Нефть!

— Немного денег.

— О нет, сэр, я не беру незаработанных денег.

— Но послушай, Поль, у папочки много денег, и он мне всегда дает, сколько бы я ни спросил… Сейчас он здесь, чтобы подписать новый договор с твоей теткой; и эти деньги ему совершенно не нужны.

— Нет, сэр, я не для того убежал из дома, чтобы стать попрошайкой. Вы, может быть, думаете, что если я взял кусок пирога из буфета моей тетки…

— Нет, я этого совершенно не думаю. И если ты хочешь, то можешь считать это займом.

— Спрячь сейчас же эти деньги, — сказал Поль, и в голосе его послышались резкие ноты. — Я не собираюсь влезать в долги, а ты и без того сделал для меня достаточно. Забудем же об этом.

— Хорошо… только… Поль…

— Сейчас же спрячь. Вот так.

— Ну хорошо, только… обещай, что ты придешь завтра в гостиницу и позавтракаешь со мной.

— Нет, я не могу прийти в гостиницу, я не так одет…

— Ну, это совершенные пустяки.

— Совсем не пустяки. Твой отец богатый человек, он не захочет, чтобы к нему в гостиницу приходил какой-то мальчик из ранчо.

— Папочка не обратит внимания на то, как ты одет… уверяю тебя. Он постоянно говорит, что у меня слишком мало знакомых мальчиков, что я всегда один и слишком много читаю.

— Может быть. Но такого мальчика, как я, он не захочет…

— Он говорит, что я должен работать, честное слово… ты не знаешь папочки. Он будет рад, если ты придешь; будет рад, если мы будем друзьями.

Они оба замолчали.

Поль взвешивал предложение, а Бэнни ждал с таким волнением, точно это было решение суда. Ему нравился этот мальчик. Никогда еще ни один мальчик не был ему так симпатичен, как этот. Только понравился ли он сам ему? Но, как часто случается, решение суда не было вынесено.

— Что это? — воскликнул Поль, вскакивая.

Бэнни тоже вскочил. Из дома миссис Гроарти неслись такие крики, что они заглушили и стук топоров и шум рабочих, работавших рядом. Крики становились все громче и громче, и мальчики бросились к открытому в доме окну. В комнате теперь все стояли и, казалось, кричали в один голос. Не всех можно было рассмотреть в этой толпе, но позы двух стоявших около окна мужчин были полны драматизма. Это были — мистер Саам-штукатур, владелец одного из «самых маленьких участков», и мистер Гэнк — бывший рудокоп, собственник одного из «больших участков».

Стоя друг против друга, они с угрожающим видом потрясали сжатыми кулаками.

— Лгун, грязная желтая вонючка![1] — кричал мистер Саам, наступая на мистера Гэнка.

— Дрянь, завистливый щенок! Вот вам, получите! — и с этими словами — бац! кулак мистера Гэнка угодил прямо в переносицу мистера Саама. Тот размахнулся, в свою очередь, и — паф прямо по челюсти мистера Гэнка. И опять — паф! — и опять — паф! и так несколько раз сряду — паф, паф, паф, паф… И мальчики, испуганные, смотрели в открытое окно. Крики. Побоище.

IX

Казалось, началась общая драка, но на самом деле этого не было: просто несколько человек бросились разнимать мистеров Саама и Гэнка и старались растащить их по разным углам. Прежде еще чем это произошло — Бэнни услышал голос отца, звавший его из приоткрытой парадной двери.

— Сейчас, папочка, — ответил мальчик и побежал навстречу выходившему из дома отцу. Мистер Росс спускался со ступеньки крыльца в сопровождении трех своих сторонников.

— Скорей, — сказал он Бэнни. — Мы едем в отель.

— Как, папочка? Что случилось?

— Да просто здесь собрание каких-то олухов, и ничего нельзя с ними поделать. Я теперь и даром не возьму от них аренды. Только бы поскорее отсюда уехать.

Они направились к ожидавшему их у дороги автомобилю. Вдруг Бэнни остановился.

— Папочка, — воскликнул он, — подожди минутку! Пожалуйста, папочка! Здесь один мальчик, с которым я познакомился, и мне нужно сказать ему два слова. Минуточку подожди, пожалуйста!

— Хорошо, только поскорее, — сказал отец. — Мне нужно успеть сегодня же вечером поговорить об одной аренде.

Бэнни помчался обратно с такой быстротой, на какую только были способны его ноги.

— Поль, Поль, — кричал он, — где ты?

Но никто не отвечал ему. Бэнни бросился к дровяному сараю, обежал дом, взбежал по ступенькам заднего крыльца, открыл дверь и заглянул в пустую, блестевшую белой эмалевой краской кухню, опять побежал к сараю, затем к гаражу и, остановившись у края капустного поля, стал громко кричать, насколько позволяли его легкие:

— Поль, Поль. Где же ты? — но ответа не было.

Опять раздался голос мистера Росса, и на этот раз в звуке его слышалось нечто такое, с чем нельзя было не считаться. И Бэнни вернулся к отцу с тяжелым сердцем и взобрался на свое место в автомобиле. Всю дорогу назад, в отель, пока его спутники обсуждали условия нового договора, он сидел молча, и слезы тихо текли по его щекам. Поль ушел. Ему, наверно, никогда уже с ним не увидеться. А какой удивительный мальчик! Такой умный, так много знает. Как интересно говорить с ним! И честный мальчик, никогда не будет ни лгать, ни воровать. Бэнни стало стыдно, когда он подумал о том, сколько раз он лгал в своей жизни, — правда, не в серьезных вещах; но теперь прямолинейная честность Поля делала и эти пустяки в глазах Бэнни низкими и пошлыми.

И Поль не захотел взять папочкиных денег. Папочка думал, что все рады схватить его деньги, а этот мальчик отказался от них. Он, наверное, рассердился на Бэнни за то, что он так на этом настаивал, — иначе он не убежал бы от него. Или, может быть, Бэнни ему не понравился, и Бэнни больше никогда не увидит его.

