Помоги проекту - поделись книгой:
Бабушка, как всегда, запротестовала, говоря, что мальчику нельзя так пренебрегать своим учением, а отец, как всегда, ответил:
— Для изучения истории и поэтов у Бэнни впереди вся жизнь, нефтяное же дело он может изучать только теперь, пока с ним его отец.
Тетя Эмма старалась заставить мистера Итона вступиться за честь истории, но учитель хранил скромное молчание, зная, в чьих руках деньги в этой семье. И Бэнни понимал, что его отсутствие нимало не огорчит его наставника, который готовил диссертацию на магистра: свое свободное время он использует на изучение женских рифм в драматических произведениях доелизаветинского периода.
Они опять ехали по дороге на Лобос-Ривер, и Бэнни вспоминал подробности предыдущей поездки: маленькую гостиницу, где они завтракали, словоохотливую девушку, служившую у стола, остановку у домика, где был склад смазочного масла и газолина, и встречу с ненавистным для всех автомобилистов полицейским агентом, преследовавшим их за чересчур скорую езду.
На Лобос-Ривер они приехали вечером. Там все еще продолжалось безуспешное вылавливание застрявшего в скважине стального лома, и отец, обратившись к собравшимся рабочим, сказал им таким тоном, каким только он умел говорить, и таким голосом, который был везде слышен, — что от людей, которые не умели заботиться о своей собственной безопасности, нельзя и требовать, чтобы они заботились о его интересах. Рабочие выслушали это как школьники, которым читают нотацию, но «олуха», главного виновника, среди них, конечно, не было: он давно уже шагал где-то по большой дороге.
Явился комиссионер с новым инструментом — изобретением самых последних дней — для очистки скважин. Он уверял, что с этим прибором они немедленно выловят лом. Они попробовали, но прибор застрял в скважине. Очевидно, там была какая-то неровность, какой-то «мешок», в котором все застревало.
— Нужно попробовать очистить скважину динамитом, — сказал отец.
Бэнни очень интересовало, будет ли слышен взрыв на глубине четырех тысяч футов. Динамит сделал свое дело, лом освободился от тисков, а затем надо было все вычистить, пробурить еще немного глубже и опустить обсадную трубу, чтобы закрыть попорченное взрывом место.
Так, день за днем, Бэнни на практике проходил нефтяную науку. Вместе с отцом, геологом и старшим мастером буровых работ он ходил осматривать те места, на которых предполагались новые скважины. Отец брал кусочек бумаги, карандаш и на чертеже объяснял Бэнни, почему нужно помещать эти скважины по четырем углам ромба, а не по углам квадрата.
Вернувшись в Бич-Сити, они нашли дома Берти. Берти была сестра Бэнни, двумя годами старше его, уезжавшая гостить к своим знакомым, очень светским людям, в Вудбридж-Райли. Бэнни начал было ей рассказывать о вылавливании стального лома и обо всем, что происходило на Лобос-Ривере, но она резко оборвала его, назвала «маленьким нефтяным гномом» и сказала, что его ногти способны «испугать даже мертвых». Казалось, что Берти стыдилась «нефти», и это было нечто новое, так как раньше она была хорошим товарищем, интересовалась делом отца, подолгу рассуждала обо всем с Бэнни и покровительствовала ему, как любят делать старшие сестры. Бэнни удивлялся этой перемене, но постепенно он понял, что причиной этого было светское воспитание, которое Берти получала в пансионе мисс Костль.
Во всем виновата была тетя Эмма.
— Джим прав, — говорила она, — обучая Бэнни науке «наживать деньги», но Берти должна быть молодой леди, т. е. она должна научиться тратить деньги, которые будут наживать отец и Бэнни.
С этой целью тетя узнала название самого дорогого пансиона для юных расточительниц, и с этих пор семья редко видела, маленькую Берти: она была в пансионе или гостила у своих новых богатых подруг. Приглашать их к себе она не считала возможным: у них не было настоящего дворецкого — Рудольф «мог годиться только для деревни», заявляла она. Она приобрела в пансионе особый жаргон, приводивший в недоумение ее бабушку и тетку; проделывала странные пируэты, от которых поднималось ее платье, показывая нарядное с кружевами и лентами белье, что повергало бабушку в глубочайшее изумление и заставляло отца криво усмехаться. Грамматика ее отца приводила Берти в отчаяние. «О, папа, пожалуйста, не говори так», — просила она, когда отец произносил при ней какое-нибудь из своих любимых народных словечек. Отец с той же усмешкой неизменно отвечал: «Я говорю так пятьдесят девять лет».
Но тем не менее он стал употреблять эти словечки значительно реже, что служило явным доказательством успехов цивилизации.
