Помоги проекту - поделись книгой:
— По кочкам, по кочкам! — кричал маленький Джонни.
Когда они добрались до дома, часы показывали без четверти час. В их распоряжении осталось около часа.
— Мне не надо греть, — сказал Нат. — Согрей что-нибудь себе и детям, там, кажется, есть суп. Мне сейчас некогда есть. Я должен разгрузить машину.
Он занес все в дом и свалил в кучу. Рассортировать можно и позже. Будет чем заняться в долгие часы сидения взаперти. Главное для него сейчас — проверить еще раз окна и двери.
Он методично обошел дом, тщательно осматривая и укрепляя каждое окно и дверь. Он даже залез на крышу и заложил досками все трубы, кроме кухни. Холод был нестерпимым, но эту работу нужно было сделать. То и дело он поглядывал наверх, пытаясь разглядеть хоть один самолет. Но небо было пустынным. Работая на крыше, он все время проклинал бездействие властей.
— Каждый раз одно и то же, — бормотал он. — Что ни случится, мы всегда беспомощны! Вечная неразбериха с самого начала… Ни порядка, ни толковой организации!.. А уж до тех, кто здесь, вообще никакого дела!.. И так всегда. Городам всегда все в первую очередь. Там уж, конечно, будет и газ, и самолеты. А нам — только сиди и жди, пока не подохнешь…
Он заложил трубы в спальнях и остановился немного передохнуть. Опять взглянул на море. Там что-то двигалось. Что-то серое с белыми пятнами двигалось недалеко от мола…
— Добрый старый флот, — вслух сказал он. — Уж он-то не даст нам пропасть. Входит в пролив, сейчас развернется в бухте.
Он ждал, напряженно вглядываясь в даль моря слезящимися от ветра глазами. Но он ошибся. Никакой это был не флот. Это поднимались с поверхности моря чайки. Одновременно с ними стаи птиц отрывались сплошными массами от земли и, летя крыло к крылу, устремлялись в небо.
Снова начинался прилив.
Нат спустился со стремянки и вошел в кухню. Семья сидела за обедом. Было начало третьего. Он закрыл дверь на засов, заставил ее баррикадой и зажег лампу.
— Опять ночь… — сказал маленький Джонни.
Жена снова включила радио. Из приемника не доносилось ни звука.
— Я прокрутила всю шкалу, — сказала она, — даже все иностранные станции. Нигде ничего.
— Может, у них то же самое, что и у нас, — сказал он. — Может, так сейчас по всей Европе…
Она налила ему тарелку супа, взятого у Триггов, отрезала большой ломоть найденного у них хлеба и намазала его мясным соусом.
Они ели молча. Соус закапал с подбородка Джонни прямо на стол.
— Как ты ешь, Джонни? — сказала Джилл. — До сих пор не научился вытирать рот!
Под окнами и дверьми снова раздались стуки. Опять началась давка, толкотня, борьба за место на карнизах. Послышались первые глухие удары разбивающихся об стены чаек.
— А Америка собирается что-нибудь делать? — спросила жена. — Они же всегда были нашими союзниками. Или Америке уже не до нас?
Нат не ответил. Доски на окнах были крепкими, дымоходы заложены прочно. Дом был полон продовольствия, топлива, всего необходимого на несколько дней вперед. Когда они кончат обедать, он разберет все, что привез в машине, аккуратно разложит, чтобы все лежало удобно и под рукой. Жена поможет ему, да и дети тоже. Потом они устанут, работая до без четверти девять, и снова начнется отлив. Он разгонит их по матрацам и проследит, чтобы они хорошо выспались до трех часов утра.
Он решил по-другому поступите с окнами — натянуть перед досками проволоку. С фермы он привез целый большой моток. Жаль только, что ему придется делать все в темноте, во время затишья между девятью и тремя ночи. Плохо, что он не подумал об этом раньше. И все-таки, когда жена и дети будут спать, это обязательно надо будет сделать.
Теперь у окон остались только мелкие птицы. Он узнал легкое постукивание их клювов и мягкое шуршание крыльев. Хищные птицы не лезли в окна. Они сосредоточили свои усилия на двери. Нат вслушивался в треск откалываемого дерева и думал о том, сколько миллионов лет памяти отложилось в этих маленьких птичьих мозгах, под острыми клювами и горящими, дикими глазами, чтобы сохранить в них этот инстинкт уничтожения человечества с методическим упорством тупых машин.