Глава третья

БУРЕНИЕ

I

Снова долины и ущелья Гваделупской высоты оглашались звуками автомобильных рожков. Но на этот раз дело шло не об одном или двух каких-нибудь автомобилях, а о целом поезде их, о дюжине семитонных грузовиков, широких и массивных, с широкими и массивными двойными колесами, а за ними трейлеры, нагруженные еще большим количеством тонн. На первом моторе груз поднимался кверху как башня; это была громадная стационарная паровая машина, придерживаемая со всех сторон толстыми брусьями. Можете судить, с какой осторожностью двигался этот грузовик на поворотах. За первым грузовиком следовали другие, с полным «набором» всех необходимых для буровых работ инструментов, с полыми трубами из самой лучшей стали, которые привинчиваются одна к другой и идут вниз, в землю, на милю и больше вглубь, смотря по надобности. Концы этих труб выступали за трейлеры, и на них развевались красные флаги для предупреждения. Если навстречу вам катил автомобиль, то вы останавливались, и он осторожно объезжал вас; если дорога была чересчур узка, то тихонько пятился до более широкого места, где можно было разъехаться. Это требовало непрерывных криков сигнальных автомобильных рожков. Вы могли подумать, что стая каких-то гигантских доисторических птиц (птеродактили, вероятно, шумели) спустилась на Гваделупское ущелье и все они прыгали и кричали: «Хонк, хонк, хонк…»

На самом же деле они кричали вот что: «Нас ждет мистер Росс. Мистер Росс подписал арендный договор, и вышка уже строится, и все инструменты должны быть доставлены вовремя. Прочь с дороги!» Мистер Росс не доверял железным дорогам. Железные дороги отодвинут весь ваш материал на запасный путь, и вы потом целую неделю должны звонить по всем телефонам и ездить объясняться с молчаливыми как пень чиновниками. Но раз вы обеспечили себя взятыми внаем грузовыми автомобилями, то они в течение всей работы в вашем полном распоряжении и доставляют вам весь требуемый материал без каких-либо задержек. Застраховаться можно было от всех несчастных случаев. Страховые общества расценивали даже жизнь тех, кого бы могли нечаянно сбросить вместе с «фордом» со склона горы.

И вот здесь, на горной дороге, двигалось множество гудящих автомобилей или грузовиков, делавших в час даже менее разрешенных законом пятнадцати миль. Радиаторы, свистя, выпускали пар, и чуть ли не через каждую милю приходилось останавливаться, чтобы охладить их. Но, в конце концов, до вершины горы добрались вполне благополучно, а оттуда началось медленное сползание вниз, причем впереди ехал человек с красным флагом, которым он энергично махал, чтобы дать время встречным экипажам отодвинуться в какое-нибудь безопасное местечко дороги и пропустить мимо себя весь этот поезд. Так миновали они ущелье и выехали на прямую дорогу, по которой могли теперь двигаться с нормальной быстротой, и далеко разносились в воздухе их мощные радостные звуки: «Хонк-хонк… Прочь с дороги! Сторонитесь! Отец ждет».

На грузовике, взгромоздившись на части буровой машины, сидели молодые парни в синих блузах и всем своим видом показывали, что их предыдущая работа не была произведена впустую, что скважина, которую они вырыли, содержала в себе достаточное количество липких черных сокровищ. Но лица они отмыли, и теперь рабочие весело улыбались расстилавшемуся перед ними, залитому солнцем, ландшафту. Они пели, обменивались шутками со встречными автомобилями и посылали воздушные поцелуи девушкам, выглядывавшим из придорожных домиков, из запасных складов, из палаток с прохладительными напитками, апельсинными сиропами и всевозможными яствами. На это путешествие у них ушло целых два дня, но это им было безразлично, они служили старому Россу, и он должен был обо всем позаботиться. Первой его обязанностью было строго следить, чтобы с ними производился расчет каждую субботу, чтобы каждый рабочий получал на доллар больше, чем все другие рабочие в округе, и чтобы все они получали плату не только за рабочие дни, но и за те, которые проводили на тяжелых грузовиках, делая по тридцати миль в час по ровной дороге, проходящей по апельсинным рощам, распевая веселые песни о своей милой, поджидающей их в городе. Да, тому, чье сердце молодо, радостной кажется жизнь.

Мистер Росс подписал договор с мистером Бенксайдом — владельцем участка на северном склоне холма, человеком образованным, который знал, чего он хотел, и не отнимал у вас времени зря. На его участках нефтяные пласты лежали глубже, а потому мистер Росс должен был отдавать только шестую часть дохода и уплатить премию в пять тысяч долларов за два с половиною акра. Вместе с приглашенным геологом Росс исследовал почву и полагал, что уяснил себе, как проходят нефтяные пласты. Он поручил Бэну Скуту искать другие участки для аренды. Взяв с собой Бэнни, мистер Росс отправился в главное отделение Западной компании строительных материалов, и там у него было очень важное «частное» совещание с председателем правления, мистером Аскоттом. Это был широкоплечий толстый джентльмен с красными щеками и необыкновенно приветливыми манерами. Он гладил и ерошил кудри Бэнни, угощал отца сигарами, говорил о погоде и перспективах новых нефтяных разработок, и все это в таком тоне, что можно было подумать, что он и мистер Росс — старые товарищи. В конце концов отец Бэнни прервал все эти разговоры, заявив самым категорическим образом, что ему необходимо получить строевой лес, требуемый для новой вышки, не позже как через три дня. Услышав это, мистер Аскотт всплеснул руками и сказал, что такой заказ не может быть выполнен даже для самого Господа Бога. Требования на материал для строящихся вышек опустошили все склады, а заказов поступает по два десятка в день. Мистер Росс перебил его: он все это прекрасно знал, но его дело было совершенно исключительной важности. Он только что заключил контракт с большой неустойкой. Он не признавал стальных вышек и не сомневался, что Компания окажет ему на этот раз все свое содействие, если не захочет, чтобы он прервал с ней всякие сношения. Строительного же материала ему понадобится в течение ближайших трех месяцев, по крайней мере, еще на полдюжины вышек; для мистера Аскотта должно быть ясно, что новая нефтяная скважина, для которой так спешно строится вышка, приведет к расширению нефтяной промышленности в стране, а следовательно, и к увеличенному спросу на лесные материалы, а потому дело мистера Росса — важное общественное дело, и все должны помочь ему. Кроме того, мистер Росс имел в виду организовать маленький синдикат, чтобы использовать часть этого первого фонтана. Совершенно спокойное дело для двух-трех человек, которые сразу видят, что хорошо, что дурно, и любят чувствовать под ногами твердую почву. Мистер Росс был уверен, что мистер Аскотт знает его как человека, верного своему слову.