Берти соблаговолила, наконец, съездить с братом на новые вышки. Возвращаясь с работ пешком, они встретили миссис Гроарти, с которой Бэнни поспешил приветливо поздороваться. Он познакомил ее с сестрой, причем Берти была с ней величественно холодна, а когда осталась вдвоем с братом, бранила его за вульгарный вкус и говорила, что он сам, если желает, может знакомиться с кем угодно, но не должен знакомить свою сестру со всякой «шушерой». Бэнни не мог этого понять и не мог постичь во всю свою жизнь, как могут люди не интересоваться другими людьми.
Он рассказал Берти о Поле, о том, какой это удивительный мальчик, но Берти на все его восхваления сказала то же, что говорил его отец: «Поль, наверно, сумасшедший». Мало того, она разгорячилась и сказала, что Поль ужасное существо и что она очень рада, что Бэнни не удалось его найти. И такое отношение к Полю Берти сохранила в течение всей жизни, она проявила его в первый же момент, и бедный Бэнни был совершенно сбит с толку. Но, действительно, как можно было ожидать, чтобы Берти, которая обучалась в пансионе поклонению деньгам, уменью угадывать с первого взгляда, у кого сколько их было, и ценить людей только за их богатство, — как могла она восхититься человеком, который утверждал, что каждый имеет право только на те деньги, которые он заработал.
Берти была верна себе и своей натуре, а Бэнни оставался верен себе. И раздражение сестры сделало только то, что Поль в представлении Бэнни принял теперь образ одинокой, легендарной личности; он был единственным человеком, который, имея возможность получить «папочкины» деньги, от них отказался. Всякий раз, когда Бэнни бывал неподалеку от дома миссис Гроарти, он заходил к ней, усаживался рядом с ней на клетку с кроликами и расспрашивал о Поле. Однажды миссис Гроарти показала ему нацарапанное каракулями письмо от Руфи Аткинс — сестры Поля, которую Поль очень любил. Она писала, что не получает вестей от брата, что жить им очень трудно и что они иногда закалывают своих коз, и миссис Гроарти сказала что это буквально значит съедать свой капитал. Потом получилось второе письмо от Руфи, в котором она сообщала, что Поль ей написал; он был на севере, теперь он уехал оттуда, но определенного местопребывания у него еще не было. Это было заказное письмо, и в нем он прислал пять долларов на хлеб, но не на «миссии». Скопить денег очень трудно, получая ту плату, которая полагалась мальчикам, писал Поль. И снова Бэнни был растроган. Вернувшись домой, тайно от всех он взял пятидолларовый билет, аккуратно завернул в листок бумаги, вложил в конверт и написал адрес: «Мисс Руфи Аткинс, Парадиз, Калифорния» — и бросил в почтовый ящик.
Миссис Гроарти всегда была рада видеть Бэнни, и Бэнни знал причину этой радости: она старалась использовать его «как какую-нибудь буровую скважину». Он вежливо давал ей те или другие сведения, спрашивал у отца, что он думал о Слипере и Уилькенсе; отец говорил ему, что это просто «спекулянты». Бэнни добросовестно передал эти слова, но собственники «средних участков», несмотря на это, подписали с ними договор и очень скоро в этом раскаялись, так как Слипер и Уилькенс перепродали договор одному синдикату, и на следующий день рядом с домом миссис Гроарти красовалась палатка, в которой публике, завербованной на улицах Бич-Сити специальным агентом, отпускались даровые завтраки. Синдикат, купивший договор, назывался «Бонанца синдикат № 1». Поспешно принялись за постройку вышки, началось бурение и дошло до глубины ста футов. Миссис Гроарти была на седьмом небе и на полученную единовременно тысячу долларов купила сотню акций другого синдиката — «Кооператива № 3». Толпа топтала ее газон, но она не обращала на это внимания; компания обещала перенести ее дом, как только начнут бурить вторую нефтяную скважину, и тогда у нее будет «гораздо более шикарное соседство», заявила она Бэнни
Но в следующее свое посещение он нашел ее очень взволнованной: бурение прекратилось. Газеты писали, что рабочие «ловили» что-то в скважине, но среди публики говорили, что они «ловили свое жалованье». Продажа акций замерла, и все было продано так называемой «Арендной компании». Но буровые работы не возобновлялись, и бедная мисс Гроарти умоляла Бэнни узнать у отца, в чем тут было дело. Отец не знал, и никто вообще не знал, и объяснилось все это только через полгода, когда буровая скважина мистера Росса «Росс-Бэнксайд № 1» уже закончила свои работы вполне успешно. Тогда в газетах появилось сообщение о судебном разбирательстве дела Д. Бюкет-Кибер и его компаньонов по синдикату «Бонанца», обвиняемых в мошеннической продаже нефтяных акций. А тем временем собственники, заключившие договор, никого не могли найти, кто бы согласился продолжать бурение, так как нефтяная скважина на соседнем с ними участке дала всего только две тысячи баррелей нефти, или, другими словами, ровно ничего. И газеты писали теперь, что южный склон не оправдал возлагавшихся на него надежд.