— Я выкурю эту последнюю сигарету, — сказал он жене. — Как я забыл привезти с фермы еще?
Он достал сигарету, выключил молчавший приемник. Потом бросил пустую пачку в огонь и долго смотрел на нее, пока она не превратилась в пепел.
Говард Филипс ЛАВКРАФТ
СОН
На мансарду меня провел серьезный мужчина интеллигентной наружности. Седобородый и одетый с подчеркнутой простотой. Он так мне сказал:
— Да, именно тут он и жил. Советую ничего здесь не касаться. Любопытство делает людей неосторожными. Мы приходим сюда только вечерами и ничего не трогаем, ибо он так завещал. Вы ведь знаете, чем он занимался? Приходское начальство все-таки сунуло нос в это дело, и мы теперь даже не знаем, где он похоронен, Я полагаю, вы не будете сидеть здесь до темноты. Ради бога, не касайтесь этого предмета на столе. Да, он похож на спичечный коробок, но никто не знает, что это такое. Возможно, это связано с его работой. Мы стараемся даже не смотреть на эту вещь.
Через минуту мужчина ушел, оставив меня на мансарде одного. Помещение было грязноватое, скромно обставленное, повсюду пыль. Но оно не походило на чердак, где хранят всякий хлам. На полках стояли произведения классиков и труды по теологии. А одна из них была забита трактатами по магии — книгами Парацельса, Альберта Великого, Титаниуса, Гермеса Трисмегиста, Бореллиуса и других. И все переписанные странным почерком, которого я не мог разобрать. Еще там была дверь, ведущая в каморку, а попасть в мансарду можно было только через люк в полу, поднявшись по крутой лестнице с полусгнившими ступенями. Овальные окна и дубовые балки свидетельствовали о древности дома, находившегося, без сомнения, где-то в Старом Свете. Тогда мне казалось, что я знаю, где нахожусь, но сейчас уж и не упомню — действительно ли я это знал. Во всяком случае — не в Лондоне. У меня осталось смутное впечатление какого-то небольшого порта.
Маленький предмет, лежащий на столе, притягивал мое. внимание. Я был уверен, что смогу им правильно воспользоваться, поскольку у меня в кармане лежал фонарик, или, скорее, устройство, похожее на фонарик. Я нервно сжимал его в ладони. Это устройство не давало обычного яркого света. Его луч был фиолетовым и, возможно, это был вовсе не свет, а род радиоактивного излучения. А помню, что не считал это устройство простым электрическим фонариком.
Наступили сумерки. Старые крыши и каминные трубы смотрелись через округлое окно мансарды как-то по-особому. Я наконец собрал все свое мужество и поставил лежавший на столе маленький предмет вертикально, подперев его книгой. Потом направил на него луч фиолетового света. Скорее даже не луч, а пучок частиц, которые падали на предмет как капли дождя. Ударяясь о его стеклянную поверхность, частицы издавали слабый треск. Темная поверхность стекла засветилась розовым, а внутри начал возникать туманный, белый кристалл. Тут я заметил, что я не один в помещении и прикрыл источник излучения.
Новоприбывший, однако, молчал. И вообще, какое-то время я не слышал ни единого голоса либо звука. Все происходящее было угрюмой пантомимой, видевшейся как бы в тумане.
Новоприбывший был худым темноволосым мужчиной средних лет, одетым в костюм англиканского пастора. Ему можно было дать около тридцати. Бледное, оливкового цвета лицо выглядело достаточно приятным, если бы не ненормально высокий лоб. Коротко подстриженные и аккуратно зачесанные волосы, легкая синева выбритых щек. Он носил очки в стальной оправе. Лицо в сущности ничем не отличающееся от лиц других особ духовного звания, если не считать слишком высокого лба и уж очень интеллигентного вида. В его хрупкой фигуре чудилось что-то загадочное и колдовское.
Он, казалось, нервничал.
Он зажег слабую масляную лампу.
И, прежде чем я смог что-то сделать, он побросал все книги по магии в камин, находящийся у окна.
Пламя жадно пожирало бумагу и старинные переплеты, а по комнате распространялся неописуемый запах, вызывавший головокружение и слабость.
