— Самоуправление, — повторил он. — Самоуправление.

Мы с Адой сидели по обе стороны от него на черных подушках черного «империала», который плыл или, скорее, летел по шоссе в Новый Орлеан.

— Самоуправление. — С его языка стекал мед, он был проповедником, вещающим с кафедры, или чьим-то добрым стареньким папочкой, стоящим у чужого пирога.

Он закурил сигарету, и по машине медленно поплыл аромат богатства и легкой жизни. Окна в машине были наглухо задраены — работал кондиционер, хоть и стоял уже конец октября, но в тени в этот день термометр показывал тридцать выше нуля. Я смотрел в окно на теснившиеся по краю болота невысокие, с густой кроной деревья, над которыми, обжигая всех и вся вне нашего «империала», пылал огненный шар. Потом я посмотрел вперед на белую ленту шоссе, уходившую вдаль, туда, где в едином сиянии сливались солнце и бетон.

— Самоуправление. — Сильвестр сразу перестал быть чьим-то папочкой. — Шерифы смогут управлять сами или позволят управлять другим и за это будут получать деньги. Игра на скачках, автоматы, рулетка и публичные дома — все будет в их руках, если нас выберут. Они смогут управлять всем, чем захотят, если нас выберут. В своих округах они будут королями. Если нас выберут.

Наступило молчание. Потом Ада задвигалась и откинулась еще глубже на подушки «империала».

— По-моему, мы только что одержали победу, — сказала она.

— По-моему, тоже, — сказал Сильвестр.

* * *

Наконец вся подготовительная и организационная работа осталась позади. Началась предвыборная кампания. Теперь мы были в пути. Мы катались по штату: Сильвестр в черном «империале» с шофером за рулем, мы с Адой — в трехлетней давности «понтиаке» с новым мотором от «кадиллака», а мои музыканты — в новом «олдсмобиле». Если бы я сам сел в новый «олд», это могло бы мне повредить, а вот ребята должны были ездить как раз в новом. Такова политика. Мы носились по широким шоссе, проложенным Хьюи и его преемниками, стирали шины на залитых асфальтом дорогах, построенных местными властями, и вздымали огромные клубы коричневой пыли на тех грязных, засыпанных гравием проселках, на честь прокладки которых никто не претендовал.

Эти два месяца слились в марево скоростей и дорог, и в этом мареве смутно проступали какие-то места и чьи-то лица, которые вдруг, вспыхивая, как фары во тьме, неслись на меня в упор, а потом исчезали где-то позади.

Мимо обрывов из красной глины, рыжего с белым скота и полей зеленого хлопка, уже чуть тронутых инеем, мы мчались в Шривпорт. Потом через весь штат на северо-восток в Монроэ с его нефтегазовыми буровыми вышками, откуда три часа пути в Александрию в самом центре штата, где высоко в небо вздымаются сосны. Спутанные коровы абердинской породы еще смотрели нам вслед с красно-коричневых холмов, а мы уже мчались на юго-запад к Лейк-Чарлзу через Бугали, где живут настоящие креолы и где на плоские долины ночью спускается такая тьма, что кажется, будто вы очутились в аду. Черные пастбища там окаймлены низкорослыми деревьями, ограды похожи на тюремные решетки, а в свете луны вдруг видится нечто, похожее на виселицу. И потом обратно на восток в Доналдсонвилл, милый белый городок на берегу широкой медленной реки, где люди говорят негромко и только по-французски.

И бесконечные потоки лиц. У меня неплохая память, но я никогда не смог бы их запомнить. Возле меня вечно крутился кто-нибудь из местных деятелей, подсказывавший, кто эти люди: начальство ли из полиции, шериф, адвокат, либо представитель исполнительной власти, либо кто-то из присяжных, либо местные выскочки, либо просто люди, которые считали нужным поздороваться со мной.

Как приятно было в конце недели очутиться в Новом Орлеане, перевести дыхание и выступить по телевизору. Теперь мы использовали телевидение на полную катушку, но все равно поездки по штату оно заменить не могло. В Луизиане обязательно нужно ездить по штату и лично встречаться с избирателями.

Ада сократила свои передачи до полутора часов в неделю; теперь она уже была достаточно важной персоной, чтобы поступать, как ей захочется. В пятницу утром у нее была репетиция — всего одна, и ее сразу же выпускали в эфир. И даже если она в своем выступлении и не говорила о политике, все равно фамилия Даллас снова была на экране.