И Бэнни, проходя по улицам южного склона в момент наивысшей славы своего отца, встречал грустные фигуры собственников «средних участков»: бедного мистера Демпри, возвращающегося домой медленными и усталыми шагами после целого дня тяжелой работы, мистера Саама-штукатура, ухаживавшего теперь за своими грядками бобов и поливавшего их из короткой кишки. Бэнни часто видел миссис Гроарти, кормившую своих цыплят и чистившую клетку кроликов, но никогда уже больше не видел он на ней ее нарядного вечернего платья из желтого атласа.
По холму, там и сям, были разбросаны вышки, над которыми днем поднимался белый дымок от машин, а ночью горели яркие электрические огни. Ночью и днем до вас доносился непрерывный гул тяжелых машин. Газеты сообщали о результате работ, и сотни, тысячи спекулянтов и желающих стать спекулянтами читали эти отчеты, садились в автомобили и мчались на место работ, где синдикаты раскидывали свои палатки или устраивали конторы и выставляли плакаты, на которых цены акций были написаны огромными буквами. Акции нарасхват покупались публикой, которая не в состоянии была отличить нефтяной вышки от какой-либо другой постройки. Кто же занимал первое место во всех этих газетных сообщениях? Разумеется, «Росс-Бэнксайд № 1». Мистер Росс постоянно присутствовал при бурении, следил за рабочими, поощрял их, бранил, когда было за что, и за все это время у него не произошло ни одного несчастного случая. Буровая скважина была уже в три тысячи двести футов глубины и дошла до первого пласта нефтеносных песков. Работали уже восьмидюймовым резцом, который врезывался теперь в скалистый водонепроницаемый слой. Отец с особенной заботливостью относился к этому моменту бурения. Он утверждал, что необходимо знать каждый дюйм в вашей скважине. Бэнни тоже следил за работами и приобрел уже много сведений в нефтяном промысле.
Когда появились первые следы нефти, немедленно производился ряд химических анализов, и Бэнни принимал участие и в этом. Каждый нефтяной бассейн имел свои особенности, каждый представлял собой загадку, и разрешившего ее ждала драгоценная награда. Отец убеждался все более и более в том, что он был прав, начав бурение именно на этом склоне, и скоро отдал приказание готовить резервуары для нефти. В том случае, если бы ему пришлось разочароваться в своих ожиданиях и нефти здесь не оказалось бы, она найдется на каком-нибудь другом участке, и всякий нефтепромышленник с радостью воспользуется готовыми резервуарами. Скоро к месту работ приехал целый поезд грузовиков и платформ, закрытых брезентами. Это не прошло, конечно, незамеченным для публики, и вокруг вышки с утра до вечера толпились люди, жаждавшие проникнуть в тайну того, что совершалось. Они провожали рабочих домой, стараясь всякими обещаниями и взятками вызвать их на откровенность, вступали в разговоры с их женами и со всеми членами их семей. Бэнни стал самым популярным мальчикам во всем Бич-Сити. Изумительно, сколько оказалось на свете добрых джентльменов и добрых леди, которым доставляло удовольствие угощать мальчика мороженым, шоколадом и конфетами. Но отец строго запретил Бэнни вступать в разговоры с посторонними и прекратил даже обычные семейные беседы за обеденным столом, боясь, чтобы тетя Эмма не проговорилась кому-нибудь из своих знакомых дам, а те, в свою очередь, не рассказали бы об этом своим мужьям.
Близость нефти проявлялась все определеннее, и отец отдал приказание готовить подмостки для разгрузки платформ и грузовиков. И скоро тридцать тысяч баррелей, свежевыкрашенных в ярко-красную краску, появились на участке. При виде их волнение публики перешло все границы. Казалось, что все в городе сошли с ума. Сомнений больше не оставалось — достигли нефтеносных песков. Среди ночи отца разбудил телефонный звонок. Он вскочил с постели, поднял Банни, и, наскоро одевшись, они побежали к вышке. В скважине появились первые признаки давления. Жидкая глина начала уже подниматься и бурлить в скважине. Бурение прекратилось, и рабочие поспешно ставили и укрепляли верхнюю обсадную трубу, которая давно уже была приготовлена. Но отец не удовольствовался этим и приказал еще поставить массивные подпорки к этой верхней обсадной трубе и залить их цементом. Тогда можно быть спокойным, как бы сильно ни было давление на дне. Буровая «Росс-Бэнксайд № 1» не должна потерять ни одной капли добытого сокровища. Вся нефть должна литься в резервуары, а из них прямо в счет отца в городском банке.