Мистер Аскотт ответил, что, разумеется, он в этом не сомневался, и тогда мистер Росс сказал, что он приехал сюда, на эти нефтяные участки для того, чтобы отдать этому делу большую часть своего времени и создать здесь крупное предприятие, а для этого считает необходимым создать небольшую совместную организацию; только при условии, что они будут друг друга поддерживать, можно рассчитывать достигнуть желаемого успеха. Мистер Аскотт сказал, что такие объединенные организации в духе времени, он с этим согласен, и, наморщив лоб, он порылся в лежавших на конторке бумагах, сделал карандашом несколько вычислений и спросил, в какой день и час должен быть доставлен требуемый материал. Отец ответил, что его цементные рабочие наполовину сделали работы по устройству фундамента колодца и что подрядчик по плотничьим работам собрал достаточную партию рабочих, так что если мистер Аскотт доставит материал к четвергу вечером, то это будет как раз вовремя.

Мистер Аскотт заметил, что доставка будет особенно трудна, потому что дороги, по которым придется возить материал, находятся в отвратительном состоянии. На это отец ответил, что он это знает и собирается прямо от мистера Аскотта заехать к главному управляющему всеми дорогами округа. Мистер Аскотт сказал, что это хорошо и что он, с своей стороны, тоже сделает что-нибудь. И отец пригласил его приехать в ближайшие дни на работы, чтобы осмотреть промыслы. Они пожали руки друг другу, и у Бэнни опять волосы были взъерошены — во время деловых разговоров их не трогали. Вот так все и было. Дорогой в автомобиле отец повторил свое любимое изречение: «Смазочное масло дороже стали». Отец подразумевал под этим, что вы всегда должны предоставлять нужным вам людям некоторую долю участия в вашей прибыли, — они становятся частью вашей «организации» и быстро исполняют все ваши требования.

Они подъехали тем временем к управлению главного инспектора местных дорог, где у отца было второе, крайне важное частное совещание. Инспектор, мистер Бэнцигер — небольшого роста, плутоватый, с очками на носу — не принадлежал по своему костюму к разряду богатых людей, и Бэнни узнал это по тону. Здесь не было обмена сигарами с золотыми ободками, не было разговоров о погоде, отец сразу приступил к делу. Он сказал, что приехал в Бич-Сити, чтобы наладить одно крупное дело, которое потребует сотни рабочих рук и даст миллионы долларов общине.

На вопрос о том, захотят ли власти, ведающие дорогами, оказать содействие и сделать это возможным, мистер Бэнцигер ответил, что, разумеется, власти пойдут навстречу, насколько это потребуется для скорейшего достижения такой цели, но беда в том, что появление нефти на участке «Проспект-Хилл» застало их в такой момент, когда у них нет фондов для спешных работ. Мистер Росс ответил, что такое положение вполне возможно, но что необходимо принять все меры для того, чтобы из него выйти, и все должны работать вместе.

Мистер Бэнцигер колебался и спросил, чего же, точно говоря, желает мистер Росс. Отец объяснил, что он только что начал работать там-то и там-то, и, вынув из кармана маленький план, указал, какие улицы ему необходимо нивелировать и где какие рвы засыпать щебнем так, чтобы его строевой лес мог быть доставлен к четвергу.

Мистер Бэнцигер сказал, что, может быть, это и можно будет устроить, и послал своего секретаря — единственное постороннее лицо в комнате — за мистером Джонсом. Тотчас отец понял, конечно, в чем дело, и, как только секретарь вышел, достал из кармана маленькую пачку кредитных билетов и сказал, что так как мистеру Бэнцигеру придется теперь работать сверх нормы, много хлопотать, то будет справедливо вознаградить его чем-нибудь за труд; он надеется, что в будущем им немало придется поработать вместе и что он всегда очень заботится о своих друзьях. И мистер Бэнцигер спокойно положил пачку кредитных билетов в карман и ответил, что он все это вполне понимает и уверен, что местные власти окажут всякое содействие человеку, который работает на пользу общины и для развития ее промышленности. Мистер Росс может быть уверен, что работы по исправлению дорог начнутся завтра утром. Они обменялись рукопожатиями, и отец с Бэнни вышли из конторы. Отец сказал Бэнни, что он никому никогда, ни при каких обстоятельствах не должен рассказывать о том, чему он был сейчас свидетелем, потому что у всех должностных лиц бывают враги и завистники, желающие воспользоваться всяким случаем, чтобы лишить их места, и они могут изобразить это так, будто отец дал мистеру Бэнцигеру взятку. Разумеется, это не имело ничего общего с взяткой: мистер Бэнцигер все равно исправил бы дороги, так как это его обязанность, а то, что отец дал ему, это был просто маленький подарок, так сказать, благодарность за его хлопоты. Было бы просто неприлично не дать ему ничего, когда вы получаете большие деньги, а здесь бедняга живет на нищенское жалованье. Без сомнения, у мистера Бэнцигера была семья — жена, дети; у них, наверное, были долги; жена его, может быть, была больна, и они не могли заплатить доктору. Мистеру Бэнцигеру придется, вероятно, остаться сегодня в конторе до позднего вечера и торопить своих подчиненных поскорее приняться за дело. Это может вызвать неудовольствие его начальников, которые сделают ему выговор за то, что он действует без их разрешения. Начальники эти, наверное, состоят пайщиками каких-нибудь крупных компаний, которые, конечно, желают, чтобы дороги исправлялись только для каких-нибудь их собственных предприятий. В подобного рода делах вы всегда бываете окружены целой сетью интриг, и вам все время надо быть настороже. Не воображайте, что вы можете явиться в какое-нибудь адское место и взять из его недр на несколько миллионов долларов природных богатств без того, чтобы вас не окружала целая стая хищников, старающихся вырвать эти богатства из ваших рук.

