Помоги проекту - поделись книгой:
— Я забыла дома свой чемоданчик, — смущенно сказала Марта, покорно отдавая себя в руки Марни.
Она только сейчас вспомнила, что забыла взять с собой ночную рубашку и все, что нужно для ночевки в чужом доме: собираясь на вечер, она думала только о танцах и была в полном упоении.
— Пустяки, я дам тебе мою пижаму.
Пришла миссис ван Ренсберг и доброжелательно, по-матерински, принялась хлопотать вокруг Марты.
— Надо позвонить миссис Квест, — сказала она.
То, что Марта испортила платье, флиртуя с ее сыном, как видно, вовсе не казалось ей чем-то из ряда вон выходящим. Миссис ван Ренсберг поцеловала Марту, пожелала ей приятного сна и сказала, чтобы она не огорчалась: «Все в полном порядке, ничего страшного не произошло». От этих теплых, ласковых слов Марте захотелось плакать, и она обняла миссис ван Ренсберг точно ребенок и точно ребенок дала отвести себя в комнату, где ее и оставили одну.
Это была большая комната в задней части дома, которую освещали сейчас две высокие свечи, поставленные по обе стороны широкой двуспальной кровати, застланной белым. Окна выходили на вельд, который уже серел в предвестии рассвета, а луна казалась бледной и обессилевшей. Какой-то серебряный прямоугольник в глубине комнаты привлек внимание Марты; вглядевшись, она увидела, что это зеркало. Никогда еще не приходилось ей оставаться одной в комнате, где было зеркало в человеческий рост; она сбросила с себя одежду и подошла к нему. Ей казалось, что она видит кого-то другого, только не себя, или, вернее, себя, но такою, какой она будет в этом до боли желанном будущем. Обнаженная девушка с такой белой кожей и высокими маленькими грудями, которая, слегка нагнувшись вперед, смотрела на Марту из зеркала, была похожа на сказочное существо. Марта протянула руки, чтобы дотронуться до этой девушки, но они наткнулись на холодное стекло, и она увидела, как девушка медленно подняла и скрестила руки, прикрывая застенчивым движением грудь. Она не узнавала себя. Отойдя от зеркала, Марта постояла у окна; ей было досадно и обидно, что она позволила Билли, этому самозванцу, хотя бы на время завладеть ею — пусть даже на один вечер, пусть под видом кого-то другого.
На следующее утро она позавтракала вместе с ван Ренсбергами — это был целый клан в пятнадцать человек, состоявший из веселых и дружных двоюродных братьев, дядей и теть.
Домой Марта шла через заросли, неся платье в бумажном коричневом пакете; пройдя полпути, она сняла туфли: ей доставляло удовольствие ощущать, как грязь расступается под ногами и мягко охватывает их. В дом Марта вошла растрепанная, раскрасневшаяся, поздоровевшая — миссис Квест на радостях даже поцеловала ее: она надеется, что Марте было весело.
В последующие дни у Марты наступила реакция — все нервы ее точно омертвели. «Должно быть, она утомилась», — бормотала миссис Квест.
— Ты, должно быть, устала, спи, спи, спи, — без конца твердила она. И Марта спала точно загипнотизированная.
Потом она пришла в себя и с жадностью набросилась на чтение, надеясь через книги обрести душевное равновесие. Но чем больше она читала, тем больше все это казалось ей отвлеченным; правда, чтение помогло ей создать какой-то свой особый мир, не имевший ничего общего с тем, что ее окружало; между ее убеждениями и проблемами, которые перед нею выдвигала жизнь, стояла незримая стена, ее же вел болотный огонек. Нет, так продолжаться дальше не может. Дело было не только в том, что ею самой овладевали чувства, налетавшие на нее откуда-то со стороны, или так ей казалось, но и в том, что другие люди не желали оставаться в рамках той роли, которую они сами же для себя избрали, — например, Джосс или мистер ван Ренсберг. Они излагали ей свои мнения и получали от нее ответы, по которым могли бы, кажется, понять, что она разделяет их взгляды; так почему же не открылась чья-то дверь и она не смогла войти как желанная дочь в эту обитель людей с широкими, независимыми взглядами, исповедовать которые ей было суждено, и не только ей, но и всем человеческим существам: ведь ее убеждения сложились благодаря тем книгам, которые она читала, а книги эти были написаны гражданами той, далекой страны. Но разве можно чувствовать себя изгнанной из страны, которой не существует?