Теперь надо было приступить к цементным работам, чтобы сделать скважину водонепроницаемой. Глубоко внизу находился бассейн нефти, скрытый под непроницаемым для воды каменным пластом, нависшим над ним в форме опрокинутого вверх дном умывального таза. Вся эта нефть была полна газа, который и производил давление. Когда ваш буровой резец проходил через этот «умывальный таз», нефть и газ устремлялись к вам наверх, но при условии, если вы не позволяли воде проникнуть вниз и этим уничтожить давление. Во время бурения вам приходилось проходить через подпочвенные потоки воды, и теперь вам надо было залить толстым слоем цемента дно вашей скважины, заполнив все углубления внутри и снаружи обсадных труб. После цементирования буренье продолжалось через цемент вплоть до нефтеносных песков, и таким образом получался канал, по которому нефть могла подниматься снизу вверх, но куда вода уже не могла проникнуть. Этот момент был самый критический во всей вашей работе, и все были в волнении; нужно ли говорить о владельце и его сыне?
Прежде всего, вы опускали обсадную трубу, известную под названием «водяной колонны». Если вы осторожный человек, подобный отцу, то вы проведете эту колонну на всем протяжении до самого пола вашей вышки. После этого вы принимаетесь накачивать чистую воду и делаете это в течение нескольких часов до тех пор, пока из скважины не будет вычищена вся грязь. Тогда у вас все готово для цементных работ. Рабочие подвозили на одной платформе все необходимые инструменты, а на другой — мешки цемента без песку. Они начинали работать прямо как черти, потому что все должно быть закончено меньше чем в шесть часов, пока цемент не начнет твердеть. Бэнни было очень интересно следить за всем, что они делали. Они приделали внутри обсадной трубы железный поплавок, снабженный в верхней и нижней части резиновыми кружками так, чтобы он мог плавать на воде внутри обсадной трубы.
Мешки с цементом развязали, и цемент высыпали в «мешалку». Оттуда смесь лилась в скважину под давлением сильных насосов, которые толчками гнали ее вниз. Смесь текла быстро, и в течение получаса несколько футов обсадных труб были уже наполнены цементом. Затем внутри обсадной трубы прилаживали второй резиновый поплавок, и опять начинали работать тяжелые насосы, прогоняя цемент между этими двумя поплавками вниз; в скважину. Когда цемент доходил до дна, нижний поплавок, опускаясь, открывал ему выход, и под давлением верхнего поплавка цемент заполнял все трещины, скважины и все пространство между наружной стеной обсадной трубы и землей и поднимался вверх на сто или двести футов, и когда он застывал, то у вас получалась непроницаемая защита от воды. Как интересно было наблюдать за такой работой, знать, что творится там, в недрах земли, видеть эту толпу рабочих, деятельных и неутомимых, как муравьи, и в то же время спокойных и уверенных в себе, знающих свое дело и доводящих его до конца.
Но вот цементная работа была окончена, и теперь нужно было ждать, чтобы цемент вполне окреп. Для осмотра работ приезжал правительственный инспектор, и если оказывалось что-нибудь неладно, то приходилось вновь все переделывать и иногда переделывать по многу раз. Но этого не могло, конечно, случиться у отца. Он хорошо знал цементные работы, «а также и инспекторов», — прибавлял отец с усмешкой. У него оказалось все в исправности, и буровая «Росс-Бэнксайд № 1» опять заработала, причем диаметр скважины теперь был шесть дюймов. Через каждые два-три часа производилось испытание давления. Теперь вы уже едва переводили дух от волнения, испытывая чувство, подобное тому, какое вы испытывали в детстве, когда ждали рождественского утра, чтобы развязать свой чулок и посмотреть, что прислал св. Николай. Толпа целый день не отходила от вышки, и пришлось вывесить целый ряд самых строгих надписей, чтобы держать людей на приличном расстоянии.
Наконец, отец объявил, что считает глубину достаточной, и рабочие стали прилаживать последнюю трубу, снабженную отверстиями, точно сито. Через нее и должен был устремиться драгоценный поток. Работали без отдыха всю ночь. Наконец, труба была прилажена, инструменты все убраны, и приступили к «промывке» скважины, что производилось посредством накачивания в скважину чистой воды и выкачивания из нее жидкой глины и песку. На эту операцию должно было уйти часов пять или шесть, и отец с Бэнни ушли на это время домой, чтобы немного отдохнуть. Когда они вернулись, пора было начинать тартанье.[2] Надо было применить двухраздельную желонку, представляющую собою нечто вроде поршня в пятьдесят футов длиною. Она спускалась в скважину, поднимала столб воды в пятьдесят футов и выбрасывала из скважины. Потом подняли еще такой же водяной столб и увидели, что дальше не надо пускать поршень так глубоко, так как давление показало, что водяной столб в скважине очень поднялся. Теперь вы уже знали совершенно определенно, что конец был близок; еще один или два подъема желонки, и весь водяной столб выбросится из скважины, жидкая глина, вода и нефть брызнут фонтаном до самого верха вышки, Надо заставить только любопытных отойти подальше и закричать: «Тушите огни!» Закричать так громко, чтобы все это услышали и ни один дурак не смел бы стоять в толпе с зажженной папиросой в зубах. И вот она взвилась. Раздался гром рукоплесканий, и зрители бросились в сторону, боясь попасть под нефтяной дождь. Нефти дали немного пошуметь на свободе, чтобы дать время уйти всей воде, и она весело шипела и свистела, взлетая все выше и выше. Солнце только что село, и небо было ярко-пурпуровое. Отец отдал приказание, чтобы в то время, когда нефтяные брызги разлетались в разные стороны, ни один автомобиль не смел двигаться с места.