Тогда я увидел других людей. Это были мужчины, одетые как духовные лица. Я ничего не слышал, но вдруг понял, что они приняли какое-то очень важное для пастора решение. Казалось, они и боятся и ненавидят его, а он платит им тем же. На его лице появилось безжалостное выражение, и я увидел, как дрожит его правая рука, которой он пытался опереться на поручень кресла. Один из мужчин с каким-то особым отвращением указал пальцем на пустую этажерку и камин, где среди пепла сгоревших книг уже угасало пламя. Пастор изобразил на лице кривую усмешку и протянул руку в направлении маленького, стоящего на столе предмета. Духовники явно перепугались и один за другим начали покидать помещение через люк в полу, спускаясь по крутой лестнице. Но и уходя они продолжали оглядываться и угрожать.
Пастор подошел к встроенному в стену шкафу и извлек из него веревку. Затем стал на кресло и закрепил конец веревки на большом крюке, вбитом в центральную балку из черного дуба. На другом конце он завязал петлю. Сообразив, что он через пару секунд повесится, я бросился к нему, чтобы отговорить. Он увидел меня и замер. Но глядел он на меня как триумфатор, что меня обеспокоило, обескуражило и заставило остановиться. Тогда пастор медленно спустился с кресла и пошел на меня со зловещей гримасой на мрачном лице.
Я почувствовал смертельную опасность и, защищаясь, направил на него луч моего странного фонаря. Уж и не помню, как мне пришло в голову, что только это может мне помочь. Бледное лицо пастора запылало фиолетовым цветом, а после розовым. Выражение жестокой радости медленно сменилось удивлением, но все же радость не полностью исчезла с его лица. Он остановился, а потом, прикрываясь руками, неуверенно попятился. Я увидел, что он движется прямо к зияющему в полу люку. Я попытался крикнуть, чтобы предостеречь его, но он меня не услышал. Секундой позже он свалился в люк и исчез.
Я с трудом подошел к проему и заглянул вниз, ожидая увидеть распростертое тело. Ничего подобного. Там, у основания лестницы толпились люди с фонарями. Внезапно порвалась завеса молчания, я снова все слышал и видел отчетливо. Что привлекло сюда эту толпу? Может быть, шум, которого я ранее не слышал? Люди начали подыматься по лестнице. Но вот двое идущих впереди (на вид самые обыкновенные крестьяне) увидели меня и окаменели. Кто-то громко закричал:
— А-а-а!.. Глядите! Снова!..
Мгновенно вся толпа развернулась и в панике бежала. Внизу остался лишь серьезный седобородый мужчина, тот, что меня сюда впустил. Он поднял над головой лампу и смотрел на меня с гордостью и восхищением. Но удивленным и тем более пораженным не казался. Он поднялся ко мне в мансарду.
— Все же вы эту штуку трогали, — сказал он. — Мне очень неприятно. Я знаю, что тут произошло, ибо однажды это уже случилось. Но тот человек так испугался, что покончил с собой. Вам не следовало вызывать его обратно. Вы ведь знаете, чего он хочет. Но, ради Бога, не пугайтесь так, как этот человек. Конечно, с вами приключилось нечто странное и ужасное, но не настолько, чтобы повредить вашему физическому или умственному здоровью. Если вы сохраните хладнокровие и примиритесь с неизбежностью определенных радикальных перемен в вашем образе жизни, то сможете наслаждаться всеми радостями мира и пользоваться плодами своих знаний. Но здесь вам оставаться уже нельзя. Не думаю также, что вам захочется вернуться в Лондон. Я бы посоветовал перебраться в Америку. Положитесь на нас — мы все организуем наилучшим образом… В ваше облике произошли определенные изменения. Это следствие вашего… гм, эксперимента. Но в новой стране вы легко к этому привыкнете. Давайте-ка пройдем вон к тому зеркалу на стене. Боюсь, вас ожидает шок, хотя уверяю — ничего страшного вы не увидите.
Я так трясся от ужаса, что бородатому мужчине пришлось меня поддерживать, иначе до зеркала я не дошел бы. В свободной руке он нес лампу (не ту, которой он светил снизу, а другую, взятую им со стола и дающую еще меньше света).
В зеркале я увидел худого мужчина средних лет, с темными волосами, одетого в костюм англиканского пастора. Он носил очки в стальной оправе, стекла которых поблескивали под бледным, ненормально высоким лбом.
Это был первый из молчаливых гостей.
Тот, что сжег книги.
Урсула Кребер ле ГУИН
ПРАВИЛО ИМЕН
Мистер Подгорой вылез из-под своей горы. Он улыбался и тяжело дышал. При каждом выдохе из его ноздрей появлялись два облачка пара, снежно-белые в свете зимнего утра. Мистер Подгорой посмотрел вверх, на светлое декабрьское небо и широко улыбнулся, показав прекрасные белые зубы. Затем он спустился в деревню.
— Доброе утро, мистер Подгорой, — приветствовали его деревенские жители, когда он шел по узенькой улочке между домами, увенчанными коническими крышами, нависающими над стенами, как толстые красные шляпки мухоморов.
— Доброе доброе, — отвечал он каждому.
Разумеется, «доброе» не имело никакого отношения к погоде: нейтрального упоминания времени дня было вполне достаточно для места, столь подверженного Воздействиям, как остров Сэттинс, где необдуманное прилагательное могло изменить погоду на целую неделю.
Все обращались к мистеру Подгорой приветливо, но к доброжелательству кое у кого подмешивалось пренебрежение. Он был колдуном маленького острова и, как единственное, чем располагали островитяне по части колдовства, заслуживал уважения. Но разве можно относиться почтительно к маленькому толстенькому человечку лет пятидесяти, который косолапо вышагивает по улице, пыхтя и улыбаясь?
Да и в своей профессии он не был большим искусником. Его фейерверки были прекрасно сделаны, но эликсиры слабоваты. Бородавки, которые он сводил, частенько появлялись на прежнем месте через три дня. Помидоры, над которыми он ворожил, вырастали не больше дынь-канталуп. А в тех редких случаях, когда в гавани Сэттинса бросал якорь чужой корабль, мистер Подгорой всегда оставался под своей горой — боялся, чтобы его не сглазили, как он объяснял. Проще сказать, он был колдуном по той же причине, по которой кривой Гэн был плотником: за неимением лучшего. Деревенским жителям приходилось иметь дело с плохо подвешенными дверями и недействующими заклинаниями. Они отводили душу, обращаясь с мистером Подгорой запросто, как с любым из соседей. Они даже приглашали его на обед.
Однажды он тоже пригласил нескольких человек на обед и устроил великолепный банкет: серебро, хрусталь, жареный гусь, игристое «Андраде» 639 года и сливовый пудинг под соусом. Но он так волновался весь обед, что все развлекались, глядя на него, — а через полчаса всем снова хотелось есть.
Мистер Подгорой никого не желал видеть в своей пещере, даже в передней: строго говоря, дальше передней к нему никто и не заходил. Когда он видел, что кто-то приближается к его обиталищу, он всегда выбегал им навстречу. «Давайте сядем вон там под соснами», — говорил он, улыбаясь и указывая на пихтовый лесок, или, если шел дождь: «Как насчет того, чтобы пойти выпить в трактир?» — хотя всем было известно, что он не пьет ничего крепче живой воды.
Деревенским детишкам запретная пещера не давала покоя. Они постоянно вертелись вокруг да около и, когда мистера Подгорой не было дома, предпринимали вылазки. Однако маленькая дверь, которая вела во внутренние помещения, была заговорена, и, похоже, это заклинание как раз было удачным. Однажды несколько ребят решили, что колдун отправился на Западное побережье врачевать больного осла миссис Рууна, и принесли с собой лом и топорик, но с первым же ударом из-за двери послышался гневный вопль, и показались клубы фиолетового дыма. Мистер Подгорой вернулся раньше, чем ожидалось. Взломщики исчезли. Колдун не вышел, ничего с мальчишками не случилось, хотя они потом утверждали, что трудно поверить, какой рев — свистящий, трубный, ухающий, фыркающий, хриплый — может испустить этот маленький толстенький человечек, пока вы сами не услышите.
Сегодня он спустился в поселок за тремя дюжинами свежих яиц и фунтом ливера; а еще зайти к капитану Фогено возобновить заговор для глаз почтенного джентльмена — совершенно бесполезные действия применительно к случаю отслаивания сетчатки, но мистер Подгорой продолжал попытки — и, наконец, немного поболтать со старой Гуди Галд, вдовой деревенского музыканта.
Друзьями мистера Подгорой были в основном старые люди. Он был робок с солидными людьми, а девушки стеснялись его. «Я нервничаю, когда его вижу, он чересчур много смеется», — говорили они все как одна, надувая губки и накручивая шелковистые локоны на палец. «Нервничать» было новое слово, и их матери хмуро отвечали: «Нервничаешь, как же! Глупость, вот как это называется. Мистер Подгорой — очень уважаемый колдун!»
Покинув дом Гуди Галд, мистер Подгорой очутился рядом со школой, которая сегодня расположилась на общинном выгоне. Поскольку никто на острове Сэттинс не знал грамоты, в школе не было ни книг для чтения, ни парт, чтобы вырезать инициалы, ни школьных досок. Собственно говоря, даже здания школы не было. В дождливые дни дети встречались на чердаке общинного амбара и валялись в сене, а когда погода была хорошей, учительница Палани собирала их и вела, куда ей хотелось.
Сегодня ее окружали тридцать любопытных детишек не старше двенадцати лет и сорок нелюбопытных овец не старше пяти. Обсуждался важный вопрос: Правила Имен. Мистер Подгорой, застенчиво улыбаясь, остановился послушать и посмотреть. Палани, пухленькая симпатичная девушка лет двадцати, чудесно смотрелась в свете зимнего солнца, окруженная детьми и овцами, под дубом с облетевшими листьями, на фоне дюн, моря и чистого бледного неба. Она говорила серьезно, ее лицо раскраснелось от ветра и слов.
— Теперь вы знаете Правила Имен, дети. Их два, и они одинаковы на всех островах в мире. Назовите одно из них.
— Невежливо спрашивать у кого-нибудь, как его зовут, — выкрикнул толстый шустрый мальчишка, а маленькая девочка пискнула:
— Ма говорит, нельзя никогда называть свое имя!
— Да, Сьюба. Верно, Поппи, милая, только не верещи. Все правильно. Никогда нельзя спрашивать чье-то имя. Никогда нельзя называть свое собственное. А теперь подумайте минутку и скажите мне, почему мы называем нашего колдуна мистер Подгорой?
Она улыбнулась поверх детских голов и овечьих спин мистеру Подгорой, который просиял и беспокойно схватился за кошелку с беконом и яйцами.
— Патаму што он живет под горой, — сказала половина детей.
— Но это его настоящее имя?
— Нет! — сказал толстый мальчик, и малышка Поппи взвизгнула:
— Нет!
— Откуда вы знаете, что нет?
— Патаму что он приплыл один, и никто не знает его настоящее имя и не может сказать, а он сам тоже не может…
— Очень хорошо, Сьюба. Поппи, не кричи. Совершенно верно. Даже колдун не может назвать свое настоящее имя. Когда вы, дети, закончите школу и пройдете Испытание, вы оставите позади ваши детские имена и получите ваши единственные настоящие имена, о которых нельзя спрашивать и которые нельзя называть. Почему правила велят так?
Дети молчали. Овцы тихонько блеяли. На вопрос ответил мистер Подгорой.
— Потому что имя — это вещь, — произнес он своим мягким, хриплым, неуверенным голосом. — А настоящее имя — это настоящая вещь. Произнести имя — значит овладеть вещью. Я правильно говорю, учительница?
Она улыбнулась и присела, смущенная его вмешательством. А колдун пустился бежать вприпрыжку к своей горе, прижимая кошелку к животу. Почему-то за минуту, проведенную с Палани и детьми, он ужасно проголодался. Он захлопнул за собой внутреннюю дверь, поспешно пробормотав заклинание, но, должно быть, в магических словах недоставало одной-двух букв, потому что вскоре в пустую переднюю пещеры просочился запах превкусной яичницы с ливером.
В тот день дул легкий ветерок с запада, и в полдень, подгоняемая ветерком, по волнам гавани Сэттинса заскользила лодка. Когда она только обогнула мыс, ее заметил зоркий паренек и, зная, как вся детвора на острове, каждый парус и перекладину сорока лодок рыбачьей флотилии, побежал по улице с криком:
— Чужая лодка, чужая лодка!