Все это звучало очень разумно и убедительно, и Бэнни внимательно слушал лекцию отца, сводившуюся к его неизменному правилу: «Надо относиться бережно к своим деньгам». В любой день с отцом могло случиться несчастье, и тогда все дела лягут на плечи Бэнни. Поэтому он должен как можно скорее дать себе отчет в том, что все те люди, которых он будет встречать, будут стараться более или менее хитрыми уловками присвоить себе часть его денег. Бэнни не желал опровергать доводов отца, но просто отдался ходу своих мыслей и воскликнул:

— Но, папочка, тот мальчик Поль, помнишь? Он, наверно, не захотел бы воспользоваться нашими деньгами. Я предлагал ему, он наотрез отказался взять и ушел, даже не простившись со мной.

— Да, я знаю, — сказал мистер Росс. — Но ведь ты говорил мне, что вся его семья сумасшедшая. Очевидно, и он тоже, только немного в другом роде.

II

Теперь Бэнни все время думал над вопросом: можно ли было вывести из поведения Поля Аткинса заключение, что он сумасшедший? Если да, то это означало, что и он, Бэнни, тоже немного сумасшедший, так как Поль произвел на него необыкновенно сильное впечатление, и Бэнни не переставал думать о нем. Он отдал дань чувству чести, так сильно развитому в Поле, решив, что он постарается не быть лгуном даже в пустяках. Кроме того, встреча с Полем заставила Бэнни в первый раз отдать себе отчет в том, как спокойна и комфортабельна была его собственная жизнь. На следующее утро после встречи с Полем, когда он открыл глаза, лежа на мягком матраце удобной постели с белоснежными полотняными простынями, под теплым и легким как пух одеялом, — первой его мыслью было: а как-то спал эту ночь Поль? — Где он нашел себе пристанище? Неужели ему пришлось спать на голой земле? Бабушка Бэнни, когда видела его сидящим вечером на земле, кричала ему, что он «простудится и умрет…», а как же он, Поль? Позже, сидя за обильным завтраком в роскошной столовой отеля, он не находил уже никакой прелести в стоявших перед ним густых сливках, яйцах, ветчине, кексах и замороженном винограде. Поль в это время был голоден, так как он был чересчур горд, чтобы есть незаработанный хлеб, и Бэнни среди окружающего его комфорта снова почувствовал непреодолимое влечение к этому строгому анахорету.

На следующий день после бурного собрания у миссис Гроарти Бэнни уселся под высокой пальмой против отеля, надеясь, что, может быть, Поль пройдет мимо. Но вместо него пришли миссис Гроарти с мужем и мистером Демпри в сопровождении мистера и миссис Бромлей с их временными друзьями — двумя евреями портными. Это была депутация от «средних» участков, заявившая, что их собрание продолжалось до часу ночи и решило расторгнуть их общее соглашение и действовать всем самостоятельно, — каждый за себя; и вот теперь собственники «средних» участков пришли просить мистера Росса заключить с ними отдельный договор. Бэнни сказал, что его отец отправился с геологом исследовать почву; они могут подождать его. Но Бэнни прекрасно знал, как отец не любил иметь дело с небольшими площадями и подписывать отдельные небольшие договоры.

В ожидании возвращения отца Бэнни сел на скамейку рядом с миссис Гроарти, надеясь узнать от нее что-нибудь про Поля. Он признался ей, что накануне вечером сделал нехороший поступок: не запер двери ее кухни. Следуя своей программе говорить только правду, он прибавил, что один человек вошел после этого в ее кухню и взял немного провизии. Бэнни обещал не говорить, кто это был, но он был очень голоден, и Бэнни очень жалел его. Если миссис Гроарти разрешит ему… и он вынул свой маленький кошелек.

Миссис Гроарти сияла от удовольствия, растроганная деликатностью и благородством чувств Бэнни; она положительно влюбилась в этого странного мальчика, такого хорошенького, с яркими, нежно очерченными, как у девочки, губами и с манерами взрослого маркиза или кого-нибудь в этом роде (миссис Гроарти видала таких особ в кинематографах). Она отказалась от его денег и подумала: как жаль, что богатство не пришло к ней раньше; тогда ее дети носили бы такие же красивые костюмы и научились бы выражаться с таким же старомодным изяществом.

Дня через два-три Бэнни, проходя мимо дома Гроарти, увидел во дворе будущую «нефтяную королеву», кормившую своих кроликов. «А, милый мальчика!» Она подозвала его и, когда Бэнни подошел ближе, сказала:

— Вчера я получила письмо от Поля.

— Где же он? — с волнением спросил Бэнни.

— Письмо прислано из Сан-Паоло, но он пишет, чтобы его там не разыскивали, потому что он нигде еще определенно не устроился и переезжает с места на место.

— А как он живет?

— Он пишет, что все хорошо и чтобы о нем не беспокоились. Бедный мальчик! Он прислал мне марками плату за то, что он взял у меня. Он говорит, что заработал эти деньги. — По щекам миссис Гроарти текли слезы, и Бэнни усвоил трудный урок, что человеческая натура представляет нечто очень сложное и что одна и та же жирная леди может быть то гиеной жадности, то воплощением сострадания как Мадонна.

Они сидели на клетке, где помещались кролики, и мирно беседовали. Бэнни рассказал подробно, как было дело, и чувствовал, что с его совести скатилась тяжесть. В свою очередь, миссис Гроарти рассказала ему о семействе Аткинсов, — как они приехали из Арканзаса, проделав этот путь старинным способом — в повозке на лошадях. Она была тогда девочкой, а еще раньше, совсем ребенком, на руках матери она была привезена из горной области Теннесси. Участок Аткинсов в деревне Парадиз в окрестностях Сан-Элидо — это ранчо с пастбищем для коз, с горным ключом в маленькой долине среди скал, и земли, годной для обработки, там не больше двух акров, и часть этой земли приходится поливать ручными насосами. Это был пустынный округ, и миссис Гроарти не представляла себе, как семья будет жить без Поля: на нем лежала вся тяжелая работа. Она послала бы им часть своих денег, которые получит за нефть, но она знает, что Абель — ее брат, отец Поля — не возьмет от нее ни копейки: он совсем помешался на своей религии.

Бэнни спросил, всегда ли ее брат принадлежал к этой секте. И она ответила, что нет: он сделался сектантом только в эти последние годы. Что же касается ее, то, выйдя замуж три года назад за католика, она узнала настоящую религию, которая в течение стольких веков оставалась неизменной. Это была очень удобная религия, которая оставляла вас в покое и не сводила с ума всякими нововведениями и сектами. В Бич-Сити была очень хорошая католическая церковь, и у отца Патрика было доброе сердце и прекрасный сильный голос. Знал ли Бэнни что-нибудь о католическом богослужении? Бэнни ответил отрицательно, и миссис Гроарти занялась бы, быть может, обращением в католичество красивого и богатого мальчика, если бы она не была всецело во власти соблазнов этого мира.

Да, без сомнения, дьявол привел ее сюда, усадил на клетку с кроликами и показывал ей все земное царство. Как раз против нее, на другой стороне улицы, над домом № 5743 на бульваре Лос-Роблес красовалась вывеска «Грунтового синдиката», и к нему все время подъезжали автомобили, привозя желающих купить акции, продававшиеся по десять долларов каждая. Группа собственников «средних участков», к которой принадлежала миссис Гроарти, еще ни с кем не подписала договора. Им было сделано много разных предложений, объяснила она, самые лучшие — компанией «Слипер и Уилкинс»… Не слыхал ли что-нибудь Бэнни об этих предпринимателях? И окончательно ли убедился его папочка в том, что лучшие нефтяные пласты находятся на северном склоне холма? Миссис Гроарти и ее муж предполагали на те деньги, которые получат в виде единовременной премии при подписании договора, купить несколько акций «Эврика-Пет» — сокращенное «Эврика Петролеум Компании», — которая обещает немедленно начать работы по бурению на северном склоне холма… И Бэнни вдруг вспомнил предостережение отца: «Берегись тех, кто будет смотреть на тебя, как на нефтяную скважину, и стараться выкачать из тебя все, что им нужно».

III

Мистер Бэнцигер послал на двух грузовиках рабочих-мексиканцев, которые выровняли дороги, а мистер Аскотт сдержал свое слово и в назначенный срок доставил весь требуемый материал для вышек. Главный подрядчик мистера Росса по плотничьим работам собрал большую партию рабочих, и они очень скоро скрепили болтами брусья нижней обвязки. Быстро, ряд за рядом, вырастала вышка и скоро стояла перед вами — ста двадцати двух футов вышины, прямая, стройная и прочная. Пологая лестница вела к двум площадкам: одна помещалась посредине, а другая — на самом верху вышки. Все было красиво, чисто и ново, и папочка позволил взбираться на верхнюю площадку, и оттуда можно было видеть за домами и деревьями синие воды Тихого океана, — о, какой он был огромный! А затем приехал целый поезд грузовиков, как раз к заходу солнца, покрытых пылью и грязью от долгой дороги, но полных еще неизрасходованной энергии, судя по громким крикам сигнальных рожков, которыми они приветствовали Дж. Арнольда Росса и его сына. Придорожные канавы были все забиты щебнем, и на образовавшемся широком пространстве у края дороги выстроились в одну линию один около другого все двенадцать грузовиков.

На вышке зажглись электрические огни, и навстречу прибывшим поспешили рабочие с засученными рукавами рубашек цвета хаки. Все работали охотно под непосредственным наблюдением «старика», их «хозяина», от которого зависела их участь. Они уважали старика, потому что он хорошо знал свое дело, и никто не мог его одурачить. Он нравился им, потому что соединял в себе строгость с добротою; он был прост без претензий. После работы, усевшись на табуретке за общим столом с рабочими, он съедал свой обед: бобы и кофе. Это был настоящий простак, а к этому присоединялось еще очарование миллионов долларов. Да, у него были бочки, набитые жидкими долларами. И что значил по сравнению с ним фокусник, выбрасывающий из своих рукавов живых кроликов или целые ярды лент? По сравнению с ним, который мог соорудить сразу десятка два вышек и несколько миль стальных труб и собрать целые поезда моторов и цистерн и в несколько дней проложить новые дороги для этих моторов.

Рабочие любили и «мальчугана», который тоже был прост в обращении, как и его отец, и вдобавок был еще всегда весел и интересовался всем, что вы делали. Задавал толковые вопросы и запоминал ваши объяснения. Да, такой мальчуган хорошо изучит дело, на него можно будет положиться; старик воспитывал его правильно. Бэнни знал всех рабочих по именам и часто, надев старую, выпачканную в смазочном масле куртку, принимался за любую работу, с какой могли справиться его, еще детские, руки.

Но сейчас о такой работе не могло быть и речи. Сейчас время было горячее: побивались рекорды.

Прежде всего был приготовлен для установки машины громадных размеров цементный фундамент, а на него положена деревянная настилка, чтобы уничтожить дрожание. Затем была подвезена платформа с паровой машиной. Примостили прочные сходни, по ним машина соскользнула на свое место и была готова для работы. В то же самое время другая партия рабочих хлопотала около огромного парового котла. Резервуар с газолином был под рукой, паропровод в полной готовности, и котел был готов производить пар. Были подвезены еще несколько других платформ с инструментами и всем тем материалом, который требовался для работ.

Когда Бэнни пришел к месту работ на следующее утро, большой барабан был уже установлен на место, блок укреплен вверху вышки, и рабочие выгружали паровое сверло. Стальной цепью обвязывали они по три тяжелые трубы сразу, и кран, снабженный стальным крюком, спускался сверху и захватывал цепь. Машина начинала пыхтеть, стальной канат сильно напрягался, и трубы соскальзывали с платформы. Эти трубы были по двадцати футов длины, а каждый фут весил девятнадцать фунтов, так что в тех случаях, когда ваша нефтяная скважина была глубиною в целую милю, то у вас получалось — как это вы сами можете вычислить — пятьдесят тонн стали, и ваша вышка должна была выдерживать эту тяжесть, и ваши стальные канаты должны были ее поднимать, и ваш барабан и машина должны были выдерживать все это напряжение.

Публика приходит в ужас от цен на газолин, но она никогда не задумывалась над стоимостью парового бурава и обсадных труб.

Все эти замечания Бэнни слышал тысячу раз, но отец никогда не уставал повторять их. Он был вполне доволен только тогда, когда мальчик бывал с ним на работах и изучал дело на практике. Вы не должны обманывать себя, воображая, что можете всегда нанять достаточно опытных специалистов; да и как можете вы судить об опытности данного специалиста, если сами не изучили дела так же хорошо, как и он? Ваш специалист-управляющий может умереть, его может переманить какой-нибудь другой нефтепромышленник, и тогда что с вами будет? «Вы сами должны быть своим экспертом-специалистом», — говорил всегда отец.

Механизм, при помощи которого совершалось вращение, назывался вращательным станком. Он соединялся с двигателем при помощи стальной цепи, действовавшей подобно передаточной цепи велосипеда, с той разницей, что здесь звенья были толщиною в кулак. В центре вращательного станка было сделано отверстие, через которое проходило огромное сверло; соответственное отверстие было сделано в полу вышки, и скоро подобное же отверстие должно было появиться и в самой почве. Отверстие во вращательном станке было квадратное, и верхний конец сверла был тоже квадратным, приспособленным как раз для этого отверстия. Прежде всего вы ввинчиваете в «гнездо» в нижнем конце сверла острый резец, или «долото», которое, собственно, и режет землю. Резец этот стальной. У него форма двух поставленных один против другого дисков, которые непрерывно вращаются, и тяжесть штанги заставляет их прокладывать себе дорогу в землю. Вы начинаете с восемнадцати дюймовым резцом, и, вращаясь, он пробуравливает отверстие в два фута в диаметре. И вот настал, наконец, момент, когда последний болт был затянут и все буровые инструменты готовы были для своего долгого пребывания в недрах земли. Это был торжественный момент, подобный спуску нового корабля или вступительной речи первого президента республики. Собрались все наши друзья, рабочие ночной и дневной смен, целая толпа посторонних зрителей. Машинист не спускал своей руки с рычага и своих глаз с отца.

Отец подал ему знак, и машинист нажал рычаг; машина пошла в ход, заработали со скрипом зубчатые колеса передач. Сверло опустилось, и резец коснулся земли. «В путь-дорогу собирайтесь», — запел старший мастер, все присутствовавшие, у кого были чистые руки, обменялись с отцом рукопожатием, в том числе мистер и миссис Бенксайд, на земле которых производилось бурение, а также и все члены их семьи. Потом Бенксайды увели отца и Бэнни к себе, откупорили бутылку шампанского, и все выпили по глотку за процветание «буровой скважины Росс-Бенксайд № 1», которая в это время уже углубилась в землю на шесть футов.

IV

Наступило лето, прохладное на океанском побережье и невыносимо жаркое на Лобос-Ривере, а потому семья мистера Росса решила оттуда уехать.

Отец на такие дела тратил мало времени: он запросил агента по сдаче внаем дач, получил адрес меблированной виллы на берегу океана, поехал взглянуть на нее, вернулся в город и подписал арендный договор на полгода за две тысячи пятьсот долларов.

Снаружи дом был оштукатурен и окрашен, внутри же он блестел, подобно дому миссис Гроарти, только здесь все было отделано под «красное дерево», а не «под дуб», как там. Парадная входная дверь вела в громадный холл; по одну сторону его помещалась гостиная, по другую — столовая со всеми современными усовершенствованиями. Эти две комнаты были обставлены владельцем не считаясь ни с расходами, ни со стилями: вычурная дорогая французская мебель с золочеными выгнутыми ножками, обитая цветным шелком; американская мебель из черного ореха прошлого столетия, с розами и розетками; китайская мебель из черного тикового дерева с резными драконами. Были здесь и статуи голых женщин из полированного мрамора, и среди них мраморный пастор в длинном сюртуке и с туго завязанным галстуком. Наверху было шесть спален — все разного цвета. Многие нашли бы, может быть, что вилле не хватало уютности, здесь нельзя было чувствовать себя дома, — но Бэнни никогда не задумывался над подобными вопросами, привыкнув к остановкам в разных отелях. С тех пор как он себя помнил, «домом» для него было то место, которое его отец нанимал или покупал на определенный недолгий срок вблизи производимых ими нефтяных работ. Как индейцы в окрестностях Гудзонова залива, убив зимой одного американского оленя, тотчас же перекочевывают в поисках за другим, — так и отец, наладив работу на одном нефтяном участке, передвигался на другие.

Первым явился в новую виллу мистер Итон, учитель Бэнни; он привык уже к телефонным звонкам, извещавшим его о новом местопребывании его воспитанника. Уложив два саквояжа и один чемодан, он садился в автобус или в вагон железной дороги и отправлялся в путь. Это был скромный бледный молодой человек с светло-голубыми глазами. Карманы его пиджака оттопыривались, потому что он набивал их книгами. Он был приглашен в дом Росса с условием, что нефть должна стоять на первом месте, а ученье на втором. Или, другими словами, он должен был учить Бэнни в такое время, когда отец не обучал его. Отец не вполне ясно понимал, для чего нужны книжные знания. Иногда он говорил, что все это «вздор», а иногда платил им должную дань. Да, он, конечно, был во многом невеждой, и Бэнни будет знать больше, чем он. Но в то же время он ревновал сына к этим знаниям, смутно опасаясь, что среди них могут оказаться такие, которые ему будут не по душе. И в этом отношении он был прав, так как мистер Итон совершенно бессовестно внушал Бэнни, что многие вещи в мире гораздо важнее нефти.

Затем к подъезду нового дома подъехал великолепный семейный лимузин с бабушкой и тетей Эммой. Лимузином правил Рудольф, который соединял в себе и шофера и садовника, а в торжественных случаях — и дворецкого. Рядом с ним сидел Синг — повар-китаец, представлявший чересчур большую драгоценность, чтобы можно было доверить его особу автобусу или железной дороге. Нелли — горничная могла быть заменена с меньшими затруднениями, а потому ехала отдельно. Грузовик вез сундуки и другие вещи: велосипед Бэнни, картонки со шляпами тети Эммы и бабушкины драгоценные произведения искусства.