Но скоро нефтяной дождь прекратился, и нефть «спрятали», заперли, предварительно убедившись в безукоризненной работе клапана верхней обсадной трубы, а потом вскоре подали ее в совершенно уже готовом виде, т. е. установили связь между верхней обсадной трубой и резервуаром, и нефть спокойно потекла в него. Измеритель показывал тридцать тысяч галлонов в час. Значит, первый резервуар должен был наполниться к двенадцати часам следующего дня. Вот и все. Все закончилось совершенно просто, но в Бич-Сити это известие произвело не меньшее впечатление, как если бы ангел, спустившись с неба на сверкающих облаках, разбросал золотые двадцатидолларовые монеты по всем улицам города. Да, буровая «Росс-Бэнксайд № 1» свидетельствовала о богатствах северного склона холма, и надежды тысяч и десятков тысяч людей превратились в полную уверенность. Газеты поспешили разгласить эту новость во всех ее подробностях: «Росс-Бэнксайд № 1» давала пятнадцать тысяч баррелей нефти ежедневно, удельный вес ее был 32, и доход владельца выражался в колоссальной цифре — двадцать тысяч долларов в сутки. Всюду, где бы ни появлялись отец и Бэйни, на них глазела толпа, и раздавались восклицания: «Вот знаменитый мистер Арнольд Росс, а мальчик рядом с ним — его сын. Подумать только, что он получает теперь тринадцать долларов в минуту, все равно, бодрствует ли он или спит. Да, такие люди могут позволить себе лишнее блюдо на завтрак». Бэнни, не мог не испытывать некоторого чувства тщеславия и не думать, что он представляет собой нечто особенное. Порой ему казалось, что у него вот-вот вырастут крылья и он полетит. Но его «охлаждал» отец.
— Относись к этому проще, сынок, — говорил он ему, — не болтай много и держи себя в руках. Не теряй головы. Помни, что не ты сделал эти деньги и что они скоро от тебя уплывут, если ты станешь глупить.
Отец был благоразумным человеком, да к тому же успех его в Бич-Сити не был его первым успехом. Он уже пережил искушения, которые приходят вместе с богатством, и понимал, что должен испытывать теперь мальчик. Приятно сознавать, что у вас груды денег, но на своих пирах сажайте за стол скелет и, упиваясь вином успеха, прислушивайтесь к тихому шепоту:
— Memento mori.[3]
Глава четвертая
РАНЧО
Приближался день, когда Бэнни должен был навестить мать.
Мать Бэнни не носила фамилии его отца, подобно матерям других мальчиков. Ее звали миссис Ланг, и жила она в бунгало в окрестностях Энджел-Сити. По соглашению между нею и отцом, Бэнни проводил у нее одну неделю в каждые полгода, и Бэнни ждал этой поездки с самыми разнородными чувствами. Мать была нежна с ним, у нее находилась для него ласка, которой ему недоставало в другое время, и она была такая хорошенькая, действительно «прелестная мамочка», как все называли ее.
Но в других отношениях посещения эти были тяжелы для Бэнни, так как хотя и полагалось скрывать от него некоторые обстоятельства, он все же не мог о них не догадываться. Мамочка расспрашивала его о делах отца, а Бэнни отлично знал, что отец не любит, чтобы о них болтали. Затем мамочка жаловалась на недостаток денег: отец давал ей двести долларов в месяц, а разве молодая и очаровательная соломенная вдовушка могла прожить на такую сумму! Ее счет из гаража никогда не был оплачен, и Бэнни знал, что она станет жаловаться, надеясь, что он передаст это отцу, а отец избегал слушать подобные вещи. В следующий раз она станет плакать, говоря, что Джим тиран и скряга.
Сейчас положение было особенно затруднительно для Бэнни. Мамочка прочитала в газетах о новом фонтане и потому хорошо знала, сколько заработал отец. У нее возник план, который она сообщила Бэнни: он должен постараться склонить отца увеличить ее содержание, но, разумеется, так, чтобы отец не подозревал, кто истинный вдохновитель этого плана. И это как раз в тот момент, когда Бэнни отказался от роскоши мелкой лжи!
