100 Великих Книг

В одном из величайших произведений восточной и мировой литературы — поэмы Асвагоши «Жизнь Будды», созданной в начале новой эры и почитаемой верующими адептами наравне с другими священными буддийскими текстами, содержится обширная глава, прославляющая нирвану:

И, проникаясь великим Мученикам состраданьем, Будда им всем завещал: «Вот досягну я Нирваны, Чтите ее, — и за мною Вы досягайте Нирваны, Это светильник в ночи. Камень ее самоцветный — Клад человеку, что беден. Что повелел вам, блюдите, Путь ваш — дорога моя. Не избирайте другого. Тело, и мысли, и слово Вы в чистоте соблюдайте, Жизнь вашу чисто храня…» (Перевод Константина Бальмонта)

Конечно, если бы все следовали заветам великого Будды, изложенным в «Дхаммападе», мир давно бы приблизился к состоянию, близкому к Золотому веку. Но, увы, праведников как всегда не хватает, а грешников по-прежнему в избытке. Идеального состояния общества достичь пока что никому не удавалось — ни с помощью религиозных доктрин, ни с помощью утопических теорий. И, похоже, никогда не удастся.

7. ЛАО-ЦЗЫ

«ДАО ДЭ ЦЗИН»

Лао-цзы считал, что человек должен жить в уединении и чуждаться славы. Сам же он, прежде чем стать отшельником, служил хранителем архива императорского двора. Однажды его посетил другой величайший китайский мудрец — Конфуций, и между ними состоялась галантная и глубокомысленная беседа. Любопытна реакция Конфуция на эту встречу. Когда он вернулся домой к своим ученикам, то сказал буквально следующее: «Я знаю, что птица летает, зверь бегает, рыба плавает, бегающего можно поймать в тенета, плавающего — в сети, летающего можно сбить стрелой. Что же касается дракона — то я еще не знаю, как его можно поймать! Ныне я встретился с Лао-цзы, и он напомнил мне дракона».

Народная фантазия наделила Лао-цзы и историю его жизни самыми невероятными подробностями. Он — предтеча Будды, в которого в конце концов и превратился. Но задолго до того, также подобно Будде, он постоянно являлся в этот мир то в одном, то в другом облике. Рождению Лао-цзы предшествовало непорочное зачатие, что предвосхищает историю появления на свет другого величайшего Пророка и Учителя человечества — Иисуса Христа. Согласно китайским легендам, когда мать будущего мудреца — Юн-нюй — вдыхала однажды аромат цветущей сливы, в ее приоткрытый рот проникла светящаяся капелька Солнца. В итоге чудесным образом зачалось дитя, которое счастливая мать носила в своем чреве — ни много ни мало — ровно 81 год. Когда ребенок родился, ему было именно столько лет. Потому-то и имя ему было дано Старый Ребенок (впоследствии интерпретированное как Старый Учитель).

Лао-цзы написал только одну книгу, в которой, как любят подчеркивать комментаторы, всего лишь пять тысяч слов. Название трактата — «Дао дэ цзин», переводится примерно так — «Книга о дао-пути и благой силе — дэ». «Цзин» означает «книгу» (это слово входит в состав названий многих китайских литературных, исторических и философских шедевров), а дао и дэ — центральные категории древнекитайской философии и религии, введенные в оборот Лао-цзы.

Особенно емко и многозначно понятие «дао». Это и путь, и метод, и закономерность, и учение, и правда, и истина и еще многое и много другое. По существу весь объективный и субъективный мир можно свести к одному текучему первоначалу — дао. Дао предопределяет весь ход событий во Вселенной и человеческом обществе. Оно соединяет в себе потенции двух других универсальных движущих сил мирового процесса — инь и ян. Первое — темное, женское, пассивное, мягкое, внутреннее; второе — светлое, мужское, активное, твердое, внешнее. Самостоятельно они не существуют, весь смысл космогенеза и антропогенеза — в их взаимодействии, взаимопроникновении, взаимодополнении. Лао-цзы обладал поразительной способностью умещать все эти мысли, выражающие суть его учения, в краткие и образные тексты:

Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное является прекрасным, появляется и безобразное. Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, длинное и короткое взаимно соотносятся, высокое и низкое взаимно определяются, звуки, сливаясь, приходят в гармонию, предыдущее и последующее следуют друг за другом. Поэтому совершенно-мудрый, совершая дела, предпочитает недеяние; осуществляя учение, не прибегает к словам; вызывая изменения вещей, [он] не осуществляет их сам; создавая, не обладает [тем, что создано]; приводя в движение, не прилагает к этому усилий; успешно завершая [что-либо], не гордится. Поскольку он не гордится, его заслуги не могут быть отброшены. «…» Превращения невидимого [дао] бесконечны. [Дао] - глубочайшие врата рождения. Глубочайшие врата рождения - корень неба и земли. [Оно] существует [вечно] подобно нескончаемой нити, и его действие неисчерпаемо.

«Дао дэ цзин» была впервые полностью переведена на русский язык при непосредственном участии Льва Толстого, он же — редактор перевода. Переведенные фрагменты неоднократно включались Толстым в его знаменитые собрания афоризмов. Так, в обширном компендиуме «Круг чтения», где мысли великих людей распределены по месяцам, неделям и дням на каждый год, Лао-цзы принадлежит 32 изречения, а в «Путь жизни», где афоризмы распределены по проблемам, включено 11 изречений китайского мудреца. Одна из величайших заслуг последнего — бесценный вклад в копилку мировой этической мысли. Именно эта сторона его учения была наиболее привлекательна для Льва Толстого.

Безусловно, интересно взглянуть на все это глазами современного читателя. Что же именно привлекало великого русского писателя в книге, написанной две с половиной тысячи лет тому назад? Прежде всего, идеи, близкие по духу самому Толстому, созвучные с его собственными убеждениями:

Честные люди не бывают богатыми. Богатые люди не бывают честны. «…» Умные не бывают учены, ученые не бывают умны. «…» не погибает только то, что живет для себя. Но для чего жить тому, кто живет не для себя? Не для себя можно жить только тогда, когда живешь для всего. Только живя для всего, человек может быть и бывает спокоен. «…» Слабейшее в мире побеждает сильнейшее; низкий и смиренный побеждает высокого и гордого. Только немногие в мире понимают силу смирения. «…» Все в мире растет, цветёт и возвращается к своему корню. Возвращение к своему корню означает успокоение, согласное с природой. Согласное с природой означает вечное. «… » Тот, кто знает, что, умирая, он не уничтожается, - вечен.

Лао-цзы — одновременно афористичен и поэтичен, мудр и прост, как сама мудрость. Многие (если не большинство) изречений в «Дао дэ цзин» — жемчужины глубокомыслия и поэтичной прозы. Например, такие:

Вода - это самое мягкое и самое слабое существо в мире, но в преодолении твердого и крепкого она непобедима, и на свете нет ей равного. Слабые побеждают сильных, мягкое преодолевает твердое. Это знают все, но люди не могут это осуществлять. Поэтому совершенномудрый говорит: «Кто принял на себя унижение страны - становится государем, и, кто принял на себя несчастия страны - становится властителем». Правдивые слова похожи на свою противоположность. «…»

Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым. Знающий не доказывает, доказывающий не знает.

Совершенномудрый ничего не накапливает. Он все делает для людей и все отдает другим. Небесное дао приносит всем существам пользу и им не вредит. Дао совершенномудрого - это деяние без борьбы.

Провозглашением принципа недеяния и завершается «Дао дэ цзин». Она в одинаковой мере является философско-этическим, литературно-художественным и религиозным произведением. Книга о дао стала первоисточником даосской религии. Потому-то вечна в веках священная книга, состоящая из пяти тысяч слов. Ее автор из нашего суетного и прагматичного времени представляется каким-то нездешним пришельцем. Но он не инопланетянин. Он плоть от плоти людской, но стремился постичь, главным образом, человеческий дух. И сумел сделать это раньше других и намного лучше других. Читая «Дао дэ цзин», нам и самим хочется стать лучше, чем мы есть на самом деле.