Как-то в течение двух дней я произнес шесть речей и на следующий день должен был выступать еще раз в Драй-Пронге округа Колдуэлл в центральной Луизиане. Когда я проснулся в Бентли-отеле в Элексе, оказалось, что у меня сорван голос. Была середина недели, Ада ездила со мной, она позвонила в аптеку при отеле, и нам прислали аэрозоль и какое-то лекарство, которое мне не помогло, так что по приезде в Драй-Пронг я говорил уже шепотом.

— Что будем делать? — спросил я.

И Ада ответила, не задумываясь, как будто уже все давно продумала и решила:

— Не беспокойся. Выступлю я.

— Ты? Может, лучше позвонить Сильвестру?

— Зачем его беспокоить? Выступлю я, и все будет в порядке.

— Но может…

— Я сказала: все будет в порядке.

Мы вместе уселись на вершине лестницы, ребята сыграли «Ты и я» и пару других вещичек, затем встала Ада.

— Леди и джентльмены, разрешите мне представить вам моего мужа и вашего будущего губернатора Томми Далласа.

Они захлопали, завыли, а я встал, поклонился, помахал рукой и, ткнув себе в рот, отрицательно замотал головой.

Ада улыбнулась и положила руку мне на плечо.

— Томми так натрудил за эту неделю свои голосовые связки, что они вышли из строя. Поэтому, если вы не возражаете, я выступлю сегодня вместо него и попытаюсь поведать вам то, что хотел сказать он.

Она помолчала минуту, глядя на них, стоя неподвижно и чуть улыбаясь, как будто боялась, но не очень. Потом широко улыбнулась, ослепляя их своей улыбкой.

— Не возражаете? — спросила она.

Она их взяла. Понимаете, что я хочу сказать? Это бывает с ораторами, но гораздо чаще во время выступлений в ночном клубе, когда исполнитель выходит и говорит или делает что-нибудь такое, что в ту же секунду устанавливает контакт и взаимопонимание между ним и зрительным залом. Так и Ада взяла их.

Кто-то закричал:

— Ада, говори!

Потом другой голос:

— Давай, Ада!

И вся толпа завопила:

— Ада, Ада!

Она снова улыбнулась.

— Леди и джентльмены, вы знаете, что сказал бы вам мой муж, если бы мог говорить. Он сказал бы, что пора народу Луизианы взять правление штатом в свои руки. Когда-то оно было подлинно народным. Но потом отдалилось от него, забыло о своих избирателях. Вы знаете, кого я имею в виду.

Будь я проклят, если что-нибудь понял. Наверное, она говорила о наших противниках. Но толпа закричала, заулюлюкала. И Ада повторила:

— Пора народу Луизианы взять правление в свои руки.

Она говорила двадцать минут, то и дело повторяя свой похожий на припев или на текст к рекламе рефрен: «Пора народу взять правление штатом в свои руки. Когда-то оно было у вас, но его забрали. Пора взять его в свои руки».

И слова эти сработали. Когда она закончила свою речь, толпа топала, аплодировала, свистела и кричала: «Ада! Ада! Ада!» Только кое-где были слышны голоса: «Томми! Томми Даллас!»

Позже, уже по дороге домой, за рулем сидела она, потому что у меня поднялась температура, я сказал:

— Не того Далласа мы, наверное, баллотируем. Ты бы получила куда больше голосов.

— Не говори глупостей, я просто стараюсь тебе помочь.

Она улыбнулась и похлопала меня по колену. Но я посмотрел ей в лицо, и впервые, мне показалось, понял, о чем она думает. Ей и вправду хотелось баллотироваться. Я почувствовал, как во мне шевельнулось что-то холодное.

На следующий день нам предстояли два выступления в Батон-Руже: одно — в пригороде, а другое — возле нефтеочистительных сооружений в северной части города, поэтому мы должны были добраться туда нынче же к вечеру. Было совсем темно, когда мы въехали на мост через Миссисипи. Мост уходил в никуда, и я посмотрел на темную воду. Там в ста футах под нами отражались огни Батон-Ружа, а между мостом и городом над буровыми вышками факелами горел газ.

Я снова взглянул на сидящую за рулем Аду. Лицо ее попеременно было то просто бледным в свете лампочек на приборной доске, то мертвенно-белым под лучами фар мчащихся навстречу машин. Она казалась очень довольной и сосредоточенной. Может, эта сосредоточенность объяснялась тем, что она сидела за рулем, а может, и нет.