Существовала и еще какая-то тайна, — касавшаяся мамочкиных друзей. Когда Бэнни гостил у мамочки, ее навещали какие-то друзья-джентльмены, которые могли быть ему приятны и неприятны. Когда он возвращался домой, тетя Эмма предлагала ему вопросы, обнаруживающие ее желание выведать что-то об этих друзьях-джентльменах, но так, чтобы Бэнни об этом не догадался, — но Бэнни понимал, что именно хочется ей знать. Он заметил также, что отец никогда не касался этой темы, никогда не задавал вопросов, касавшихся мамочки, и что тетя Эмма производила свой допрос в его отсутствии.
Все это оказывало странное действие на Бэнни. Подобно тому как у отца имелся в банке сейф, куда никто не мог заглядывать, кроме него, так и в уме Бэнни был свой тайный уголок. По внешнему виду Бэнни был живым и откровенным мальчуганом, пожалуй, слишком развитым для своих лет; он жил двойной жизнью, подхватывая то здесь, то там мысли и, как белка орехи, унося их и пряча в свой тайный уголок, чтобы вернуться к ним позднее, разгрызть их и разжевать. Одни орешки оказывались хорошими, другие — плохими; Бэнни учился составлять о них суждения и отбрасывать негодные.
Было ясно одно: мужчины и женщины делают что-то такое, что они сговорились держать в секрете. Это темный угол жизни, — таинственный и довольно противный. Вначале Бэнни проявлял по отношению к отцу полную лояльность, не пытаясь узнать то, чего, по мнению отца, Бэнни не должен был знать. Но бесконечно это не могло продолжаться: ум автоматически стремится понять, и на мысль о подобных вещах наводили и птицы, и цыплята, и собаки на улицах; об этом знал каждый уличный мальчишка, ревностно готовый все объяснить; да и сами глупые взрослые говорили непрерывно о таких вещах, о которых нельзя не догадаться: тетя Эмма постоянно говорила, что каждая женщина гонялась за отцом, «желая его завлечь» и «делая ему бараньи глаза» (у тети Эммы имелся огромный запас подобных выражений), и отец всякий раз обнаруживал странное замешательство, оказывая хоть чуточку внимания какой-нибудь леди, словно боялся, чтобы Бэнни не стал разделять опасения тети Эммы.
В действительности же тетка раздражала Бэнни, и он быстро научился избегать ее вопросов и не выдавать того, что сказал папочка прелестной леди в отеле на Лобос-Ривере и обедала ли с ним вообще какая-нибудь леди. Но, приобретя эти светские качества, Бэнни постоянно пребывал в состоянии скрытого возмущения: почему это люди не могут говорить обо всем открыто, и зачем им нужно притворяться и шептаться, причиняя вам неудобства?
Через неделю после устройства участка «Росс-Бэнксайд № 1» у Росса уже была новая вышка, на которую подготовлялся арендный договор, а еще через неделю она была уже оборудована, и буравы начали прокладывать путь в земные недра. Строились еще две вышки, и ожидались станки и инструменты. На этом участке должны были находиться четыре буровые скважины, расположенные по четырем углам ромба, каждая сторона которого равнялась тремстам футам. Чтобы перевезти жилище Бэнксайда на другой участок, понадобились перевозчики. Но м-ра Бэнксайда это мало тревожило, так как он успел переселиться в загородную виллу на берегу океана, вблизи отца, купил новую обстановку, новый большой спортивный автомобиль для утренних поездок в загородный клуб, где играли в гольф. Семья Бэнксайда успела привыкнуть к наличию дворецкого, а миссис Бэнксайд записалась в члены самого фешенебельного дамского клуба. Действенность — лозунг на Западе, и если вы решили изменить свое социальное положение, нужно идти напролом.
Отец и Бэнни съездили еще раз на Лобос-Ривер и не без труда наладили скважину № 2. Здесь предстояло построить еще две вышки, купить и доставить сюда большое количество инструментов.
В нефтяном деле путь всегда один: заработав известную сумму, ее сейчас же приходится вкладывать в новые бурения, с тем, разумеется, чтобы получать с них новые доходы. К этому вынуждала игра. Приходилось гнаться взапуски с теми, кто каждую минуту грозил отвести вашу нефть. Как только у вас появлялась одна скважина, надо было устраивать защитные скважины, чтобы оградить себя от посягательств соседей на вашу собственную нефть. А сбыт нефти представлял такую массу хлопот, что вам начинало приходить на мысль: хорошо бы наладить собственный перегоночный завод и ни от кого не зависеть! Но независимость стоит дорого: нужно было бы добывать в своих скважинах все количество нефти, потребное для поддержания завода в действии, понадобилась бы целая цепь пунктов для сбыта своих продуктов производства. Игра эта трудна для мелкой сошки. Но как бы вы ни выросли, всегда найдется кто-нибудь больше вас.
