои руки на руки брата, открыл для него разум, ощущая подрагивание под ногами, магию Портала, созданного их сородичами.

— Клянусь своим священным призванием, — тихо сказал он, — и памятью Джориана де Курси, о чьем призвании я также клянусь никогда не забывать, что никогда и никому не скажу ни слова о том, что увижу сегодня. Тайна сия будет сохранена мною столь же свято, как тайна исповеди. И коли я нарушу эту клятву, да не достигну я того, к чему стремлюсь и да погибну, так и не став священником. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Он оторвал руки от рук Джемила, перекрестился и поцеловал ноготь большого пальца, дабы скрепить договор. Никогда еще не приходилось ему давать клятву более серьезную и торжественную.

— Благодарю, — прошептал Джемил, обняв Дениса за плечи. — Я-то не сомневаюсь в тебе, но остальные тоже должны быть уверены. Теперь пойдем к ним. На несколько минут ты должен полностью доверить мне управление тобой.

Помедлив мгновение, Денис согласно кивнул, восстановил обычную связь с братом и глубоко вздохнул, полностью снимая защиту. Когда он перестал видеть в тусклом свете магического огня что бы то ни было, кроме глаз Джемила с сильно расширившимся зрачками, он ощутил прикосновение разума брата, почти желанное после стольких месяцев постоянного сдерживания себя. Веки его дрогнули и опустились, не успел Джемил еще коснуться правой рукой его лба; а потом, понял он, Джемил повел его через Портал, но куда, в какую сторону — сообразить не мог.

— Не открывай глаза, пока я не скажу, что все в порядке и можно смотреть, — пробормотал брат, беря его под руку.

Чужой контроль над разумом не позволял сориентироваться в пространстве, переход по которому занял несколько дюжин шагов, и Денис сознавал при этом, что если бы он даже мог ослушаться и открыть глаза, то все равно ничего не увидел бы. Он был слеп и беспомощен, пока Джемил его не отпустит, — но он находился в столь сосредоточенном состоянии, что это его не волновало. Прошла вечность, казалось, прежде чем Джемил молча усадил его на стул с высокой спинкой, перед которым стоял массивный стол, но Денис по-прежнему был спокоен. И ничуть не удивился, когда Джемил поместил обе его руки на что-то вроде отполированного камня размером с голову человека, а сам встал рядом и легонько сжал сзади рукой его шею.

— Сейчас в наше объединенное сознание войдут еще два человека, Ден. Как только установится связь, ты должен вспомнить посвящение Джориана — все, что видел сам и что услышал и узнал потом от других. Мы начинаем.

Согласия Дениса никто не спросил, да оно и не требовалось, поскольку Джемил управлял сейчас его разумом, тем не менее он его дал, ощутив осторожное прикосновение чужих разумов и помогая всеми силами установить контакт. Контакт возник с легкостью, которая говорила о необыкновенной силе незнакомцев, превосходившей даже силу его брата, хотя Джемил был могущественный и полностью обученный Дерини. И сразу нахлынули воспоминания, взволновавшие его не меньше, чем реальные события, начиная с утра того дня, когда грянула беда, и горечь затопила его — но он не стал бы сдерживать своих чувств, даже если бы сам управлял сейчас своим сознанием.

Ему казалось, что он успешно выдержал испытание, даже когда от него потребовали вспомнить казнь Джориана; поток воспоминаний иссяк, но тут гости погрузились в такие глубины его разума, что он утратил всякое представление о происходящем. Затем сознание вернулось к нему, мгновенно, без постепенного перехода; он вдруг обнаружил, что сидит на стуле, а напротив — два человека, которых он прежде не видел. Стол теперь оказался от него справа, старинный, из слоновой кости, отделанной золотом, а Джемил сидел слева на подлокотнике стула и, улыбаясь, бережно массировал ему затекшие шейные мышцы.

«Чувствуешь какое-нибудь неудобство, кроме как в шее?» — мысленно шепнул брат.

Денис, которого интересовали сейчас только двое незнакомцев — то, что они сделали с ним, явно превосходило возможности Джемила, — коротко ответил: «Нет». Младший из этих двоих был примерно того же возраста, что и Джемил; светлые глаза его светились деланным весельем, и, рассеянно отбросив прядь золотистых волос, упавшую на глаз, он тоже улыбнулся Денису. Туника на нем была ярко-синяя, в тон щиту, что красовался над его головой на спинке кресла — синее поле, шевроны, наконечники стрел, показавшиеся Денису смутно знакомыми.