* * *

И вдруг разом предвыборная кампания закончилась, состоялись первичные выборы. К финишу я пришел первым, получив 311 000 голосов, Ленуар — вторым, 190 000 голосов, а старый Джек Мур — 130 000. Теперь, чтобы победить меня, Ленуар должен был сотворить чудо.

Потом кампания началась снова: предстояли вторичные выборы. На севере основное значение имеют первичные выборы, а у нас по-другому: главные — вторичные. На деле, во всяком случае.

В воскресенье после первичных выборов к нам зашел Сильвестр.

— Здорово получается, а? — хохотнул он. — Если судить по нынешнему моменту, то, по предварительным подсчетам, нам обеспечена победа большинством примерно вдвое. Таковы показатели.

Чтобы убедиться, крепко ли мы стоим на ногах, он притащил из Нью-Йорка счетную машину. Нужно отдать ему должное: он никогда ничего не делал наполовину.

— Значит, теперь все в порядке. — Я налил себе еще кофе.

Он бросил на меня тяжелый взгляд.

— Не заблуждайся. Они начинают бояться и потому становятся опасными.

Солидный, в сером костюме с черным с золотом шелковым галстуком, он стоял выпрямившись и смотрел не на меня, а куда-то вдаль, в сторону, в пространство. Потом его мысли снова вернулись к нам, и он сказал:

— Настало время вести себя осторожно.

— Конечно, — поспешил согласиться я. — Но ведь шерифы уже приступили к работе, и старого Джека Мура мы купили, значит, кроме еще нескольких голосов, нам вроде ничего не требуется. Похоже, все уже сделано.

— Само по себе ничего не делается! — сказал Сильвестр. — Между идеей и ее воплощением целая пропасть. Нельзя, наметив курс действий, предоставить событиям развиваться самим по себе. Всякое может случиться. Нужно тщательно за этим следить. И направлять. Всякое, повторяю, может случиться.

— Что же, например? — грудным голосом медленно протянула Ада, и я посмотрел на ее колени, обтянутые красным шелком халата.

Сильвестр размеренно, как секундная стрелка часов, повернулся к ней. Он посмотрел ей в лицо, и я подумал: какое чувство он испытывает сейчас? Если ему не чуждо все человеческое, значит, он должен желать ее, но слово «человеческое» к нему не подходило. Я никогда не видел, чтобы он ухаживал за женщинами, пил больше одной рюмки, да и ту не до конца. Я ни разу не видел, чтобы он допустил ошибку. В конце концов он наверняка где-то промахнулся. Но никому не суждено узнать, как это случилось.

— Что, например? — повторил он. И глубоко вздохнув, ответил: — Катастрофа.

Наступила тишина, и я услышал тиканье часов в соседней комнате.

Но ничего не случилось. Мы не допустили ни единого промаха, и я не понимал, что они такое могут выкинуть или за что ухватиться даже при том условии, что газеты были настроены явно против нас.

А газеты действительно выступали против. Одна из них назвала меня «паяцем с банджо» (им следовало бы знать, что это не банджо, а гитара). В другой говорилось, что я «марионетка в руках опытных политиканов», а третья утверждала, что кампания, которую мы ведем, «пародия на политическую ответственность и оскорбление избирателей штата». И не только новоорлеанские, но и газеты штата выступали против нас. Нас поддерживали только несколько еженедельников, финансируемых Сильвестром, да, разумеется, наша собственная «Свободная пресса».

Но Сильвестра это ничуть не беспокоило.

— Все к лучшему, — говорил он. — Мы много раз объясняли избирателям, что газеты поддерживают только тех, у кого деньги. Будем говорить и впредь. Будем бить в одну точку: Ленуар — орудие богачей. — Он засмеялся. — Самое смешное, что это правда, хотя нас вовсе нельзя заподозрить в приверженности к истине. Еще ни разу мне не приходилось видеть кандидата от реформистов, который не считал бы главной заботой защиту банковских счетов тех, кто его поддерживает.

— А что же сказать про вас? Ведь самый большой счет в штате Луизиана у вас.

Сильвестр улыбнулся. Ему было приятно это слышать.

— Ну, Томми, можешь сказать, что я исключение из правила.

Он посмотрел на Аду, и оба они засмеялись.

До вторичных выборов оставалось меньше месяца, и было похоже, что Сильвестр ошибся в своих предположениях. Предвыборная кампания шла без сучка и задоринки. Я был уверен, что ничего уже не случится и что Сильвестр совершенно неправ.

И вдруг за три недели до выборов оказалось, что он был прав. Прав, как всегда.