У отца в данный момент не было ни одной неудачи, все шло как надо. В разгаре успехов ему вздумалось возобновить бурение в одной из своих старых скважин в Антилопе, пойти немного глубже и посмотреть, что из этого выйдет. Проба вышла удачной: на глубине восьмисот футов оказался новый пласт нефтяных песков, и каждый из шестнадцати старых фонтанов, — выкачивавшихся в течение двух лет и почти истощенных, — готов был доставить отцу новое богатство при расходах по нескольку тысяч долларов на фонтан.
Но сразу же выступила и новая задача: у этого района не было нефтепровода, а он был необходим. Россу предстояло сговориться с некоторыми промышленниками, он собирался съездить на место и уладить дело.
Узнав об этом, к нему явился с очень серьезным видом Бэнни:
— Папочка, ты забыл, что скоро пятнадцатое ноября?
— Так что ж, сынок?
— Ты обещал поехать со мной в этом году стрелять перепелок.
— Верно, сынок! Но как раз теперь я ужасно занят.
— Ты слишком много работаешь, папа. Тетя Эмма говорит, что ты сорвешь себе почки, и доктор говорит то же самое.
— Он рекомендует перепелиную диету?
Бэнни понял по улыбке отца, что он собирается пойти на уступки.
— Давай захватим наши походные вещи, — просил мальчик, — и когда ты покончишь дела в Антилопе, вернемся домой через долину Сан-Элидо.
— Сан-Элидо? Но, сынок, ведь это на пятьдесят миль в сторону от нашего, пути!
— Говорят, что там невероятно много перепелок, папочка!
— Мы можем найти их гораздо ближе к дому.
— Я знаю, папочка, но я никогда там не был, и мне хочется посмотреть эту местность.
— Почему ты прицепился именно к ней?
Бэнни смутился, зная, что отец опять найдет его «чудным», но твердо продолжал стоять на своем.
— В этой местности живут Аткинсы.
— Аткинсы? Кто это?
— Разве ты не помнишь мальчика Поля, с которым я познакомился вечером, когда ты толковал об арендном договоре?
— А ты все еще волнуешься из-за этого мальчика?
— Я встретил вчера на улице миссис Гроарти, которая рассказала мне об этой семье. Они в ужасном горе: банк собирается продать их ранчо, потому что они не могуг заплатить процентов по закладной. Миссис Гроарти боится даже подумать о том, что с ними будет. Ты знаешь, — сама миссис Гроарти, в конце концов, не получила ничего. Свои премиальные деньги она истратила на покупку акций, а они ничего не дают. Ей приходится жить на заработок мужа, который служит ночным сторожем.
— Что же ты хочешь сделать?
— Я хочу, чтобы ты выкупил эту закладную или сделал еще что-нибудь, но только пусть Аткинсы останутся в своем доме. Это подло выбрасывать людей из дому! Они работают, делают все, что могут!
— Многих людей выбрасывают таким образом, сынок, если они не выполняют своих обязательств.
— Но если они в этом не виноваты?
— Понадобилась бы огромная бухгалтерия, чтобы доказать, чья здесь вина, а у банков книги так не ведутся.
Заметив выражение протеста на лице Бэнни, он добавил:
— Ты убедишься, сынок, что на свете существует целая куча жестоких вещей, изменить которые не в нашей власти. Рано или поздно тебе придется с этим примириться.
— Но, папа, там четверо детей! Из них три девочки. Куда они пойдут? Поль далеко; они не в состоянии даже дать ему знать о случившемся. Миссис Гроарти показывала мне их фотографию: это хорошие, добрые люди, и всю жизнь они ничего не видели, кроме тяжелой работы. Право, папочка, я не успокоюсь, пока не помогу им. Ты обещал купить мне автомобиль когда-нибудь. Возьми эти деньги и выкупи закладную. Она стоит меньше двух тысяч долларов, — для тебя это пустяк!
— Знаю, сынок. Но ведь тогда они сядут тебе на шею!..
— Нет, они не такие, они гордые! Миссис Гроарти говорила, что они никогда не возьмут от тебя денег, — так же, как и Поль. Но если ты выкупишь закладную у банка, им ничего не останется делать. Или ты мог бы купить у них ранчо и сдать им его в аренду. Поль говорил, что на их земле есть нефть, по крайней мере его дядя Эди видел ее у самой поверхности.
— В Калифорнии тысячи таких ранчо. Нефть на поверхности земли не означает ничего особенного.
— Хорошо, папочка, ты всегда говорил, что хочешь попробовать добывать нефть на своей собственной земле. А ты отлично знаешь, что это единственный случай получить то, о чем ты говорил: целую огромную полосу земли, которая будет принадлежать тебе одному, за которую не нужно будет платить ни процентов с прибылей, ни аренды. Давай попытаем счастья в Парадизе. Поедем туда, расположимся на несколько дней и поохотимся на перепелок, а там увидим, что нам делать. Мы поможем этим бедным людям и, в то же время, дадим отдых твоим почкам.
Отец сказал:
— Хорошо, — и подумал, уходя: «Чудной мальчуган».