Старой миссис Росс было семьдесят пять лет, и ее жизнь до того времени, когда появились автомобили, телефоны и всякого рода сложные машины, была жизнью простой хозяйки скромного ранчо. Она исполняла всю тяжелую домашнюю работу и в бедности воспитала своих детей. Ее дочь умерла от родов, один сын погиб от тифа в испанскую войну, другой умер от пьянства. «Джим» теперь воплощал для нее все, но богатство пришло к нему поздно, и он окружил ее довольством только в конце ее жизни. Вам, наверно, долго пришлось бы ломать себе голову, прежде чем вы догадались бы, какое употребление сделала она из своего досуга и своего богатства. Она решила сделаться художницей. В течение шестидесяти лет, как оказалось, она мечтала об этом в то время, как мыла посуду, шлепала малышей, сушила абрикосы и гроздья мускатного винограда.

И вот теперь — где бы они ни жили — бабушке отводилась лишняя комната для «студии», и один путешествовавший художник обучил ее первым приемам живописи. Сам он писал закаты солнца в пустыне и скалистые берега Калифорнии, но старая миссис Росс никогда не писала того, что видела. Ее интересовали более изысканные сюжеты: парки, газоны, тенистые аллеи с нарядными дамами в кринолинах и фижмах и кавалерами в расширяющихся книзу панталонах. Ее шедевром была картина в шесть футов длины и четыре вышины, которая висела в столовой. На заднем плане был изображен красивый двухэтажный дом, перед ним широкая круглая площадка с фонтаном посредине; от дома отъезжала коляска, а может быть, это было ландо или кабриолет, в котором сидели нарядная леди и джентльмен, а на козлах кучер-негр. За экипажем бежала собачка. А на лужайке играли в серсо мальчик и девочка в кринолине. Вы никогда не уставали смотреть на эту картину, потому что всегда находилось в ней что-нибудь новое. Отец, указывая на нее посетителям, говорил: «Это мама написала; не правда ли удивительно: ведь ей семьдесят пять лет». И все, кто бы ни приходил — агенты, являющиеся с проектами новых договоров, адвокаты, приносившие бумаги для подписи, управляющие, приходившие за новыми приказаниями, — все подолгу рассматривали картину и всегда соглашались с мнением отца.

Тетя Эмма была вдова того сына, который умер от пьянства, и к ней богатство пришло тоже поздно. Отец ни в чем и ничем не ограничивал их: они покупали все, что хотели, и расплачивались его чеками. Тетя Эмма покупала все в самых лучших модных магазинах, шила себе самые изящные костюмы и поддерживала престиж фамилии Росса во всех тех городах и местечках, где они жили. Она бывала во всех женских клубах и слушала доклады о «женских типах и пьесах Шекспира», «о терапевтическом значении оптимизма» и о том, «что мы будем делать для нашей молодежи?». Раз в месяц старая миссис Росс и тетя Эмма устраивали «торжественный» чай, и отец обычно оказывался занятым началом бурения или цементированием именно в этот день.

Особенно покровительствовала тетя Эмма тем магазинам, где продавались разного рода «косметики». Она знала по именам всех продавщиц за этими прилавками, а также знала и названия всех последних французских новинок в этой области. Правда, она произносила их на совершенно американский лад, но надо прибавить, что это был единственный способ, понятный продавщицам при наименовании товаров. Ее туалетный стол был заставлен целыми рядами изящных коробочек, миниатюрных пузырьков, флакончиков, содержавших румяна, белила, пудру, духи, эмаль для ногтей и многое другое, известное только ей одной. Одним из самых ранних воспоминаний Бэнни была тетя Эмма, сидящая на кончике стула и похожая на огромного попугая. Она была полуодета, — Бэнни был тогда еще так мал, что на него можно было не обращать внимания, — он мог наблюдать в то время, как она сидела, затянутая во все свои доспехи: высокий корсет, тугие подвязки и высокие, плотно зашнурованные ботинки. Она сидела очень прямая и серьезная, мазала себе чем-то щеки и брови, похлопывала себя по лицу маленькой пуховкой, с которой сыпалась белая и розовая пудра, и в это время рассказывала Бэнни о своем покойном муже, умершем много лет назад. Его погубила роковая слабость, — сердце же у него было доброе, мягкое, великодушное. «Да, да, — говорила тетя Эмма, — это был очень хороший человечек; где-то он теперь…» А затем — хлоп, хлоп — смахнула пуховкой слезинки со щек, и они снова сделались розовыми.

V

Глубоко в земле под вышкой «Росс-Бенксайд № 1» непрерывно вращался большой стальной стержень. Он был снабжен наконечником с тупыми стальными зубьями, подобными тем, какие бывают на щипцах для орехов. На эту вращающуюся штангу давил сверху груз в двадцать тонн — собственный вес стержня, — и при каждом своем повороте штанга вдавливалась в твердую скалу и превращала ее в порошок. Она работала среди потока жидкой глины, которая лилась через полые трубы вниз и потом снова поднималась, двигаясь между наружной стенкой трубы и землей. Этот поток жидкой глины исполнял тройную обязанность: 1) сохранял штангу и наконечник бурава от чересчур сильного нагревания, 2) уносил из скважины все измельченные части скалистой почвы и 3) при своем движении вверх закреплял стенки буровой скважины, покрывая их слоем замазки, которая делала их более твердыми, так что они не давили на стержень. Наверху, у отверстия буровой скважины, был вырыт колодезь, куда выливались из труб жидкая грязь и вода, и специальная машина размешивала эту смесь. Там же находились приспособления, которые прогоняли жидкую смесь вниз, причем сила давления на нее равнялась 250 футам на квадратный дюйм. Бурение — работа грязная. Вы тонете сперва в жидкой серой грязи, пока не забьет фонтан, а потом утопаете в жирной нефти.

А каких громадных денег стоила эта работа. Каково было приводить в движение все эти двадцать тонн стальных труб, становившихся с каждым днем, по мере их углубления в землю, все тяжелее, так как они все время удлинялись. Всякий раз, когда пускали в ход большой паровой двигатель и он тянул цепь, а зубчатые колеса начинали скрипеть, Бэнни с восторгом прислушивался к этому шуму. Да, это была машина. Пятьдесят лошадиных сил. Представьте себе пятьдесят лошадей, впряженных в старомодный вращательный станок, такой, какой употребляли наши предки для добывания воды из колодца или для приведения в движение молотилки примитивного устройства.