Девятнадцатилетняя девица весьма сомнительного поведения обратилась в гражданский суд Сент-Питерса с просьбой заставить отца своего двухмесячного ребенка оказывать ей материальную поддержку.

Отцом ребенка она назвала меня.

Заголовки всех газет и в городе, и, вероятно, во всем штате кричали об этом факте.

— Я так и знал. — Сильвестр весь почернел от бешенства, я видел, что злость кипит в нем, как смола в огне костра. Но одновременно он вроде и чему-то радовался. Наверное, тому, что не ошибся в своих предположениях. — Я знал, что они найдут, к чему прицепиться. Уж слишком гладко все шло.

— Что же нам делать?

Я был в отчаянии. Хоть ребенок и не мой, я был уверен, но возможность напасть на нас я им предоставил.

— Что делать? — Сильвестр метнул на меня взгляд своих черных глаз, и мне показалось, что я сижу на электрическом стуле и кто-то включил ток. — Отрицать, конечно. Отрицать все. Они-то сообразили, как действовать. Будь это просто хорошенькая, простенькая девушка со своими претензиями, мы могли бы дискредитировать ее, доказав, что она такое. А тем, что приплели и ребенка, они представили тебя и все это дело в самом грязном свете. Нет, здесь они ошибки не допустили.

Он помолчал секунду, обжигая меня взглядом.

— Это, конечно, правда? Значения это не имеет, потому что осталось всего три недели.

Краска хлынула мне в лицо. Я взглянул на Аду и увидел, что она лишь раздражена: ее злил не мой обман, а то, что я усложнил положение вещей. Я не ответил Сильвестру, и тогда она сказала, смеясь, наверное, в душе:

— Да ладно уж, признавайся.

— Я и правда не знаю, — сказал я. — Мы виделись раза два, но с ней бывали все, кто приходил в этот кабак. Я вовсе не уверен, что ребенок мой.

— Так я и думал, — чуть кивнул Сильвестр.

Теперь он считал уже лишним тратить время на ссору со мной. Кто я? Дурак — рядовой, совершивший ошибку, и генералу предстояло ее исправить. Теперь он думал, как ее исправить.

— А не могли бы мы пригласить в свидетели тех, что тоже встречались с ней? — Я чуть осмелел: главный удар был позади.

— Это не поможет, — Было ясно, что такая мысль уже приходила ему в голову. — Их показания будут означать признание твоей вины, а для избирателей не имеет значения, сколько лиц там участвовало. Тебя бы все равно заклеймили позором.

— А как насчет ребят из округа? Не могли бы они, невзирая ни на что, приложить руку к подсчету голосов?

— Не знаю, боюсь, теперь это не так просто. Я проверю. Сомневаюсь, можем ли мы в данной ситуации полностью положиться на шерифов.

Он поднял телефонную трубку и заказал несколько разговоров. Первым дали Билла Бернса. Сильвестр поздоровался, поговорил о том о сем и наконец приступил к делу. Он держал трубку так, чтобы мы слышали голос Бернса.

— Я скажу тебе, Сильвестр, как обстоят у нас дела. Ты же знаешь, что в нашем округе много сельских жителей, а что они собой представляют, тебе известно. Они сейчас настроены против Томми, он должен объяснить им, что все это вранье. Что же касается меня лично, то мне на это наплевать. При подсчете я, конечно, могу сшельмовать, но не ради Томми, поскольку против него все. Если я это сделаю, то ополчатся и против меня. Постарайся уладить это дело, и все будет в порядке. Докажи, что это ложь, и выборы пройдут как надо.

— Ладно, Билл, раз ты говоришь, значит, так и есть. — Сильвестр знал, когда нужно расточать сладкие речи, когда приставить нож к горлу, а когда и просто закончить разговор. — Мы еще позвоним тебе. — Он положил трубку и повернулся к нам: — Слышали? То же самое нас ждет везде.

Он проверил. Лишь в пяти или шести округах ребята сказали: «Плевать, справимся». Но этого было недостаточно.

— Понятно? — спросил Сильвестр, закончив последний разговор. Он посмотрел на часы: — И в довершение всего через несколько минут наш аристократ выступает по телевидению.

Он включил телевизор. Минут пять ожидания, затем раздалась музыка, сопровождающая предвыборную кампанию Ленуара, а потом на экране появились он и его жена. Назовет ли он меня совратителем и развратником, как это сделали бы двадцать лет назад? По-видимому, нет. Ленуары с минуту сидели, держась за руки и говоря друг другу комплименты. Преданная пара. Такие верные. Такие домашние.