Долина Сан-Элидо лежит на краю пустыни, уголок которой нужно пересечь, чтобы попасть в Сан-Элидо. Это голая, дикая местность, покрытая песками и камнем, сожженная солнцем, где не растет ничего, кроме серых, пыльных растений пустыни. Вы мчитесь по прекрасной мощеной дороге через страну, где еще живут души пионеров старых времен, проезжавших по ней в крытых фургонах или на вьючных мулах и сложивших свои кости возле дороги. Еще и теперь приходится быть осторожным, углубляясь на боковые дороги, пересекающие эти пустынные места. Каждую минуту автомобиль может завязнуть с пробитым радиатором, из которого вытекала вода, и вы должны считать себя счастливыми, если выберетесь отсюда живыми.
Чтобы получить здесь воду, приходится копать глубокие колодцы. Там и сям разбросаны фруктовые ранчо и поля альфальфы. Они прерываются длинными участками с белой, как соль, почвой — от присутствия в ней алкалия[4] — как объяснил отец. Алкалий делает страну настоящей ловушкой для олухов. Приезжает чужеземец с востока, видит прелестные фруктовые ранчо и думает, что делает очень выгодное дело, покупая соседнюю землю по сто долларов за акр. Он сажает фруктовые деревья, терпеливо их поливает, но они не растут, — ничто не растет, кроме альфальфы. Может быть, здесь слишком много алкалия?
Горе-ранчер вырывает вон деревья, уничтожает даже самый след их и, в качестве владельца недвижимого имущества, охотится за другими олухами.
К автомобилю по правую руку Бэнни был привязан большой сверток, завернутый в непромокаемый чехол. Они находились в «походе», — мысли мальчика блуждали среди расовых воспоминаний, среди опасностей и волнений, существовавших десять тысяч лет тому назад. Бэнни часами держал в обеих крепко сжатых руках по многозарядному ружью. Отчасти он делал это потому, что ему доставляло удовольствие ощущать их, а отчасти по необходимости: упакованные ружья имели бы вид «тайного оружия», что запрещалось законом.
Недалеко от входа в долину начиналась грязная дорога, с надписью на столбе: «Парадиз, восемь миль». Они въехали в узкий проход между горами, похожими на груды обвалившихся камней всевозможных форм и окрасок. Здесь пошли фруктовые ранчо: деревья еще безлистые, с обмазанными известью стволами, и молодые деревца, покрытые проволочными сетками в защиту от кроликов. Первые в сезоне дожди уже прошли, и показалась молодая трава: калифорнийская весна начинается снизу.
Проход расширился; появились разбросанные там и сям домики фермеров и деревня Парадиз: единственная улица с несколькими лавками, обсаженная эвкалиптами, отбрасывающими длинные тени при вечернем освещении. Отец остановил автомобиль у склада, где автомобили запасаются бензином; здесь же была и съестная лавка.
— Не можете ли вы указать мне ранчо Аткинса?
— Здесь два Аткинса, — ответил приказчик, — старый Абель Аткинс…
— Это он! — воскликнул Бэнни.
— У него козья ферма наверху, возле спуска. До него не так-то легко добраться. Вы рассчитываете попасть туда сегодня вечером?
— Мы не станем особенно печалиться, если нам это не удастся, — сказал Росс. — Мы взяли с собой все походное снаряжение.
Тогда служащий в складе начал запутанно объяснять им дорогу: надо проехать по тропинке позади школы, вы сделаете несколько поворотов и увидите около шестнадцати перекрестков; нужно ехать по правому, а потом по спуску, по которому отводят воду к Розевиллю. Это будет четвертый арройо после того, как вы минуете овечье ранчо старика Теккера, с маленьким домиком наверху, под перечными деревьями.[5] Они отправились в путь и долго колесили по извилистой дороге, служившей, по-видимому, овечьей тропой. Солнце садилось за холмами, и облака стали пурпурными. Им пришлось объезжать утесы, слишком высокие для их автомобиля, они сползали вниз, в небольшие овраги, и снова поднимались вверх с постоянно меняющейся передачей движения. О перепелах не нужно было спрашивать: холмы оглашались мелодичным криком слетавшихся на ночлег птиц.
Наконец, они добрались до «спуска». Это был деревянный желоб, несущий воду, и от него шли ручейки во всех направлениях, и всюду вокруг расстилалась густая зеленая трава, которую щипало большое стадо овец, не обращавших ни малейшего внимания ни на автомобиль, ни на гудки. Эти дурьи головы так и стремились попасть прямо под колеса!
Показался верховой — здоровый загорелый парень с фантастически пестрым платком вокруг шеи, в широкополой шляпе, с кожаным ремнем. Он гнал стадо коров. Седло и ремни стремян поскрипывали под ним, и этот звук в вечерней тишине раздавался резко и отчетливо. Отец остановил машину. Парень тоже остановился.
— Добрый вечер, — сказал отец.
Поделиться книгой: