Архвы Дерини

— Простите, бабушка, — тихо сказала она. — Мы не знали, что эти овцы ваши. То есть, мы знали, что они — не герцога Джареда, и решили, что их никто не пасет. Думали, они просто так тут бродят.

Бетана не изменила сурового выражения лица, хотя внутренне немного смягчилась. Может, дети и впрямь не собирались издеваться над нею.

— Думали они, ишь ты, — проворчала она. — Так кто же вы такие?

Старший несколько надменно выпрямился в седле и посмотрел на нее сверху вниз.

— Я — Кевин, граф Кирни, — он кивнул в сторону русоволосого мальчика. — Это мой брат, лорд Дункан, а это — лорд Аларик Морган, брат Бронвин. Отпустите же ее, — добавил он уже не так задиристо.

— Ах, отпустить? Прежде я скажу вам кое-что, молодой граф Кирни. Хорошо бы вам поучиться вежливому обхождению, коли хотите, чтобы вас почитали не только за ваш громкий титул. Вроде я еще не слыхала, чтоб вы извинились за то, что разогнали моих бедных овечек?

Юный граф разинул рот — похоже, с ним не часто так разговаривали, — и тогда его брат выехал вперед на своем пони, снял охотничью кожаную шапочку и учтиво поклонился.

— Пожалуйста, простите нас, бабушка. Мы все виноваты. Это был необдуманный поступок с нашей стороны. Чем можем мы загладить свою вину?

Бетана, медленно выпустив руку девочки, обвела ее и мальчиков несколько подозрительным взором. Было в этих детях что-то настораживающее, но что именно? Что-то такое, чего она давно ни в ком не ощущала...

Впрочем, неважно. Она поддернула выцветшую, оборванную юбку и оперлась на посох, уставясь на них сурово и решив молчать до тех пор, пока взгляд ее не заставит их опустить глаза. Долго ждать не пришлось.

— Ладно же. Принимаю ваши извинения. И, чтоб уж покончить с этим, можете помочь мне собрать овец, которых вы разогнали.

Светловолосый мальчик кивнул без всякого возмущения.

— Вполне справедливо, бабушка. Сейчас и соберем.

Ребята со всем усердием занялись делом и вскоре благополучно собрали всех овец, даже тех, которых Бетана не сумела найти утром. И, покончив с этим, они расположились отдохнуть и перекусить на лугу под высоким деревом. Девочка пригласила и Бетану к их столу, но старуха молча покачала головой и вернулась к своей пещере, откуда был виден весь луг. Столь благородное общество — не для нее. К тому же она явно не слишком нравилась старшему мальчику, Кевину. Но девчушка, по-видимому, прониклась искренним сочувствием к старой одинокой женщине, потому что принесла ей все-таки завернутые в салфетку свежий хлеб и сыр, когда дети покончили с едой. Она молча положила сверток на плоский камень у пещеры и даже присела в изящном реверансе, прежде чем вернуться к своим друзьям.

От подобного подношения Бетана не могла отказаться. А как пахла эта еда! Хлеб оказался мягким и нежным, в самый раз для ее старых, сточившихся зубов и больных десен — такого хлеба она не пробовала, пожалуй, со времен своей юности, когда они с Даррелом только поженились. И этот соленый сыр ему бы понравился...

Растроганная воспоминанием, она уселась возле самой пещеры на солнышке и доела остатки вкусной еды, нежась под его лучами. На лугу играли дети, и вскоре журчание их голосов, прохладный ветерок и приятное тепло в желудке навеяли на нее дремоту, глаза закрылись сами собой. Прижав к щеке руку с обручальным кольцом, Бетана медленно уплыла в страну грез. И пригрезилось ей, что она снова молода и рядом лежит ее Даррел.

Он был красив, может, потому, что принадлежал к магической расе, но поначалу она его боялась. Он, рискуя собственной жизнью, спас ее от жизни такой, что ей до сих пор не хотелось вспоминать об этом. И любовь их стала для нее путеводной звездой и облагородила знания, которые угрожали прежде разрушить ее душу.

Он учился у нее тому, что она знала — древней магии, позволявшей благополучно принимать роды, изгонять духов и предсказывать будущее, тайны которой передавались в ее роду от матери к дочери. Многие методы у них были схожи, но силу свою он черпал из какого-то другого источника, недоступного ей; а она учила его, в свою очередь, как повелевать стихийными силами — то была примитивная магия, не столь возвышенная, как ритуалы и заклинания загадочных, пугающих Дерини, но действовала она не хуже, просто по-другому. И вместе мечтали они построить иной, лучший мир, в котором не будут убивать людей только за то, что они отличаются от других. Мир, в котором их дети могли бы жить, ничего не боясь.

Но ребенка они не родили; вернее, ему не довелось увидеть белый свет. Городок, в котором они жили, очень скоро накрыла новая волна безумия, при активной поддержке тамошнего лорда. Даррел преподавал математику в Грекоте, и о том, что он Дерини, знали лишь немногие близкие друзья. Вместе с несколькими коллегами, тоже Дерини, он тайно занимался обучением детей своей расы, что по Рамосским законам каралось смертью.

И кто-то на них донес. Лорд отправил отряд вооруженных всадников к маленькой ферме, где собиралась тайная школа. Они убили учителя, который давал уроки в тот день. Захватили больше двадцати детей, привезли их в город и заперли, как овец, в загоне посреди главной площади, поскольку с одобрения лорда и городского священника решено было сжечь их, как еретиков Дерини, каковыми они, несомненно, и являлись.

Бетана и Даррел были на площади среди толпы, собравшейся поглазеть на приведение приговора в исполнение, и она вспомнила сейчас запах масла, которым пропитаны были дрова для костра. Увидела снова перепуганные лица детей, большинство из которых было не старше девочки Бронвин и ее брата, игравших сейчас на лугу. И к горлу ее подкатила дурнота, как это было много лет назад, когда из двора за площадью вышли стражники с факелами и заняли места вокруг загона с детьми. Следом появились капитан стражи и священник, капитан нес свиток, с которого на шнурах свисали печати. Толпа ожила, словно проснувшийся от спячки зверь, загомонила, но не в страхе, а в предвкушении развлечения. Никто не собирался вступаться за испуганных малышей.

— Даррел, мы должны что-то сделать! — прошептала она на ухо мужу. — Этого нельзя допустить. А если бы среди них был наш ребенок?

Ей было только семнадцать лет, и она носила их первое дитя. Но муж ее покачал головой, и в голосе его прозвучало отчаяние.

— Нас всего двое. Мы ничего не можем. Говорят, что нас выдал священник. Когда дело касается Дерини, даже тайна исповеди, кажется, перестает быть священной.

Она прижалась головой к его плечу и заткнула уши, стараясь не слышать ханжеских голосов священника и капитана, когда один произносил набожные речи, а второй зачитывал приговор. И святые слова, и буква закона служили всего лишь оправданием для убийства. Дитя, которое она носила под сердцем, заворочалось в ее чреве, и она расплакалась, придерживая одной рукою живот, а другой цепляясь за руку Даррела.

А потом послышался стук копыт, и народ позади них забеспокоился. Оглянувшись, она увидела отряд вооруженных людей, скачущий сквозь расступавшуюся толпу, в то время как другой отряд перекрывал все выходы с площади — и каждый из конников с грозным видом держал в руках лук с наложенной на стрелу тетивой. Впереди ехал рыжеволосый юноша в зеленом платье, не старше ее самой, с глазами зелеными, как озаренный солнцем лес. Вырвавшись из толпы, он остановил своего белого жеребца перед капитаном.

— Это Баррет! Мальчишка, глупец! — прошептал Даррел. — О Боже, Баррет, не надо!

«Баррет? — подумала она. — Он — Дерини?»

— Отпустите детей, Тарлетон, — заговорил тем временем тот, кого муж ее назвал Барретом. — Ваш господин не позволяет его именем убивать детей. Отпустите их.

Тарлетон напрягся, опустил руку с недочитанным свитком.

— Здесь вы не властны, лорд Баррет. Это вассалы моего лорда... отродья Дерини! И мы избавим от них землю!

— Я сказал, отпустите их, — повторил Баррет. — Ни в ком из них нет зла. Разве дети могут быть еретиками?

— Все Дерини еретики! — вскричал священник. — Как смеете вы вмешиваться в дела нашей Святой Матери Церкви?

— Помолчи, священник, — буркнул Тарлетон. По его знаку стражники с факелами подошли к самому загону, где сбились в кучу насмерть перепуганные дети, и поднесли огонь к пропитанным маслом сучьям.

— Я предупреждаю вас, Баррет, — не вмешивайтесь, — продолжал Тарлетон. — Рамосский закон гласит, что тот, кто не повинуется ему, должен умереть. Мне все равно, умрут они сейчас или чуть позже, но если т вынудите меня запалить костер прямо сейчас, они умрут без благословения, и души Дерини не получат даже отпущения грехов. Вы не можете отвести от них смерть. Только сделаете ее еще страшнее.

Несколько мгновений оба не двигались с места, не отводя друг от друга оценивающего взгляда. Бетана почувствовала, как напрягся ее муж, как затвердели мускулы его руки, и поняла со страхом, что Баррет не отступит. Молодой лорд оглянулся на своих людей, выстроившихся позади кругом, и бросил поводья на шею своего коня.

— Мне никогда не нравился Рамосский закон, — отчетливо выговорил он и поднял руки, словно обращаясь с мольбой к небесам.

И в то же мгновение его окружило трепещущее изумрудное пламя, ясно различимое даже в ярком солнечном свете. Толпа ответила дружным вздохом, словно над площадью пронесся порыв холодного зимнего ветра. Тарлетон побагровел, а священник, перекрестясь украдкой, спрятался у него за спиной.

— Клянусь всей моей силой, которую эти дети себе даже не представляют, вы их не получите, — сказал Баррет. — Я клянусь в этом. Я остановлю вас, если придется, этой силой и спасу их, но при этом погибнет много людей, которые не заслужили такой участи.

Зрители начали беспокойно озираться по сторонам, ища пути к отступлению, но лучники Баррета сомкнули ряды, охраняя все выходы с площади. С нее было не уйти.

— Но я предоставляю вам выбор, — продолжал Баррет, возвысив голос, чтобы заглушить тревожный ропот толпы. — Отпустите детей, позвольте моим людям забрать их отсюда, и в качестве выкупа за них я сам отдамся в ваши руки. Что больше обрадует вашего лорда? Несколько необученных детей, которые никому не могут причинить вреда? Или же такой, как я, настоящий маг, который в любой момент, стоит только пожелать, разнесет здесь все? Правда, мне это не доставит удовольствия, как вы думаете сейчас про себя.

Смятение толпы все усиливалось, и никто, кроме Бетаны, не услышал сдавленного голоса Даррела: «Нет!» Тарлетон помешкал несколько мгновений, затем поднял руку, призывая народ к тишине. Судя по всему, Баррет ошарашил его тем, что прочел его мысли, но самообладания он все-таки не утратил. Толпа постепенно затихла.

— Стало быть, благородный лорд Баррет де Лейни является еретиком Дерини, — сказал капитан. — Правильно делал мой лорд, что не доверял вам.

— Вашему лорду не мешало бы прислушаться к голосу совести, ибо в судный день ему придется ответить за свои дела, — отвечал Баррет.

— Просто подарок, сказал бы я, — продолжал Тарлетон, словно не слыша его слов. — Но как мне знать, исполните ли вы свою часть договора? Что такое слово Дерини?

— Что такое слово любого человека? — возразил Баррет. — Все, кто меня знает, знают и то, что мое слово всегда было крепче оков. И я даю слово, что, если вы позволите моим людям забрать детей, я сдамся вам в руки и не воспользуюсь своей силой. Таково мое слово. Моя жизнь — за жизнь этих детей. На этих условиях я согласен предстать пред моим Господом.

— Должно быть, вы сошли с ума! — ответил Тарлетон, и лицо его исказил угрожающий оскал. — Но я принимаю ваши условия. Стража, выдайте детей людям его светлости. Лучники, возьмите на прицел милорда Баррета и следите за тем, как он держит слово Дерини. Я что-то не слыхал, чтобы колдуны умели останавливать стрелы на лету.

Из укрытий на крышах по обе стороны от Тарлетона выступило полдюжины лучников, целясь в заложника. Стражники недовольно заворчали, но повиновались и, отойдя от загона, окружили Баррета, стараясь, впрочем, не подходить близко к пылавшему вокруг него зеленому магическому огню. Воины Баррета начали подъезжать по одному к загону, каждый подхватывал на седло по ребенку, и наконец загон опустел, и последняя лошадь с двумя всадниками умчалась галопом прочь. Осталось лишь четыре лучника, по-прежнему державшие стрелы наложенными на тетиву. Один из них коротко отсалютовал Баррету.

— Сэр, ждем ваших приказаний.

Баррет спокойно кивнул.

— Благодарю вас за службу, приказаний более не будет. Ступайте.

Четверо лучников поклонились, дружно развернулись и поскакали вслед за остальными. Когда стук подков затих вдали, Баррет соскочил с лошади и медленно пошел к Тарлетону. Люди шарахнулись в стороны, и Тарлетон со священником невольно отступили на несколько шагов. Подойдя к ним на расстояние в несколько футов, он остановился и наклонил голову. Магический огонь погас, Баррет левой рукой вытащил меч из ножен и протянул Тарлетону рукоятью вперед.

— Я держу свое слово, капитан, — сказал он, сверкнув глазами.

Тарлетон осторожно принял оружие, отступил еще на шаг, и сразу же полдюжины его стражников бросились к Баррету, дабы связать ему руки.

— Его глаза! — прошипел священник. — Это зло! Зло! Остерегайтесь его взгляда, милорд!

В толпе поднялся крик, Тарлетон подал стражникам какой-то знак и, повернувшись, направился обратно во двор. Баррет старался высоко держать голову, но все-таки споткнулся несколько раз, когда стражники потащили его через площадь.

Старуха покачала в полусне головой, не желая вспоминать далее; но видение продолжало разворачиваться перед ее внутренним взором, и не было у нее сил открыть глаза и прогнать его.

Во дворе за площадью находилась кузня, и с того места, где стояли они с Даррелом, видна была разнообразная кузнечная утварь и жаровня, на которой мастер раскалял железо. Туда-то и повели своего пленника стражники Тарлетона, и один из них осторожно вынул из огня раскаленный металлический брус. Потом солдаты сомкнулись вокруг пленника, скрыв его от посторонних взглядов.

Но она, хоть и не видела ничего, поняла, что его ослепляют. Крик его разнесся по всей площади, дитя шевельнулось в ее чреве, и вновь подкатила дурнота. И когда она, зажмурив глаза, заткнула уши, чтобы не слышать этих страдальческих криков, Даррел отвел ее руку от уха и сказал сурово и непреклонно:

— Я слова не давал! И пойду за ним. Если удастся вытащить его оттуда, мы отправимся в монастырь святого Луки. Встретимся там. Да сохранит тебя Господь, милая.

И не успела она слова сказать, как он уже проскользнул сквозь толпу и вскочил на коня Баррета; и когда он верхом на белоснежном жеребце поскакал во двор за площадью, вокруг него вспыхнуло золотистое пламя магической защиты.

При виде этого в толпе началась настоящая паника, люди с воплями ринулись ко всем выходам с площади. Людской поток подхватил Бетану и против ее воли повлек за собою, унося прочь от Даррела, и слезы брызнули из ее глаз от бессильной ярости.

Но она разглядела все же белого жеребца, взвившегося на дыбы у входа во двор — боевой конь яростно бил копытами, — и заметила безвольно обмякшее, окровавленное тело, перекинутое через седло перед ее мужем.

Коня окружили стражники Тарлетона, но он прорвался сквозь их ряды и поскакал через площадь, и тогда вступили в дело лучники, в ее мужа полетели стрелы, разившие заодно ни в чем не повинных людей.

Вокруг нее слышались отчаянные вопли, вонзавшиеся в ее мозг, как те стрелы, и она тоже начала кричать и побежала, и...

Тут другой крик ворвался в ее сознание, она очнулась и, выпрямившись, увидела маленькую Бронвин, которая бежала к ней по лугу и вопила во все горло.

— Бабушка! Бабушка! Идите сюда. Мой брат расшибся! Идите скорее!

Бетана, опираясь на посох, тяжело поднялась на ноги и разглядела на лугу двух мальчиков, склонившихся над третьим. Девочка бежала так быстро, что не смогла вовремя остановиться и, схватив старуху за руку, чуть не сбила ее с ног.

— Пожалуйста, бабушка, пойдемте скорее. Он расшибся! Кажется, руку сломал!

Идти ей совсем не хотелось. На что ей эти дети, одно беспокойство от них! Но что-то в умоляющем выражении лица девчушки напомнило ей о тех, других личиках на давно забытой площади, и поэтому она взяла все-таки свою сумку с целебными травами и лоскутами для перевязки и заковыляла вниз по каменистому склону холма. Девочка суетливо дергала ее за руку — скорее, скорее!..

Когда она добралась до детей, мальчики подняли головы, и юный Мак-Лайн вскочил, словно собравшись защищать друга. На земле, тяжело дыша, лежал светленький мальчуган. Взгляд на сломанную ветку дерева поведал ей о случившемся. А вид согнутой под неправильным углом правой руки мальчика досказал остальное. Кевин, молодой граф, догадался разрезать рукав до плеча — обнаженная плоть уже вспухла и побагровела. Мальчик был в сознании, но дышал с трудом. Не только руку сломал, но и расшибся изрядно. Правда, крови не было видно. А это — хороший знак.

— Что ж, давай глянем, — буркнула она, неуклюже опустилась на колени возле мальчика и положила рядом сумку. — Здесь чувствуешь?

Она дотронулась до руки выше и ниже перелома, и мальчик кивнул, вздрогнув, но не издал ни звука. Бетана старалась не причинять лишней боли, но пока она ощупывала руку, проверяя, что да как, лицо его покрылось смертельной бледностью.

— Обе кости сломались, — заключила она наконец. — Вправлять будет трудно и больно, — она перевела взгляд на Кевина. — Я могу заняться этим, а вы вернитесь-ка домой да приведите кого с носилками. Руку нельзя будет двигать, пока кости немного не срастутся.

Молодой граф был бледен, но в ясных голубых глазах еще сквозила прежняя надменность.

— Это правая рука, — сказал он со значением. — Вы уверены, что сумеете вправить как должно? Может, лучше привести нашего врача?

— Нет, коли хотите сохранить руку, — пренебрежительно мотнув головой, ответила она. — Врач ее, скорее всего, отрежет. Это скверный перелом. Еще чуть-чуть, и кость проткнула бы кожу — тогда он точно потерял бы руку. Я знаю, что делаю. Ступайте же!

Надменность испарилась. Кевин сдержанно, но благодарно кивнул, забрался на пони и ускакал галопом. Двоих оставшихся ребятишек Бетана отправила искать деревяшки для лубков, а сама уселась скрестив ноги и еще раз проверила сломанную руку. Мальчик дышал уже ровнее, только порой от прикосновения к больному месту со свистом втягивал воздух сквозь сжатые зубы. Прежде всего следовало дать ему что-нибудь для утоления боли.

Подтащив сумку, она принялась искать на ощупь требуемые травы и снадобья, глядя при этом сощуренными глазами на мальчика. Выбор она предоставила своему чутью и немало удивилась, обнаружив, что в одном из мешочков, которые она вытащила, — смертельный яд.

«Почему? — подумала она, уставясь на мешочек и пытаясь понять причину. — Ведь это всего лишь ребенок, не враг какой и не...»

О, добрые боги и повелители стихий! Этот мальчишка — Дерини!

В одно мгновение ожила в ней былая горечь: Даррел умер у нее на руках, потому что получил в спину несколько стрел; умер, потому что не мог не спасти своего друга Дерини; умер — из-за детей Дерини.

Она так сильно горевала после смерти Даррела, что их собственный ребенок родился мертвым; а потом она долго, очень долго была больна, лежала в монастыре святого Луки, и все равно ей было, умрет она или выживет, и что-то порвалось внутри, чтобы никогда уже не срастись...

О, Даррел...

Рыдания подступили к горлу, она прижала мешочек к высохшей груди, и по обветренным щекам ее покатились слезы.

Даррел заплатил своей жизнью за детей Дерини. Он принял стрелы и умер — за детей Дерини. И вот теперь в ее руках другой ребенок Дерини, и он не в силах защитить себя от справедливой мести. Ужели несправедливо — одна эта жизнь в обмен на ее утраченную любовь?

Она потянулась за кубками, которые оставили дети после еды. Один был пуст, но во втором плескалось на два пальца воды — этого хватит. Мальчик лежал с закрытыми глазами и не видел, как она всыпала в кубок нужное количество сероватого порошка и размешала его первой попавшейся под руку веточкой. Она дала бы ему смертоносное питье не дрогнув, но, когда она приподняла его голову, он вдруг широко открыл доверчивые серые глаза.

— Что это? — спросил он, слегка вздрогнув, оттого что больная рука его сдвинулась с места.

— Питье от боли, — солгала Бетана, смущенная его взглядом. — Выпей. И потом ничего не почувствуешь.

Мальчик послушно взялся здоровой рукой за ее руку, державшую кубок, светлые ресницы опустились. Кубок был уже у самых губ, когда он вдруг застыл и снова вскинул на нее глаза, в которых появилось внезапное понимание.

— Это же яд! — выдохнул он и оттолкнул кубок. — Вы хотите убить меня!

Она ощутила прикосновение его разума к своему и в страхе отпрянула, отпустив его. Он со стоном упал обратно на траву, прижал больную руку к себе и, откатившись в сторону, попытался сесть. Но Бетана схватила его за плечо и прочла старое заклинание, лишающее человека сил, — сейчас, измученный болью, он не смог бы противостоять ее колдовству, даже если бы имел достаточно знаний, но откуда ему было набраться этих знаний! Она вцепилась ему в волосы, вздернула голову кверху и снова поднесла кубок, и мальчик уставился на него мутными от боли глазами так, словно надеялся отшвырнуть кубок взглядом.

— Но за что? — прошептал он, и по щекам его покатились слезы. — Я же не сделал вам ничего плохого. Не может быть, чтобы из-за овец!..

Не желая ничего слушать, она попыталась силой заставить его открыть рот.

«Даррел, единственная любовь моя, я мщу за тебя!» — подумала она, борясь с мальчиком, упорно отворачивавшим голову.

Но когда она стиснула зубы и, не обращая внимания на его стоны и постепенно слабеющее сопротивление, вновь поднесла к его губам кубок, солнечный луч упал вдруг на ободок обручального кольца, и в глаза ей ударило золотое сияние. Она сморгнула и замерла.

«Даррел... боги мои, что это я делаю?»

Она вдруг поняла, что перед нею совсем маленький мальчик — он старался держаться мужественно, но ему было всего лет девять, не больше. Да, он Дерини, но разве это его вина, как и у тех детишек Дерини, и у Даррела и Баррета, который пожертвовал собой? Разве этому учил ее Даррел? И не сошла ли она с ума, задумав убить Дерини, кем был и он сам?

Тихо вскрикнув, она бросила кубок, отпустила мальчика и закрыла лицо руками.

— Прости меня, Даррел, — прорыдала она, целуя кольцо. — Прости. О, прости меня, любовь моя. Пожалуйста, прости меня, любовь моя, моя жизнь...