Чужая лодка была редкостью; лишь иногда одинокий остров посещали лодки с такого же затерянного островка Восточного предела или же какой-нибудь торговец и искатель приключений с Архипелага. Когда лодка причалила к пристани, половина деревни была уже там. Рыбаки сопровождали лодку, а пастухи, и пахари, и собиратели трав спешили спуститься с крутых склонов вниз, в гавань.
Только дверь мистера Подгорой осталась закрытой.
На борту лодки был только одни человек. Когда об этом сообщили старому капитану Фогено, он нахмурил щетинистые седые брови над незрячими глазами.
— Единственный, кто может пуститься в плавание по Внешнему Пределу в одиночку, — сказал он, — это колдун, или чародей, или Маг.
Поэтому жители деревни затаили дыхание, готовясь увидеть первый раз в жизни Мага, одного из могущественных знатоков Белой Магии с богатых, густонаселенных внутренних островов Архипелага. Они были разочарованы, так как путешественник оказался молодым чернобородым мужчиной приятной внешности, который весело приветствовал их, стоя в лодке, и спрыгнул на берег, как каждый моряк, довольный, что добрался до суши. Не ожидая расспросов, он назвался странствующим торговцем. Но капитан Фогено, которому сказали, что чужак не расстается с дубовым посохом, кивнул: это подтверждало его прежние выводы.
— Два колдуна в одном селении, — сказал старик. — Плохо!
И его рот захлопнулся, как у старого карпа.
Поскольку незнакомец не мог назвать своего имени, его сразу окрестили Чернобородым. И все чрезвычайно им интересовались. У него был небольшой груз, обычный для мелкого торговца — одежда, сандалии, перья для отделки плащей, недорогой ладан, камешки против непостоянства, хорошие травы, крупные стеклянные бусы с Венвэя. Каждый житель острова Сэттинс пришел, чтобы посмотреть на путешественника, поболтать с ним, а то и купить у него что-нибудь.
— На память о нем! — прокудахтала Гуди Галд, которая, как и все женщины и девушки острова, была очарована его внешностью. Мальчишки увивались вокруг него, чтобы послушать его рассказы о путешествиях к далеким странным островам Предела или описания огромных островов Архипелага, Внутренних Путей, гаваней, полных белых кораблей и золотых горных вершин Хэвнора. Мужчины тоже охотно слушали его истории; но некоторые удивлялись, что торговец плавает один и не спускали глаз с дубового посоха.
Только мистер Подгорой все время оставался под своей горой.
— Это первый из островов, где я побывал, на котором нет колдуна, — сказал Чернобород однажды вечером Гуди Галд, которая пригласила его, своего племянника и Палани на чашку чая. — Что же вы делаете, если у кого-то болят зубы или корова перестает телиться?
— Ну как же, у нас есть мистер Подгорой! — воскликнула старуха.
— Который никуда не годится, — пробормотал ее племянник Берт, но тут же покраснел и поперхнулся чаем. Берт был рыбаком — высокий, крепкого сложения, храбрый и молчаливый парень. Он обожал учительницу, но пока самым открытым признанием его в любви была доставка корзин со свежей скумбрией на кухню ее отца.
— А, так у вас все-таки есть колдун! — сказал Чернобород. — Он невидимка?
— Нет, он просто очень застенчив, — сказала Палани.
— Видите ли, вы пробыли у нас всего, неделю, а к нам так редко попадают путешественники… — она тоже слегка покраснела, но чаем не поперхнулась.
Чернобород улыбнулся ей.
— Так он коренной житель Сэттинса?
— Нет, — ответила Гуди Галд, — не больше, чем вы. Еще чаю, племянничек? На этот раз постарайся не расплескивать, нет, мой милый, он приплыл на маленькой лодчонке года четыре назад… через день после того, как закончился ход сардин, — помнится, как раз вытягивали сети в Восточном Заливе, и Понди Коухерд сломал ногу в то утро — это было пять лет назад. Или четыре? Нет, пять, это было в тот год, когда не уродил чеснок. Ну вот, он приплыл на лодчонке, доверху нагруженной большими сундуками и коробками, и сказал капитану Фогено, который тогда еще не был слеп, хотя достаточно стар, чтобы — видит небо! — уже дважды ослепнуть.
Поделиться книгой: