Архвы Дерини

Смутившись, Джилре поднял руки и протер глаза, и тут только до него дошло, что правая рука слушается его, как и левая, и совершенно не болит. От запястья и выше она была перевязана полоской серого холста, и повязка лежала ровно — нигде ни намека на выпуклость. На снегу виднелись пятна крови, но их было гораздо меньше, чем он ожидал. Симон очистил лезвие кинжала талым снегом и, протерев насухо, вернул его Джилре.

— По-моему, ваш врач слишком уж тебя напугал, — сказал старик. — Опухоль не вернется. Несколько дней рука еще будет слабовата, но меч, я думаю, удержать ты сможешь... да и все, что пожелаешь.

— Но...

Симон покачал головой и поднял руку, предупреждая вопрос, потом встал и, прикрыв глаза рукой от солнца, посмотрел на запад. Джилре тоже поднялся на ноги, и тут Симон принялся закидывать снегом пятна крови, уничтожая следы того, что здесь произошло. Закончив, он посмотрел на Джилре.

— Сюда идет твой брат, и с ним еще люди, — сказал Симон. — Боюсь, он несет печальное известие... но как бы там ни было, теперь ты можешь принять решение, думая о том, чего ты хочешь на самом деле, а не о своем нездоровье. И если ты хочешь отблагодарить меня, прошу, никому не рассказывай о том, что исцелил тебя я.

— Даю слово, — ответил Джилре.

Старик поспешил прочь и исчез среди развалин так быстро, что Джилре, хотя и смотрел ему вслед, не заметил, в какой стороне тот скрылся.

А потом послышался голос брата, выкликавший его имя, и юноша понял, что его вот-вот обнаружат. Он торопливо зашел за разрушенный алтарь, чтобы еще хоть на несколько минут укрыться от Капруса, и дрожащими пальцами, боясь поверить в невозможное, сорвал с руки повязку. На месте рокового черного пятна он увидел только бледную желтоватую тень — да еще розовую полоску, след разреза. От опухоли не осталось и следа.

Совершенно потрясенный, он согнул пальцы, сжал руку в кулак, глядя на напрягшиеся под кожей сухожилия, — мышцы повиновались безупречно. В душе шевелилось какое-то смутное подозрение насчет старика Симона, но пока он не мог ни о чем думать, кроме своей руки. Довольно и того, что произошло чудо, он снова волен выбирать.

— Лорд Джилре!

Голос сэра Лоркана, сенешаля, прозвучал совсем близко, вернув его к действительности, и Джилре, бросив повязку на снег, поспешно опустил рукав. Не время думать о чудесах. Не без труда натягивая на влажные руки перчатки, он услышал глухой перестук подков по плитам разрушенного нефа, и звук этот привел его в ярость.

Глупцы! Неужели они не понимают, что здесь по-прежнему святое место? Как они смеют вести сюда лошадей?

Преисполнившись возмущения, он выпрямился и опустил правую руку на рукоять меча. Рассказывать о том, что здесь произошло, он пока не собирался. Вышел из-за алтаря, и тут его заметили наконец, Капрус указал в его сторону, подзывая остальных. Лошади скользили и оступались на неровных, присыпанных снегом плитах, и всадники их больше следили за дорогой, чем озирались по сторонам в поисках Джилре.

Всего всадников было десять, во главе с Капрусом и Лорканом. Капрус с растрепавшимися золотыми кудрями казался разъяренным, а морщинистое лицо Лоркана было таким мрачным, каким Джилре его никогда не видел. Следом ехали отец Арнуфф, мастер Джилберт, врач, и с полдюжины всадников в доспехах, несущих цвета отца — теперь уже его цвета, понял вдруг Джилре. Короткие их копья были воткнуты в стременные упоры, священник держал в руке серебряную корону отца! И хотя Джилре этого ожидал, по телу его пробежал озноб.

— Выведите лошадей из церкви, — сказал он спокойно, когда всадники остановились в трансепте и начали было спешиваться. — Не спорьте, Лоркан, сделайте это.

Он заметил, как вскинулся возмущенно Капрус, однако Лоркан что-то резко сказал ему и развернул своего гнедого грудь в грудь с серым жеребцом Капруса, вынуждая его повернуть, и Капрус, удивившись, проглотил то, что собирался ответить. Они молча выехали из нефа, и там Лоркан, Капрус, священник и врач, спешившись, отдали поводья остальным всадникам. Лошадей отвели подальше, и эти четверо вернулись к алтарю, о чем-то переговариваясь на ходу между собою. Добравшись до алтарных ступеней, Лоркан выступил вперед и поклонился. Под теплым плащом на нем были кожаный костюм для верховой езды и кольчуга, на Капрусе и враче — тоже.

— Сожалею, лорд Джилре. Ваш отец умер, — сказал он, выдыхая облачка пара. — Он велел вам передать...

И указал на отца Арнуффа, который тут же вышел вперед, держа в подрагивающих руках корону.

— Вы — наследник, милорд, — сказал он, и в глазах его промелькнуло сострадание при виде того, как Джилре тянется дотронуться до сверкающего ободка левой рукой. — Поскольку король был осведомлен заранее, никаких осложнений не возникнет. Да благословит вас Господь в ваших стараниях, милорд.

Джилре чувствовал, каких усилий стоит им всем не смотреть на его неподвижную правую руку, но он еще не готов был открыться. Он кивнул и неторопливо сошел вниз по алтарным ступеням. Капрус смотрел на него со смешанным выражением скорби и зависти на лице, Лоркану явно было не по себе. Только степенный мастер Джилберт был как будто спокоен, но и в его карих глазах читалось сострадание.

— Благодарю вас, святой отец, — тихо сказал Джилре, опускаясь перед священником на одно колено. — Сделайте милость, благословите корону моего отца перед тем, как возложить ее на мою голову. Вскоре мне придется принять немало трудных решений, и я буду весьма нуждаться в помощи Божией, дабы стойко выдержать все.

Против этого не мог бы возразить даже Капрус. Все вокруг тоже встали на колени, глухо позвякивая доспехами под одеждой, и Джилре наклонил голову и получил благословение. Корона, возложенная на него, показалась ему слишком тяжелой и холодной, словно металл ее давил на саму его душу, и, поднявшись на ноги, он отвернулся от всех, пряча взгляд.

Вот и настало время принимать решения. Он стал бароном, но может изменить все в одно мгновение, если отважится. Медленно отступив к алтарю, он положил на заснеженную плиту левую руку, словно принося присягу, а правой коснулся мрамора так, чтобы не видели остальные. И, глядя на свои живые, послушные пальцы, понял, что корону ему носить не предназначено.

— Сэр Лоркан, — тихо сказал он через плечо, — вы были вассалом моего отца?

— Вы знаете, что это так, милорд.

— И теперь вы мой вассал?

— Я ваш вассал, — твердо прозвучал ответ.

— Благодарю вас. Позовите сюда остальных, пожалуйста.

Он так и остался стоять лицом к алтарю, но хорошо слышал, как у него за спиной затоптался Капрус, как зашушукались вполголоса Джилберт и священник, когда Лоркан отошел, чтобы подать знак вооруженным всадникам приблизиться. Те подошли, и Джилре с глубоким вздохом повернулся, чувствуя, как тяжко давит на лоб корона. Воины встали на колени полукругом у подножия ступеней, шлемы придавали их лицам горделивое выражение. Капрус стоял в стороне вместе со священником и врачом и следил с некоторым беспокойством за Лорканом, который поднялся на несколько ступеней и поклонился.

— Исполнено, как вы просили, милорд.

— Да. Благодарю вас, — Джилре обратил взор на воинов, смотревших на него. — Господа, сэр Лоркан подтвердил, что будет по-прежнему хранить верность мне как барону д'Эйриалу. Могу ли я рассчитывать также на вашу верность?

С утвердительными возгласами все они вытащили мечи и, взявшись латными рукавицами за обнаженные клинки, протянули их ему рукоятью вперед. Джилре кивнул.

— Благодарю вас. И не требую дополнительной клятвы. Можете встать, но пока не уходите, пожалуйста. Лоркан!

— Да, милорд?

— Мне нужен ваш совет. Капрус, выйди вперед, пожалуйста.

Лоркан подошел к Джилре, всадники поднялись с колен, убрали оружие в ножны, и Капрус нерешительно вышел вперед. Услышав свое имя, он побледнел, и рука его, лежавшая на рукояти меча, сжала ее так, что перчатка на костяшках пальцев чуть не лопнула. Джилре молча спустился на три ступеньки, остановился, когда дорогу ему преградил снежный сугроб по колено высотой, и жестом велел Капрусу приблизиться. После некоторого колебания тот повиновался и, поскольку Джилре продолжал молчать, неуверенно опустился на одно колено. Джилре ощущал за спиною близкое присутствие Лоркана, но смотрел брату в глаза, не отрываясь. Он собирался задать Капрусу вопрос и не был уверен, что ему понравится ответ, но и вопрос и ответ были необходимы, если только он надеялся сделать когда-нибудь то, чего жаждало его сердце. И он взмолился про себя, чтобы ответ оказался именно таким, какой он хотел услышать.

— Какой совет вам нужен, милорд? — тихо спросил Лоркан.

— По правосудию. Имею ли я право, как барон д'Эйриал и рыцарь этого королевства, вершить на моей земле Высокое и Низкое Правосудие над всеми моими вассалами, великими и малыми?

— Да, милорд, имеете.

Высокое Правосудие: власть над жизнью и смертью. Он знал, что имеет это право, но хотел подтверждения. И не успел Капрус даже рта открыть, желая возразить что-то, как Джилре левой рукой вытащил из ножен меч и с силой вонзил его рукоятью вверх в сугроб между ними.

— Молчи, Капрус! — предупредил он. — Помолчи и подумай хорошенько о том, о чем я тебя сейчас спрошу. У меня есть на то причины, и я клянусь, что не причиню тебя зла.

Оскорбленный Капрус даже затрясся, непроизвольно сжимая кулаки, но смолчал, а старший брат, взявшись рукою за пояс, посмотрел на него сверху вниз. Вообще-то Джилре, невзирая на постоянное ворчание Капруса по поводу несправедливых законов о наследовании, не сомневался в том, что Капрус неспособен на вероломные поступки, но сейчас он должен был окончательно увериться в этом — и что еще важнее, в этом должны были увериться его подданные. Он снова получил возможность выбора, но сделать этот выбор был намерен со всей ответственностью.

— Капрус д'Эйриал, — сказал он громко, — я требую от тебя торжественной клятвы перед Богом и присутствующими здесь рыцарями в том, что ты никогда, ни словом, ни делом, не выступишь против меня и против нашего отца во вред нашим подданным.

Губы у Капруса дрожали, но на взгляд Джилре он отвечал твердым взглядом. В гордых голубых глазах его пылал гнев.

— Ты смеешь требовать от меня клятвы? — спросил он. — И почему вдруг после речей о Высоком Правосудии? Разве я дал тебе повод сомневаться в моей верности?

— Возложи руки на меч и поклянись перед Богом, — ответил Джилре. — Я не должен тебе ничего объяснять. Сделай это.

На миг он испугался, что Капрус откажется. Требование было слишком серьезным. Но его упрямый и порой высокомерный младший брат никогда не лгал и не нарушал клятвы, Джилре знал это. Неужели он не сможет переступить через свою гордость?

— Поклянись, Капрус, — повторил он. — Пожалуйста.

И в этот день доверие его было вознаграждено во второй раз, ибо Капрус наконец сдался, опустил глаза и сорвал с себя перчатки, после чего решительно возложил обнаженные руки на рукоять меча, соединив большие пальцы на выпуклости, под которой хранилась священная реликвия. И снова поднял к Джилре лицо, стиснув челюсти, но ничем более не выказывая своих чувств.

— Перед Всемогущим Господом и присутствующими здесь рыцарями клянусь, что я всегда буду верен нашему отцу и тебе, — сказал Капрус, произнося слова твердо и отчетливо. Взгляд его потемнел, челюсти сжались еще сильней, но затем, взявшись за лезвие меча, он выдернул его из снега и поднял высоко, словно талисман. — Более того, я клянусь, по доброй воле и по своему хотению, что становлюсь отныне твоим вассалом и тебе отдаю и душу, и тело, и все, чем владею на земле. Верой и правдой буду я служить тебе и оборонять не на жизнь, а на смерть от любого врага, и да поможет мне Господь! — Он умолк и облизал губы, затем продолжил: — И если ты думаешь, что я когда-нибудь поступал с тобой нечестно, то ты не прав, Джилре, — что бы там ни говорила моя мать. Я рожден твоим законным братом, и теперь ты — мой законный господин!

Он поднес клинок к губам и бесстрашно поцеловал реликвию, но когда протянул меч Джилре, чтобы тот принял клятву, в глазах его мелькнул страх, порожденный не двуличием, но сомнением — вдруг Джилре не поверит ему? А Джилре, с трудом скрывая свое облегчение, взял меч левой рукой под рукоять и посмотрел на озадаченного Лоркана.

— Сэр Лоркан, еще один вопрос. Среди прочих моих привилегий имею ли я право, как барон, посвящать в рыцари?

— В рыцари? Да, милорд, имеете, но...

Лоркан шагнул было вперед, удивленный и растерянный не менее всех остальных, что начали возбужденно переговариваться между собой, но тут Джилре, покачав головой, взялся за рукоять меча исцеленной правой рукой и, отсалютовав им, поднес рукоять к губам, чтобы поцеловать запечатленную в ней реликвию. Все изумленно ахнули, поскольку со дня своего падения он не владел правой рукой. Ошеломленный Капрус разинул рот, затем вскочил на ноги и схватил брата за руку, чтобы взглянуть на нее поближе.

— Джилре, твоя рука... — и в голубых глазах его засветилась искренняя радость.

Джилре ответил ему улыбкой, затем подтолкнул легонько, возвращая обратно на колени, и обвел взглядом остальных, по-прежнему держа меч поднятым в правой руке.

— Господа, когда я молился сегодня, случилось нечто неожиданное для меня, — спокойно сказал он. — Я был в отчаянии, ибо думал, что у меня отнят всякий выбор. Господь счел возможным вернуть мне его, — он снова улыбнулся брату. — Надеюсь, ты не обидишься на меня, Капрус, если я переложу на тебя часть своего бремени. Ту часть, о которой ты всегда мечтал, как бы ты меня ни любил, и теперь я знаю, что ты достоин этого.

Джилре выпрямился, поднял меч и коснулся клинком правого плеча Капруса.

— Во имя Господа нашего и святого Михаила посвящаю тебя в рыцари, Капрус д'Эйриал, — сказал он. Затем коснулся клинком левого плеча. — Прими же от меня право носить оружие и оборонять слабого и беззащитного.

Он поднял меч и, глядя на отражение клинка в блестящих от слез глазах брата, коснулся золотоволосой головы.

— Я возлагаю на тебя также попечение над землями нашего отца и отправление правосудия, высокого и низкого, — добавил он, на мгновение переведя взгляд в сторону на застывших в благоговении свидетелей. — Будь же ты отважным рыцарем и добрым господином для них, твоих подданных.

Он снял ножны с пояса и вложил в них меч, передал и то, и другое в руки изумленному Капрусу, а потом снял с головы корону. И поднял ее обеими руками высоко над головой, чтобы никто не усомнился в том, что он вполне способен владеть правами, которые сейчас передает другому, — и чтобы никто не усомнился в его намерении.

— Перед Богом и в присутствии свидетелей я отказываюсь от всех притязаний на земли и титул д'Эйриалов и отдаю их навсегда стоящему здесь Капрусу д'Эйриалу, моему брату, сыну покойного Радульфа д'Эйриала, и его законным потомкам. Это мое окончательное намерение, которое, я надеюсь, одобрено будет господином нашим королем.

Он взял Капруса за руку правой рукой, помог подняться и развернул его лицом к присутствующим. Подумал при этом, такое же ли у него самого довольное лицо, как у чуточку еще растерянного брата, и подивился, почему этот выбор казался ему прежде таким трудным.

— Господа, позвольте представить вам нового барона д'Эйриала. Повелеваю вам принести ему клятву верности, какую вы приносили нашему отцу и мне. Поспешите. Уже довольно поздно.

Лоркан поклялся. Всадники поклялись. И мастер Джилберт поклялся, и даже священник. И Лоркан, когда Капрус и все остальные, оглядываясь благоговейно и переговариваясь на ходу, пошли к лошадям, задержался ненадолго возле Джилре.

— Что же вы теперь станете делать? — спросил тихо старый рыцарь у юноши, который смотрел вслед всадникам, растворявшимся в сиянии заката. — Ведь вы все отдали, мой господин.

— Больше я не ваш господин, Лоркан... и не отдал я ничего такого, что имело бы для меня значение, — Джилре обратил к нему свой взор. — Не понимаете? Я ничего не имел до этого дня. И потому отдал все, чтобы получить то, чего хочу на самом деле, — он снял перчатку и положил исцеленную руку на разрушенный алтарь.

— Поймите же. Мое место — здесь. То есть, конечно, не у этого злосчастного разбитого алтаря. Я не меньше вас изумляюсь тому, что чудо произошло в месте, где когда-то правила магия. Вдруг это означает, что магия никогда не была злом?.. не знаю. Я знаю только, что я уже не тот человек, который приехал сюда несколькими часами ранее.

Он сжал руку, словно пряча в кулаке что-то драгоценное, и поднял глаза вверх, туда, где в видении его над алтарем горела священная лампада.

— Я думаю, то был знак, Лоркан... посланный мне, чтобы я понял наконец. Ведь я всегда хотел этого... вы знаете, чего именно. И я не собираюсь упустить эту возможность во второй раз.

Старик покачал головой.

— Вы правы. Я не понимаю, — он хмыкнул, затем протянул Джилре руку. — Но если вы нашли свое призвание, да поможет вам Бог преуспеть на этом пути, мой господин.

— Не ваш господин, Лоркан. Просто Джилре... и, может быть, когда-нибудь — отец Джилре, если то, о чем я молюсь, сбудется.

— А если нет?

— Надеюсь, что да, — сказал он с улыбкой. Краем глаза он заметил какое-то движение в северном трансепте и крепко встряхнул руку Лоркана на прощанье.

— Вам пора идти, старый друг. Ваш новый господин ждет вас, как и мой — меня. Служите же Капрусу верой-правдой, как служили бы мне. Он достоин того, не сомневаюсь.

Старый рыцарь не ответил, но когда он склонился над рукой своего бывшего господина, дабы поцеловать ее в последний раз в знак почтения, его покрытые шрамами давнишних сражений пальцы бережно погладили запястье, которое больше не было изуродовано опухолью. Затем он отвернулся, спустился с алтарных ступеней и, ссутулясь немного, зашагал прочь, споткнувшись разок, когда проходил по нефу.

Джилре долго смотрел ему вслед, хотя солнце слепило глаза, потом надел перчатку и вновь возложил руки на разрушенный алтарь, склонив голову в немой благодарности. Солнце закатилось, сгустились вечерние тени, а он все стоял, пока чья-то рука не коснулась наконец его плеча.

— Джилре?

— Adsum, — шепнул он.

Смешок старого Симона прозвучал музыкой в его ушах. Пошел снег, первые хлопья его, кружась, опустились на землю. Настал тот час, сообразил Джилре, когда первая вечерняя звезда появляется на горизонте, возвещая наступление Рождества.

— Пойдем, дружок, — услышал он голос Симона. — Но словом этим ты ответишь другому человеку, не мне. Пойдем, я отведу тебя к незапятнанному алтарю.

Бетана

Лето, 1100 г.

Этот рассказ переносит нас больше чем на сто лет вперед, во времена Моргана, Келсона и других известных нам персонажей «Хроник Дерини». Причин для его написания у меня было две: краткое упоминание в «Шахматной партии Дерини» о том лете, когда Аларик Морган упал с дерева и сломал руку; и просьба прислать рассказ о колдуньях для антологии под названием «Котел Гекаты». Старуха Бетана мне никогда не казалась настоящей колдуньей, но она, безусловно, отвечала обычным представлениям о них, как о старых каргах с волшебными котлами и всем прочим. Кроме того, она всегда вызывала у меня любопытство. Ее появление в «Шахматной партии Дерини» оказалось хотя и кратким, но достаточно интригующим, и вызвало гораздо больше вопросов, чем дало на них ответов.

Кто такая Бетана? Кем был ее муж, Даррел? Что с ним случилось? И что превратило ее саму в то, чем она стала? Ведь не всегда же она была старой ведьмой и жила в холмах, влача жалкое существование за счет своих овец, лечения травами и изготовления любовных напитков для местных крестьян. Похоже, что какое-то отношение к Дерини она имела, но была ли она Дерини по крови, только необученной, или была, как Варин де Грей, кем-то совсем другим?

Потому я и вернулась к падению Аларика с дерева и встрече его с загадочной обитательницей холмов, которая уже и сейчас старая ведьма, хотя на двадцать лет моложе, чем в «Игре Дерини», — и позволила персонажам развернуться. В результате я узнала даже больше, чем хотела, о Бетане и ее муже, и еще об одном Дерини, которого я вовсе не ожидала здесь встретить; а заодно расширила свои представления о мрачных временах преследования Дерини, суровость которых к тому времени, когда Аларик Морган достиг возмужания, только-только начала смягчаться.

Старая Бетана, прикрыв рукою глаза от солнца, хмуро смотрела на луг. Этих детей она уже здесь видела. Двое были сыновья Кассанского герцога; двух других она не знала. Сегодня эти четверо бешеным галопом носились по ее лугу на своих лохматых пони, разгоняя овец, которых она собирала все утро.

Один из мальчишек, пригнувшись в седле, с криком поскакал прямо на овцу с ягненком, и Бетана сердито заворчала. Овца шарахнулась в ужасе и ринулась в сторону, пытаясь убраться с дороги, ягненок стремглав побежал за нею. Тогда Бетана, размахивая пастушьим посохом, заковыляла к девчонке, которая была к ней ближе всех.

— Эй, вы! Ну-ка, прекратите!

Пони девочки тут же встал как вкопанный, но сама она, не сумев удержаться, перелетела через его голову — только юбки разлетелись да ножки мелькнули — и шлепнулась в траву, а пони попятился и, заржав, встал на дыбы. Бетана схватила девочку за руку и, хорошенько встряхнув, поставила на ноги.

— Поди-ка сюда! — крикнула она. — Что это вы расскакались тут, кто позволил вам носиться где ни попадя да пугать овец честной женщины? Ну-ка, говори, девочка! Что скажешь в свое оправдание?

Девочка подняла на нее большие голубые глаза, в которых читалось только удивление, словно она совсем не ушиблась, и тут к ним галопом подскакали трое мальчишек. Старшему на вид было лет двенадцать, но держал он себя уже, как настоящий воин. Остальные были младше года на два, один — с такими же светлыми локонами, как у девчушки.

— Отпустите мою сестру! — крикнул светленький, натягивая поводья своего пони и свирепо глядя на Бетану.

— Не обижайте ее! — вступился и старший. — Она не сделала ничего худого.

Бетана рассмеялась и покачала головой.

— Не спешите, молодые господа! Прежде я хотела бы услышать ваши извинения, — она посмотрела на свою пленницу. — Как тебя зовут, девочка? И кто из вас додумался погонять моих овец?

Девочка, на вид лет пяти-шести, потупилась, не глядя на брата и остальных мальчиков, хотя старший уже схватился за рукоять кинжала.