Да, добывание нефти в Калифорнии обходится недешево. Это не так, как на востоке, где скважины очень неглубоки и где вам достаточно поднимать и опускать ваш насос. Здесь не так. Здесь вам приходится бурить на глубине шести-семи тысяч футов; вам нужно от трехсот до трехсот пятидесяти свинченных между собою труб, и нужны специальные постройки, так как вы не можете долго оставлять вашу скважину без защиты. Вам приходится проходить через слои мелкого водоносного песку, и в скважину надо опускать стальные или железные обсадные трубы, похожие на громадные печные трубы; их надо опускать колено за коленом и тщательно склепывать одно с другим, чтобы добиться полной водонепроницаемости; после этого все заливается цементом, и вы начинаете бурить меньшим «долотом», — скажем, четырнадцати дюймовым. И вы будете брать все меньшие и меньшие резцы, так что, когда вы достигнете нефтеносных песков, буровое отверстие сузится до пяти или шести дюймов. Если вы такой заботливый человек, как отец, то у вас будет целый набор обсадных труб, и наверху, где отверстие скважины широко, трубы будут вкладываться одна в другую, так что на верхней своей части скважина будет иметь ограждение из нескольких стенок, обсадную трубу в четыре стенки: одна труба вкладывалась в другую.

День и ночь работал двигатель, громадная цепь гремела; вращательный станок непрерывно вращался, и резец врезывался в скалу. Вам надо иметь две смены рабочих, по двенадцати часов каждая. И вы все время должны быть настороже и все время прислушиваться. У парового двигателя всегда должны быть запасы воды, газолина и смазочного масла, насос должен все время работать, жидкая глина — наполнять чан, машина — перемешивать смесь, а бурав — сверлить на должной глубине. При этом всегда могли произойти разного рода неправильности, могло испортиться то одно, то другое, а это все стоило больших денег. Отец приказывал, чтобы его будили ночью в любой час, и он отдавал приказания по телефону или наскоро одевался и спешил на работы. А на следующий день за завтраком рассказывал Бэнни, что произошло. Все этот Дан Россагер, ночной надсмотрщик, — он упрям и медлителен как мул; он всегда копается, а когда его поторопил отец, он сказал: «Хорошо, если вы хотите, чтобы трубы „свернулись“». — «Свернутся» или «не свернутся», но вы должны работать как нужно, а не копаться». И штанги «свернулись». Отец был уверен, что Дан сделал это нарочно. Но как бы там ни было, штанги у вас свернулись, и вам пришлось тянуть вверх все трубы в две тысячи футов длиною, так как надо было найти «разрыв», выбросить испорченную часть и приступать к главному; к вылавливанию из скважины обломков вашего бура. Для этой цели имеется особый аппарат, называемый «ловильным», который вы на канате опускаете вниз. Вам не сразу удавалось ухватиться крепко за то, что вы искали, но, в конце концов, вы с этим справлялись и вытаскивали обломок вашей штанги. Тогда вы вставляли новую часть, и вся работа начиналась сызнова. Но теперь вы уже не торопили Дана и ограничивались тем темпом, который он находил «безопасным».

Часть дня отец проводил в своей маленькой конторе в деловой части города. Там у него был свой стенограф и свой бухгалтер; там же хранились документы, касавшиеся всех его нефтяных скважин. Туда же к нему являлись с предложениями новых договоров, приносили показывать модели новых изобретений и аппаратов. Отец всех внимательно выслушивал, так как никогда нельзя было сказать заранее, что можно было встретить среди всех этих проектов и моделей.

Потом приходил почтальон и приносил ему сведения о всех разрабатываемых им скважинах. Отец диктовал письма и телеграммы и говорил по телефону с дальними участками. Иногда после таких разговоров он приходил к завтраку очень раздраженным. Этот Импей, управляющий участком в Антилопе, сломал ногу, уронив на себя трубу. Импей — высокого роста малый с черными усами, — наверно, Бэнни его помнит? Мальчик ответил утвердительно. Он помнил, как отец кричал на него однажды.

— Я прогнал его, — сказал отец, — но потом пожалел его жену и детей и взял его обратно. В тот день я застал его на коленях с головой, просунутой между цепью и колесом, причем он отлично знал, что на этой машине у нас не было предохранителей. Он разыскивал обрывки какого-то каната, и ему едва не оторвало всех пальцев. Но какой смысл делать что-нибудь для людей, которые настолько бестолковы, что не могут позаботиться о своих собственных пальцах, не говоря уже о головах? Не понимаю, как они доживают до того возраста, когда у них вырастают черные усы на лице. — И мистер Росс долго говорил на одну из своих любимых тем: о беззаботности и небрежном отношении к себе рабочих. И говорил он это все, конечно, не без цели: бурение — опасная вещь, и Бэнни должен знать, что он делает, расхаживая небрежно под вышкой.

Пришла телеграмма с Лобос-Ривера: «Буровая № 2» бездействовала. Прежде всего, рабочие уронили в нее набор инструментов, а потом, когда их вылавливали, какой-то олух умудрился уронить в скважину стальной лом. А они в это время уже пробурили скважину в четыре тысячи футов, и вылавливать вещи на такой глубине — дело очень сложное и требующее больших расходов. В скважине образовалась пробка, и все, что они ни делали, было безуспешно. На этой скважине точно лежало какое-то заклятие: там все не удавалось, и работы опаздывают там на несколько недель против сделанного расписания. Отец очень взволновался. Каждые два часа звонил по телефону, но получал все одни и те же ответы: они ничего не могут сделать, они пробовали и то и другое, но все напрасно. Упавшие в скважину инструменты они нашли и вытащили, но лом все еще оставался там.

На третий день отец решил лично отправиться на ЛобосРивер, так как медлить дольше было нельзя: надо было во что бы то ни стало поставить новые обсадные трубы, и он хотел лично следить за цементными работами. Услыхав, что отец собирается на Лобос-Ривер, Бэнни подскочил с криком:

— И меня возьми, папочка!

— Ну разумеется, — ответил отец.