8. КОНФУЦИЙ

«Лунь Юй»

Для всего мира Конфуций — почти что символ Китая, для самих китайцев — больше чем символ. Неспроста во времена пресловутой «культурной революции» с Конфуцием боролись, как с живым врагом, не колеблясь вовлекали многомиллионные массы в изнурительную (и надо добавить — абсолютно безрезультатную) кампанию по разоблачению «чуждого элемента» и истерично призывали разбить «собачьи головы» тех, кого заподозрили в симпатиях к великому соотечественнику. Действительно, Конфуций — тогда, сейчас и всегда — олицетворял незыблемость устоев Поднебесной и менталитета ее подданных, независимо от того, какие силы и люди находились у власти.

Конфуций учил и служил, проповедовал и скитался, предпочитая (как впоследствии Сократ у эллинов) устное слово письменному. После смерти Учителя его ученики собрали и систематизировали все сколь мало-мальски известные высказывания. В итоге получилась ставшая сразу же канонической священная книга «Лунь юй» («Суждения и беседы») — один из величайших и известнейших памятников человеческой мысли. Величие его — в простоте. Пять понятных всем и каждому принципов: 1) мудрость; 2) гуманность; 3) верность; 4) почитание старших; 5) мужество. На их основе выстраивается логически безупречная система идей, призванных упорядочить общественную жизнь, связать воедино интересы государства и личности.

Что необходимо для достижения всеобщего блага?

- Процветание государства.

Что необходимо для процветания государства?

- Благосостояние народа.

Что необходимо для благосостояния народа?

- Благоустройство в семье.

Что необходимо для благоустройства в семье?

- Умиротворение сердца, успокоение самого себя.

Достижение подобного идеала вполне возможно, если только не изменять правдивости и постоянно стремиться к высшей премудрости.

Этические взгляды Конфуция опираются на естественное стремление человека к счастью. Такой подход в поисках первофундамента нравственности присущ многим философским учениям Запада и Востока. Конфуций в этом не оригинален. Он лишь внес специфический «китайский аромат» в копилку общечеловеческих ценностей.

Нравственные принципы вытекают из всей сути учения Конфуция. Само же учение, как оно формулируется в классическом каноне «Лунь юй», представляет собой собрание кратких (по преимуществу) изречений и лаконичных диалогов с учениками, распределенных на 20 небольших глав. Каждая из них распадается на ряд самостоятельных эпизодов, связанных с тем или иным высказыванием Конфуция. В этом случае обязателен зачин: «Учитель говорил (сказал)»:

Учитель говорил:

- Не радостно ль учиться и постоянно добиваться совершенства? И не приятно ли, когда друзья приходят издалека? Не тот ли благороден муж, кто не досадует, что неизвестен людям? «…»

Учитель сказал:

- Правитель, положившийся на добродетель, напоминает северную полярную звезду, которая замерла на своем месте средь сонма обращенных к ней созвездий.

В обычной практике изложения конфуцианских идей приведенные рефрены опускаются. Зато каждое изречение, каждая фраза, каждое слово подвергается разностороннему толкованию и выявлению содержащейся в них многозначности — сообразно с подходом самого Конфуция:

Три сотни песен заключены в одной строке, гласящей:

«Его мысль не уклоняется».

Есть такое философское понятие — «абстрактный гуманизм», когда о человеколюбии рассуждают вообще, как правило, высокопарно и без всякой практической направленности. Гуманизм Конфуция не имеет ничего общего с подобным идеологическим и теоретическим фантомом — он конкретен, обращен к живым людям — его современникам, а от них через головы многих поколений — к нам с вами:

— Прекрасно там, где человечность. Как может умный человек, имея выбор, в ее краях не поселиться?

- Лишенный человечности не может долго оставаться в бедности, не может постоянно пребывать в благополучии. Кто человечен, тому человечность доставляет удовольствие, а умному она приносит пользу.

- Лишь тот, кто человечен, умеет и любить людей, и чувствовать к ним отвращение.

- Устремленность к человечности освобождает от всего дурного. «…»

- Каждый ошибается в зависимости от своей пристрастности. Вглядись в ошибки человека, и познаешь степень его человечности.

Когда же у Царя всех китайских мудрецов однажды поинтересовались, как наилучшим образом выразить суть понятия «человечность», он ответил: «Это — любовь к людям». Конфуций не был ни отшельником, ни аскетом. Однако, Воздержание и Умеренность были возведены им почти что в идеал:

— Я радость нахожу и в том, когда живу на отрубях с водой, сплю, положив ладошку вместо изголовья. Богатство, знатность, обретенные нечестно, мне кажутся проплывшим мимо облаком. «…» Расточительность ведет к непослушанию, а бережливость - к захудалости. Но лучше захудалость, чем непослушание.

Ориентир же в человеческих отношениях таков:

— Главное будь честен и правдив; с теми, кто тебе не равен, не дружи и не бойся исправлять свои ошибки.

Во всем мире известен и другой афоризм Конфуция:

— Бывают три полезных друга и три друга, приносящих вред. Полезны справедливый друг, чистосердечный друг и друг, который много знает. А вредны льстивый друг, двуличный друг и друг красноречивый.

Самосовершенствование должно быть направлено не на самого себя, а на всеобщее благо, или, говоря словами самого Конфуция: «Совершенствовать себя, — чтобы тем самым обеспечить благоденствие других». В «Лунь юй» сохранилось немало драгоценных свидетельств о характере самого Учителя, бережно и с любовью собранных его учениками:

В своей деревне Конфуций казался простодушным и косноязычным, а при дворе и в храме предков он говорил красноречиво, хотя и мало. В ожидании аудиенции, беседуя с низшими чинами, он казался ласковым, в беседе с низшими чинами - твердым. В присутствии князя он двигался с почтительным и важным видом. «…» Он носил черный кафтан с халатом из каракуля. Белый - с дохой из пыжика и желтый - с лисьей шубой. Для дома у него был длинный меховой халат с коротким правым рукавом. Во время сна всегда пользовался коротким одеялом в половину своего роста. Сидел на коврике из толстых шкур лисицы и енота. «…» Он не отказывался от облущенного риса и мелко нарезанного мяса. «…» Ел немного «… » Даже когда ел грубую простую пищу, то всегда приносил из ее немного в жертву и при этом выражал всем своим видом строгую почтительность.

Уже здесь содержится намек на одну из характернейших черт традиционного китайского мировоззрения — культ предков и почитание родителей. Конфуций много сделал для укрепления данного устоя социального бытия и общественной гармонии. Ритуал — вообще одна из центральных категорий «Лунь юй». Регламентация знаменитых «китайских церемоний» во многих своих в последствии канонизированных моментах восходит именно к Конфуцию и основанному на его учении конфуцианству, не без основания названному религией ученых. Конфуцианская концепция этикета неотделима от общих гуманистических установок:

— Быть человечным к ритуалу — значит победить себя и возвратиться.

Если однажды победишь себя и возвратишься к ритуалу, все в Поднебесной согласятся, что ты человечен. От самого себя, не от других, зависит обретение человечности.

Знание и ученость возведены Конфуцием в подлинный культ. Достичь их вершин невозможно без изнурительного ученического труда и учета тех многочисленных опасностей, что подстерегают подвижников на этом пути:

— Когда стремятся к человечности, но не хотят учиться, то это заблуждение приводит к глупости. Когда стремятся проявить свой ум, но не хотят учиться, то это заблуждение ведет к распущенности. Когда стремятся быть правдивым, но не хотят учиться, то это заблуждение приносит вред. Когда стремятся к правоте, но не хотят учиться, то это заблуждение приводит к грубости. Когда стремятся быть отважным, но не хотят учиться, то это заблуждение приводит к смуте. Когда стремятся к непреклонности, но не хотят учиться, то это заблуждение приводит к безрассудству.

Китай велик и могуч. Потенциал китайского народа неисчерпаем. Главной заботой великих сынов Поднебесной во все времена было — процветание государства. Из недр народных, из самых глубин народного духа вышло немало великих мудрецов. Конфуций на две головы выше любого из них. Его фигура заметна из любого уголка земли. Так было, так есть и так будет всегда!

НАУКА И ФИЛОСОФИЯ

9. ГЕРОДОТ

«ИСТОРИЯ»

Не так уж много на свете ученых и писателей, кто заслужи бы звание «отца». Геродот — из числа этих немногих. С легко руки Цицерона ему было присвоено имя «отец истории», таковым он остался до наших дней. Других нет. И, видимо, больше не будет.

Геродот не был первым, кто написал обширное историческое сочинение. Но до него не существовало летописей такого масштаба, такой степени глубины анализа эмпирического материала. Ему первому удалось с высоты птичьего полета охватить орлиным взором почти всю Ойкумену, прошлое практически всех народов и стран, известных тогдашнему античному миру.

Знаменитый труд создавался в «золотой век» расцвета афинской демократии (век Перикла, который был личным другом историка) и состоит из 9 глав. Название каждой из них звучит божественно — в полном смысле данного слова, ибо названы они именами девяти муз — дочерей Зевса-Олимпийца и титаниды Мнемозины (Богини памяти): Клио, Евтерпа, Талия, Мельпомена, Терпсихора, Эрато, Полигимния, Урания, Каллиопа. Такая необычная для научного труда структура — заслуга не самого «отца истории», а позднейших александрийских систематизаторов, присвоивших каждому из девяти свитков (книг) Геродота имя одной из девяти муз. И это симптоматично. Потому что великая книга воспринимается равно и как серьезное научное, и как художественное произведение.

Формально летописный шедевр Геродота посвящен истории греко-персидских войн. Таков, по всей вероятности, был первоначальный замысел, а возможно, и заказ властей или друзей. Но историк обращается непосредственно к избранной теме лишь примерно с середины своего труда. Его кругозор и энциклопедичность никак не вмещаются в прокрустово ложе — пусть одного из впечатляющих, но, с точки зрения вечности, достаточно локального — события общемирового исторического процесса. Вот почему первоначально в Геродотовой «Истории». Дается панорамный обрис всего мира.

Для такого решения научной и литературной задачи у будущего «отца истории» был и личный опыт, и накопленные традиции логографов (первых составителей эллинских хроник, ТРУДЫ которых дошли до наших дней в незначительных отрывах). Кроме того, за плечами автора были многолетние странствия по сопредельным с Элладой странам, изучение их особенностей и исторических корней. Мало кто в те времена мог похвастаться столь разнообразными маршрутами на юг, север и восток: Египет, Малая Азия, Финикия, Вавилон, Балканы и Прибалканье, Северное Причерноморье, где более всего любознательного эллина интересовали загадочные скифы. Именно благодаря Геродоту дожили до наших дней наиболее полные и достоверные сведения о народах, населявших в древности территорию нашей Родины — вплоть до северной Гипербореи.

Хрестоматийно-чеканная начальная фраза бессмертного литературного памятника точно навечно высечена на граните звучит, как торжественная увертюра:

Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения чтобы прошедшие события с течением времени не пришли забвение, и великие, и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом.

За этим следует по существу всемирный исторический очерк занимающий пять с половиной книг, то есть более половины всего труда. В центре внимания Геродота оказываются лидийский, египетский, киренский, скифский, ливийский, фракийский и, разумеется, персидский фрагменты мировой истории Последнему, исходя из генеральной задачи книги, отдается несомненное предпочтение. Более того, сквозь призму исторических событий в Персидской державе рассматриваются по большей части и события в других странах. При этом Геродот допускает обширные, имеющие самостоятельное значение отступления. Именно так преподносится история скифов: она дается в связи с описанием неудачного похода персидского царя Дария против причерноморских кочевников. Здесь же содержится краткая характеристика других народов, населявших Евразию, включая и обширные территории современной России.

Геродот, лично общавшийся со скифами во время своего путешествия по Северному Причерноморью, приводит их автохтонное самоназвание — сколоты, в котором легко прочитывается русское слово с[о]колоты (от тотемного имени «сокол» — одного из главных символов прапредков русского народа и всех славян). (Эллинское наименование «скифы» также, судя по всему, имеет протославянское происхождение: с учетом греческой фонетики оно всегда писалось, читалось и произносилось через «тету», то есть как «скиты», где без труда угадывается хорошо знакомый корень «скит» и, следовательно, сам этноним означает «скитальцы-кочевники».) Отсюда недвусмысленно вытекает, что те скифы, с которыми общался Геродот, имели несомненные славяно-русские корни.

Сам «отец истории» приводит две главные версии происхождения скифов — одну их собственную, услышанную, надо полагать, своими ушами; другую — на основе эллинской традиции. По рассказам самих скифов, их первопредком был Таргитай, рожденный от любовной связи громовержца Зевса и дочери реки Борисфена (Днепра). Три сына Таргитая разделили между собой бескрайние скифские земли. Ее, по Геродоту, у скифов так много, что каждый желающий может взять себе ровно столько, сколько сможет за день объехать на коне. Области, лежащие к северу от страны скифов, зимой сплошь покрыты снегом. Не зная, как его описать, чтобы стало понятно для южных жителей, Геродот использует образ летающих перьев (пуха). На Севере, пишет он, «нельзя ничего видеть и туда невозможно проникнуть из-за летающих перьев. И действительно, земля и воздух там полны перьев, а это-то и мешает видеть».

По эллинской версии, прародителем скифов был не кто иной, как сам Геракл. Во время одного из своих многотрудных странствий он оказался в Приднепровье, где вступил в любовную связь с полуженщиной-полузмеей. Одним из троих сыновей Геракла от этого брака и стал легендарный Скиф — родоначальник всего скифского племени, у которого змееногая женщина-мать почиталась как Богиня.

Истинный сын своего времени, Геродот прославлял Афины и другие греческие полисы, а также всю Элладу. Как и подобает эллину, он презирал варваров, но, будучи подлинным гуманистом (насколько это было допустимо в античную эпоху), оказался выше предрассудков своего времени и признавал за каждым народом право на свое законное место в историческом процессе. Последний для «отца историк-результат божественной воли, деяний выдающихся личностей и народных масс, в особенности когда те вовлекаются в водовороты событий, призванных повлиять на ход общественного Развития.

К таковым в первую очередь относится служение на благо Отечества и его защита от посягательств врагов и недругов. Все Эти позитивные идеалы эллинам представилась возможность реализовать в ходе отражения нашествия персов, вздумавших поработить Элладу и поставить на колени ее свободолюбивый народ. Но греки, проявив чудеса храбрости и стойкости, сумели нанести захватчикам ряд сокрушительных поражений и отстоять свою независимость.

Образцом героизма, который всегда вдохновлял борцов за свободу, может служить спартанский царь Леонид. С отрядом воинов всего лишь в 300 человек он сумел остановить многомиллионную персидскую армию у входа в Фермопильское ущелье, открывавшего вторгшимся ордам путь на Элладу. Описание беспримерного сражения и гибели героев во славу Отечества — один из самых замечательных эпизодов Геродотовой книги, вершина литературного и летописного мастерства историка-патриота:

Наконец полчища Ксеркса стали подходить. Эллины же во главе с Леонидом, идя на смертный бой, продвигались теперь гораздо дальше в то место, где проход расширяется. Ибо в прошлые дни часть спартанцев защищала стену, между тем как другие бились с врагом в самой теснине, куда они всегда отступали. Теперь же эллины бросились врукопашную уже вне прохода, и в этой схватке варвары погибали тысячами. За рядами персов стояли начальники отрядов с бичами в руках и ударами бичей подгоняли воинов все вперед и вперед. Много врагов падало в море и там погибало, но гораздо больше было раздавлено своими же. На погибающих никто не обращал внимания. Эллины знали ведь о грозящей им верной смерти от руки врага, обошедшего гору. Поэтому-то они и проявили величайшую боевую доблесть и бились с варварами отчаянно и с безумной отвагой.

Большинство спартанцев уже сломало свои копья и затем принялось поражать персов мечами. В этой схватке пал также и Леонид после доблестного сопротивления и вместе с ним много других знатных спартанцев. «…» За тело Леонида началась жаркая рукопашная схватка между персами и спартанцами, пока наконец отважные эллины не вырвали его из рук врагов (при этом они четыре раза обращали в бегство врага). «…» Спартанцы защищались мечами, у кого они еще были, а затем руками и зубами, пока варвары не засыпали их градом стрел, причем одни, преследуя эллинов спереди, обрушили на них стену, а другие окружили со всех сторон.

Геродот не делает никаких назидательных выводов. Выводы вот уже почти два с половиной тысячелетия делает сами читатель бессмертного труда. А главным учителем многих поколений в разные времена и в разных странах выступает сама история.

10. ТАЦИТ

«АННАЛЫ»

О жизни Тацита нет никаких достоверных сведений. Дата его рождения и смерти устанавливается приблизительно и по косвенным данным (известно, с кем он общался и состоял в переписке, например, со своим близким другом Плинием Младшим, от которого сохранилось обширное эпистолярное наследие). Никаких изображений Тацита до нас также не дошло. От написанного им дожила до нынешних дней также далеко не большая часть: из 16 книг знаменитых «Анналов» — чуть больше половины. И, тем не менее, в ряду историков всех времен и народов Тацит прочно входит в первую десятку; осколки его исторических трудов впечатляют никак не меньше, чем многотомные произведения иных римских авторов.

Все дело в том, что до Тацита писаная история была только либо что-то констатирующая, либо кого-то восхваляющая. С Тацита начинается история обличительная. Существует даже такое выражение — «негодующая суровость Тацита». Действительно, время его жизни пришлось на эпоху Империи, порочные нравы которой нельзя было не осуждать. Но ведь нужно было еще иметь и личное мужество (впрочем, последнее относится ко всякой эпохе). Несмотря на то, что сам автор принадлежал к высшим слоям римского общества и занимал в ранге сенатора при разных императорах далеко не рядовые государственные должности, гневными филиппиками и отступлениями пронизаны все его произведения (а кроме «Анналов», им были написаны еще и другие важные исторические сочинения, среди них бесценный труд и по существу главный письменный источник по древней истории германских народов, кратко именуемый «Германия»).

Горестные размышления Тацита не просто убедительны — они как будто обращены ко всем временам (известно, например, что непосредственным поводом для ареста, суда и гильотинирования Дантона и его соратников в годы Великой французской революции послужила публикация в газете Камиля Демулена «Старый кордельер» — просто так, без комментариев — нескольких отрывков из Тацита, в которых Робеспьер усмотрел прямой намек на свой собственный деспотизм). Не составляет особого труда провести аналогии и с нашим временем, и с недавним прошлым:

Мы же явили поистине великий пример терпения; и если былые поколения видели, что представляет собою ничем не ограниченная свобода, то мы - такое же порабощение, ибо нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как безмолвствовать.

Конечно, Тацит критикует не устои жизни и не аристократию, плоть от плоти которой он был сам. Историк бичует пороки, падение нравов, распущенность императорского двора и всего общества, отступление от возвышенных идеалов недавнего прошлого. Причем делает это с таким неподдельным пафосом, что его негодование передается через головы многих поколений и эпох современному читателю. Представление об обличительном стиле Тацита дают многие ставшие хрестоматийными фрагменты, описывающие жизнь императорского Рима. В беллетристику, живопись, кино перекочевало немало разоблачительных сцен, овеянных в «Анналах» священным гневом Тацита. Достаточно показательно в этом отношении описание оргий Нерона:

Стараясь убедить римлян, что нигде ему не бывает так хорошо, как в Риме, Нерон принимается устраивать пиршества в общественных местах и в этих целях пользуется всем городом, словно своим домом. Но самым роскошным и наиболее отмеченным народной молвой был пир, данный Тигеллином, и я расскажу о нем, избрав его в качестве образца, дабы впредь освободить себя от необходимости описывать такое же расточительство. На пруду Агриппы по повелению Тигеллина был сооружен плот, на котором и происходил пир и который все время двигался, влекомый другими судами. Эти суда были богато отделаны золотом и слоновою костью, и гребли на них распутные юноши, рассаженные по возрасту и сообразно изощренности в разврате. Птиц и диких зверей Тигеллин распорядился доставить из дальних стран, а морских рыб - от самого Океана. На берегах пруда были расположены лупанары, заполненные знатными женщинами, а напротив виднелись нагие гетеры. Началось с непристойных телодвижений и плясок, а с наступлением сумерек роща возле пруда и окрестные дома огласились пением и засияли огнями. Сам Нерон предавался разгулу, не различая дозволенного и недозволенного; казалось, что не остается такой гнусности, в которой он мог бы выказать себя еще развращеннее: но спустя несколько дней он вступил в замужество, обставив его торжественными свадебными обрядами, с одним из толпы этих грязных распутников (звали его Пифагором); на императоре было огненно-красное брачное покрывало, присутствовали присланные женихом распорядители: тут можно было увидеть приданое, брачное ложе, свадебные факелы, наконец все, что прикрывает ночная тьма и в любовных утехах с женщиной.

Далее следует не менее знаменитое описание пожара Рима (поджег приписывался самому ненормальному Цезарю) и последовавшее вслед за тем гонение на христиан. Данный эпизод стал фабулой известного романа Генрика Сенкевича «Камо грядеши?», за который писатель получил одну из первых Нобелевских премий по литературе. Да разве на одних писателей, художников и политиков оказал влияние Тацит? Русский историк Грановский недаром именовал своего римского предшественника «Микеланджело литературы» и подчеркивал, что его творения доставляют такое же наслаждение, как и трагедии Шекспира. Любая история любого народа, распадающаяся на деяния героев и злодеев, достойна пера великого драматурга, писателя или историка. Но, к сожалению, не у всякой эпохи есть свой Шекспир и свой Тацит.

11. ПЛУТАРХ

«СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ»

Имя этого древнегреческого писателя давно уже стало нарицательным. Существует серия книг с названиями: «Школьный Плутарх», «Новый Плутарх» и т. д. Это когда речь идет о биографиях замечательных людей, избранных по какому-либо принципу, а весь цикл связан какой-либо стержневой идеей. Конечно, чаще всего эта идея «добрых дел, которые должны остаться в памяти благодарных потомков».

Плутарх из Херонеи (Беотия) родился в 46 году и происходил из старинного состоятельного рода. После обучения в Афинах был верховным жрецом Апполона Пифийского в Дельфах. Во время путешествий, в том числе в Египет и Италию, иногда с возложенной на него политической миссией, он встречался и общался с выдающимися людьми своего времени (среди других с императорами Трояном и Адрианом). В дружеском кругу он предавался изысканному общению, вел беседы на самые различные темы, в том числе и научные. Эта насыщенная духовная жизнь нашла отражение в его трудах. Из преподавания собственным детям, а также детям своих состоятельных сограждан, возникла своего рода частная академия, в которой Плутарх не только обучал, но и занимался творчеством. Из огромного писательского наследия Плутарха (250 трудов) сохранилась лишь некоторая его часть — примерно одна треть.

На русском языке «Сравнительные жизнеописания» занимают более 1300 страниц плотного текста. По содержанию охватывают всю историю античного мира до II века нашей эры. Автор нашел такие живые и яркие краски, что в целом создается необыкновенно реалистическая картина, какой нет ни в одном специальном историческом произведении.

«Сравнительные жизнеописания» — это биографии выдающихся исторических лиц, греков и римлян, сгруппированные попарно, так что в каждой паре одна биография грека, другая — римлянина; каждую пару представляют лица, между которыми есть сходства в каком-либо отношении, после биографии каждой пары дается небольшое резюме — «Сопоставление», где указываются их сходные черты. До нас дошло 23 пары таких биографий; в четырех из них «Сопоставлений» нет. Кроме этих 46 парных (параллельных) жизнеописаний есть еще 4 отдельные биографии. Таким образом, всего биографий 50. Некоторые биографии не сохранились. В наших изданиях биографии греческих полководцев и государственных деятелей расположены по большей части (но не вполне) в хронологическом порядке; но этот порядок не соответствует тому, в котором они были изданы Плутархом. Биографии эти следующие:

1. Тесей и Ромул.

2. Ликург и Нума.

3. Солон и Попликола.

4. Фемистокл и Камилл.

5. Перикл и Фабий Максим.

6. Гай Марций Кориолан и Алкивиад.

7. Эмилий Павел и Тимолеонт.

8. Пелопид и Марцелл.

9. Аристид и Катон Старший.

10. Филопемен и Тит.