У Марты было такое ощущение, будто какой-то период ее жизни кончился и теперь должен начаться новый. Недели через две после танцев у ван Ренсбергов пришло письмо от Джосса. Он писал: «Я слышал, что в конторе адвокатской фирмы, где оба моих дяди состоят компаньонами, есть свободное место. Я говорил с ними о тебе. Поезжай в город и повидайся с дядей Джаспером. Не мешкай. Тебе необходимо выбраться из этого окружения. Твой Джосс». Письмо было написано наспех — по-видимому, Джосс очень торопился. А потом, спохватившись, аккуратненько приписал внизу: «Если я вмешиваюсь не в свое дело, извини».
Марта написала в ответ, что немедленно отправится в эту контору, и от души поблагодарила его. Она послала письмо с поваром: ей казалось, что Джосс должен немедленно узнать, как она отнеслась к его предложению.
Держа в руках письмо Джосса, она вышла на веранду и в нескольких словах, мимоходом, сообщила родителям, что собирается поступить на работу в городе; они были ошеломлены и засыпали ее вопросами, но она едва выслушала их. Теперь ей все казалось так просто.
— Не могли же вы думать, что я всю жизнь буду торчать здесь? — с недоумением спросила Марта, точно не прожила «здесь» эти два года в уверенности, что так будет всегда.
— Но почему именно Джосс… я хочу сказать, что раз тебе пришла охота уехать отсюда, то ведь мы могли бы посоветоваться с нашими друзьями, — беспомощно запротестовала несчастная миссис Квест.
Отъезд Марты она себе рисовала как что-то неприятное, что произойдет еще нескоро, ну, быть может, на той неделе; но, услышав, что Марта намерена отправиться в город с мистером Макферлайном завтра утром, она решительно заявила, что не допустит этого. Марта ничего не ответила, и тогда миссис Квест вдруг сказала, что сама поедет с ней в город.
— Ну уж нет, никуда ты не поедешь, — отрезала Марта ледяным тоном, в котором слышалась явная ненависть и который всегда так обезоруживал миссис Квест, считавшую, что ненависть между членами семьи — явление невозможное.
Весь этот последний день Марты не было дома; миссис Квест отправилась к ней в спальню и стала беспомощно озираться вокруг, пытаясь найти хоть какую-то разгадку настроениям своей дочери. Она обнаружила письмо Джосса, которое неприятно поразило ее; нашла перепачканное белое платье, все еще лежавшее в бумажном пакете и уже позеленевшее от плесени; взглянула на книги, валявшиеся на столике у кровати, и решила, что, скорее всего, они-то и повинны в случившемся; но это оказались томики Шелли, Байрона, Теннисона и Уильяма Морриса, и, хотя миссис Квест с юности не перечитывала их, она считала этих авторов слишком почтенными, чтобы они могли хоть в какой-то мере представлять опасность.
А Марта тем временем прощалась со своим детством. Она побывала у муравьиной кучи, возле которой опускалась на колени, когда на нее находил «религиозный экстаз»; пробралась сквозь густой кустарник к кварцевой жиле, где из-под земли бил чистый холодный ключ и где она не раз лежала, раздумывая о том, что далеко отсюда, за сотни миль, этот ручеек впадает в море; прошлась по деревне, где она потихоньку от матери играла с чернокожими ребятишками. В последний раз посидела она под большим деревом — но это ни к чему не привело: видно, детство сказало ей «прости» и уже ничто не трогало ее, как прежде.
На следующий день она отправилась в город с мистером Макферлайном, который пытался произвести на нее впечатление рассказом о том, как его только что избрали членом парламента от одного из городских округов, но в ответ на все свои старания услышал лишь несколько вежливых фраз, произнесенных с отсутствующим видом. Марта повидалась с мистером Коэном, дядей Джосса, получила место секретаря в конторе и еще до наступления ночи подыскала себе комнату. Родители ждали ее домой. Но она послала им телеграмму с просьбой прислать ей книги и вещи. «Не волнуйтесь, все хорошо», — гласила телеграмма.
И вот дверь наконец закрылась — позади осталась ферма и девочка, выросшая на ней. Теперь это уже не имело к Марте никакого отношения. Все кончено. Прошлое можно забыть.
Она стала новым человеком, и необыкновенная, чудесная, совсем
Часть вторая
Самое плохое в женщине — это то, что она ждет от вас поклонения или хотя бы видимости его.
1
Контора «Робинсон, Дэниел и Коэн» была втиснута в маленькое помещение на верхнем этаже одного из домов на Фаундерс-стрит — проспекте, отделявшем ту часть города, которая была построена в последнем десятилетии XIX века, от центра с его современными зданиями. Из окон, если смотреть влево, открывался вид на низкие жестяные крыши и покосившиеся домишки, где находились теперь лавки для кафров и для индейцев и трущобы квартала, населенного цветными. Справа, сверкая зеркальными стеклами окон, высились белые здания, а в самом конце улицы стоял особняк из бурого камня с множеством колонн и балконов — так называемый «Отель Макграта». Старожилы помнили, сколько было ликования, когда его строили; это же было торжество прогресса — первый современный отель в колонии! Фаундерс-стрит была узкая грязная улочка, и, хотя она получила свое название в память тех отважных людей, которые, проскакав через вельд, водрузили здесь английское знамя, не задумываясь над тем, какие это может иметь последствия для них самих или для кого-нибудь еще, — сейчас, со своими сомнительными меблированными комнатами и убогими лавчонками, она полностью отражала дух и интересы нынешних ее обитателей. Тем же духом веяло и от здания, где предстояло работать Марте. Нижний этаж его занимала крупная фирма оптовой торговли; когда вы поднимались по центральной железной лестнице, вившейся спиралью и похожей на огромный штопор, под вами расстилались настоящие соты из маленьких клетушек, и в каждой — человек без пиджака, чуть не погребенный под грудами бумаг, или девушка, стучащая на машинке; в глубине помещения тянулся узкой лентой прилавок, на котором были разложены «образцы». С каким облегчением взгляд романтика, скользнув по безликим клеркам в клетушках, обращался к этому прилавку, где лежало пять-шесть пестрых одеял и с десяток «штук» материи, безусловно непригодных для применения, но, по-видимому, необходимых хозяину фирмы, брату «верхнего» мистера Коэна и двоюродному брату мистера Коэна из лавчонки для кафров, как напоминание о том, что в мире существуют машины, текстильное производство и тысячи прочих удивительных вещей, которые он продавал через посредство своей фирмы при помощи этих кусочков бумаги. Быть может, мистер Коэн, тоже наживший себе состояние в лавчонке для цветных на этой же самой улице, но на другом ее конце, с сожалением думал о тех днях, когда продавал бусы, велосипеды и ткани, а потому среди столов своих клерков и ящичков с картотеками и воздвиг этот прилавок, который напоминал ему о той поре его жизни, когда он торговал самолично, — ведь только так, по его мнению, и следует торговать. На этом прилавке лежали большие раскрашенные фотографии портов всего мира, пароходов и паровозов. Казалось, никто, кроме самого старика Сэмюела Коэна, никогда не подходил к этому прилавку — тот, кто поднимался по винтовой лестнице, видел, как он перекладывает там одеяла и меняет местами фотографии.
На втором и третьем этажах жили квартиранты, и чем меньше о них будет сказано, тем лучше. Клиенты, посещавшие юридическую контору, имели полную возможность насладиться зрелищем женщины в халате, спешащей в ванную, но с каким вызывающим видом! — ведь она заплатила за свою комнату и имела здесь равные со всеми права. А по вечерам компаньоны-совладельцы юридической фирмы, задерживавшиеся порой допоздна, не раз звонили в полицию, чтобы прекратить скандал или выставить какого-нибудь хулигана. Словом, обитатели этих этажей не отличались респектабельностью и весьма мало соответствовали помещавшимся в одном с ними доме солидным предприятиям; но поскольку компаньоны собирались строиться, то все пока так и оставалось. Не успела Марта переступить порог этого дома, как сразу услышала что-то знакомое — мистер Коэн говорил клиенту:
— Вы должны извинить нас за соседей, но мы, право, тут ни при чем.
И это говорил человек, которому принадлежал весь дом и который был в нем хозяином; но поскольку он решил перестроить дом и все изменить в нем, то считал, что одного этого уже достаточно и окружающее вроде бы не существует.
С другой стороны, самый возраст дома придавал ему респектабельность. Людям, живущим в странах с более старой цивилизацией, пожалуй, покажется странным, что можно назвать старым здание, построенное в 1900 году. Но дом первый вознес свои четыре этажа над окружающими бунгало, об этом все тепло вспоминали и входили в него с тем приятным чувством, какое вызывает в нас старина, — так в Испании, отрываясь от путеводителя, поднимаешь взор и благоговейно шепчешь: «Подумать только, сколько веков тому назад это было построено!» После этого даже грязь и нищета кажутся живописными.
Юридическая фирма, о которой идет речь, старейшая в городе, была известна как контора Робинсона — по имени ее основателя, ныне покойного мистера Робинсона, и когда молодой мистер Робинсон бывал в ней, что случалось не часто, поскольку он был членом парламента и, следовательно, человеком весьма занятым, то он считался старшим, а два других его компаньона — мистер Коэн и мистер Дэниел — младшими. Но все это Марта уяснила себе лишь постепенно: сначала она пребывала в таком смятении чувств, что даже толком не могла разобрать, какое она сама-то занимает здесь положение, ибо понять это было не так просто.
У каждого из партнеров было по комнатушке, куда можно было попасть только через большую комнату, протиснувшись между столами, заставленными машинками, картотеками и телефонами, — собственно, здесь-то и помещалась контора; и хотя на первый взгляд в этой большой комнате как будто царила полная неразбериха — в ней сидело пятнадцать женщин самого разного возраста, — вскоре, однако, вы замечали, что работающие тут люди разбиты на группы. Главную группу составляли четверо старших секретарей, восседавших в конце комнаты за столами, уставленными телефонами; однако Марта, которая понятия не имела о том, что такое канцелярия, не сразу заметила это. В первое утро она явилась на работу, горя желанием показать свою невероятно высокую квалификацию, — явилась за полчаса до всех остальных и села в ожидании указаний. Вскоре стали собираться и другие девушки — поболтали немного и принялись за дело; потом прибыли оба компаньона, но никто ни с чем не обращался к Марте. Она продолжала сидеть сложа руки, пока наконец проходившая мимо женщина, тощая, светловолосая, с челкой и круглыми голубыми глазами, не заметила строго, что нечего зевать: надо присматриваться к тому, что делают другие. Из этого Марта поняла, что уже с самого начала не сумела должным образом зарекомендовать себя, и постаралась оторваться от стоявшего перед ее мысленным взором видения: как ей дают груды бумаг, написанных немыслимым почерком, и она, словно по волшебству, превращает их в аккуратные, солидные юридические документы, похожие на те, что выходят с машинки миссис Басс. И Марта заставила себя наблюдать за тем, что делается вокруг.
Наступило время завтрака, но она по-прежнему продолжала сидеть за своим столом: у нее оставалось до конца месяца всего десять шиллингов, и она утешала себя тем, что поголодать даже полезно — «для фигуры». Она прошлась между машинками, чтобы посмотреть, какую же работу ей придется выполнять, и, несмотря на всю веру в свои способности, ужаснулась: юридические документы… нет, нет, только не это! У нее было такое ощущение, точно ее, Марту, связал по рукам и ногам официальный, мертвый язык закона.
Перед самым концом перерыва дверь, на которой висела табличка «Мистер Джаспер Коэн», отворилась, и на пороге показался сам мистер Коэн; увидев Марту, он приостановился от неожиданности. Потом подошел к столу миссис Басс, положил на него какие-то документы и вернулся к себе. Почти тотчас зажужжал зуммер; пока Марта в недоумении смотрела на множество аппаратов, пытаясь понять, который же из них звонит, дверь снова отворилась, и мистер Коэн сказал:
— Это не телефон. Вас не обидит мой вопрос, мисс Квест: у вас есть деньги?
Но она почему-то принялась уверять его:
— О да, конечно, сколько угодно.
И покраснела — так по-ребячьи прозвучал этот ответ.
Он с сомнением посмотрел на нее и сказал:
— Зайдите на минутку ко мне в кабинет.
Марта последовала за ним. Кабинетик был очень маленький: мистеру Джасперу стоило немалых усилий протиснуться между стенкой и углом большого письменного стола, чтобы сесть на свое место. Он предложил Марте стул.
Мистер Джаспер Коэн уже успел завоевать ее сердце благодаря одному обстоятельству, которое, казалось бы, должно было привести к прямо противоположным результатам: он был страшный урод. Впрочем, нет, не страшный, а скорее фантастический — такой урод, что трудно даже описать. Он был коротенький, квадратный, бледный; однако то же можно было бы сказать и про Джосса, его племянника, и про его брата Макса. Только он был не просто квадратный, а что называется «поперек себя шире», точно его надули или у него спереди вырос горб. Голова у него была огромная — большой белый покатый лоб походил на конус, обрамленный волосами, которые редкими жирными прядями прикрывали белую, вечно потную лысину, а над ушами курчавились, словно густой черный пух, что в глазах Марты придавало ему сходство с нежной, еще не защищенной волосами головкой ребенка. Лицо у мистера Джаспера было несоразмерно широкое, бледное и бугристое, с приплюснутым бугристым носом, большим ртом, лиловыми губами и ушами, торчавшими по обе стороны лица, как ручки штопора. Столь же необычными были и его руки: широкие ладони выглядели как белые пухлые подушки, пальцы были короткие, почти квадратные, с лопатообразными ногтями — словом, не руки, а страшное их подобие; они неуклюже рылись в ящике, ища что-то, и Марте, следившей за ними затаив дыхание, хотелось помочь мистеру Джасперу. Она бы с радостью сделала что-нибудь для него: ведь у этого урода было такое нежное, мягкое выражение лица, на нем читалось столько упорства и чувства собственного достоинства! Ясно было, что этот обиженный судьбою человек не намерен ни извиняться, ни требовать к себе снисхождения — ну что поделаешь, раз он такой! И Марта спрашивала себя: «Что же тогда уродство?» — адресуя свое негодование к природе; и, пожалуй, впервые в жизни возблагодарила судьбу за то, что родилась не безобразной уродиной, и хоть не первой красавицей, а все-таки бесспорно хорошенькой.
Наконец мистер Джаспер Коэн нашел то, что искал. Это была пачка банкнот; он неуклюже вытянул из нее пять бумажек, одну за другой, и сказал:
— Вы пока получаете еще очень мало, так вот… — Увидев, что Марта колеблется, он поспешил добавить: — Я должен был сам подумать, что у человека, только что приехавшего из деревни, может и не быть денег. И потом, вы ведь старый друг моего племянника. — Для него это был решающий довод, и Марта взяла деньги, но чувствовала она себя немного виноватой — ведь она не была хорошим другом Джоссу. Она так горячо принялась благодарить мистера Джаспера, что тот явно расчувствовался и, чтобы скрыть это, поспешно сказал: — Через денек-другой мы дадим вам работу. А пока учитесь чему можете: все здесь, должно быть, кажется вам странным, раз вы никогда еще не были в канцелярии.
Марта поняла, что разговор окончен, и направилась к двери. Уже открывая ее, она услышала, как он сказал:
— Вы меня очень обяжете, если не станете рассказывать о том, что здесь было, миссис Басс. Ей не к чему это знать.
Марта недоверчиво посмотрела на него: ей почудился в его голосе оттенок боязни, и она чуть не рассмеялась. Но он уже уткнулся в какие-то бумаги.
Едва Марта вышла из кабинета мистера Джаспера, как столкнулась с другим мистером Коэном, возвращавшимся к себе. Он показался ей настолько же несимпатичным, насколько симпатичен был его брат. Внешне ничем не примечательный — обыкновенный, хорошо одетый еврей, в полосатом деловом костюме, бледный, подтянутый, представительный, с резкими манерами, — он держался официально, точно стремился прикрыть врожденную раздражительность чисто показным доброжелательством. Казалось, все в нем было направлено на то, чтобы создать впечатление человека, внешне прямо противоположного своему брату: если брата распирало, то он был плоский и прямой, как доска. Гладкие волосы черной шапочкой лежали на его голове, движения рук были размеренны, а на каждом мизинце красовалось по массивному кольцу с печаткой; галстук покоился в безопасности под узенькой золотой цепочкой, золотая цепочка от часов ограждала его подтянутый живот.
Марта вернулась к своему столу, как раз когда остальные девушки входили в комнату, и провела весь остаток дня, наблюдая за ними. Ей незачем было говорить (хотя миссис Басс сочла необходимым сообщить ей это), что в их конторе легко работать. Здесь не чувствовалось спешки; и, если кто-либо из девушек делал перерыв в работе, чтобы поболтать или выкурить сигарету, они не прикидывались, будто заняты, случись кому-нибудь из компаньонов выйти из кабинета. Когда мистер Макс Коэн приносил работу для своей секретарши, он вежливо просил: «Не будете ли так любезны сделать мне это, когда кончите пить чай?» И секретарша сначала допивала чай и только потом уже бралась за то, что он принес. Все это казалось Марте странным, хотя она и не знала, что бывает иначе. Возможно, что она вспоминала рассказы отца о том, как он работал в какой-то конторе в Англии, — из этой конторы он и сбежал в Африку, решив, что уж лучше стать фермером. «Я просто не в силах был выдержать. День за днем и все одно и то же, проклятая рутина. А потом, благодарение Богу, началась война, вернуться же в контору после такой встряски было все равно что отправиться на каторгу — ведь сидишь и сидишь за столом, точно мышь в норе». Поэтому вполне возможно, что Марта подсознательно боялась тоже попасть в такое место, а оказалось, что здесь довольно приятно — правда, пока она еще и пальцем не прикоснулась к машинке.
В этот ее первый рабочий день произошло два события. За столом возле двери, в которую входили клиенты, сидела молодая женщина, обязанностью которой было взимать деньги с должников. Они Приходили один за другим, белые, черные и цветные, и вносили небольшие суммы в счет своего долга. Молодая женщина держалась с ними сугубо официально и бесстрастно — должно быть, поэтому шевельнувшаяся было в Марте жалость к клиентам тотчас заглохла. Но вот сразу после полуденного перерыва в комнату вошла оборванная женщина, неся по крошечному ребенку на каждой руке; обливаясь слезами, она сказала, что не может ничего заплатить, — не разрешит ли ей кредитор пропустить этот месяц? Бесстрастная молодая женщина стала возражать, нарочито понизив голос, словно в надежде, что женщина в лохмотьях тоже заговорит тише. Но все машинистки уже прекратили работу, и Марта заметила, что они то и дело поглядывают в сторону миссис Басс. Как и следовало ожидать, сборщица долговых взносов вскоре подошла к миссис Басс и попросила:
— Не могли бы вы поговорить с мистером Коэном? Ей ведь в самом деле трудно приходится, и к тому же она ждет еще одного ребенка.
— А кто виноват, что у нее каждый год по ребенку? — сухо спросила миссис Басс.
— Но…
— Не буду я просить мистера Коэна! Он снова уступит ей, а она все врет — я видела ее вчера вечером пьяной у Макграта.
Оборванная женщина принялась рыдать еще отчаяннее.
— Позвольте я всю объясню мистеру Коэну, позвольте я ему объясню, — молила она.
Миссис Басс упорно не отрывала глаз от машинки, пальцы ее со злостью барабанили по клавишам; наконец дверь у нее за спиной распахнулась, и появился мистер Джаспер Коэн.
— Что тут такое происходит? — мягко спросил он.
— Ничего, — возмущенно ответила миссис Басс, — ровным счетом ничего.
Мистер Коэн перевел взгляд со своих притихших служащих на плачущую женщину.
— Мистер Коэн… — зарыдала та. — Мистер Коэн, у вас доброе сердце… Вы же знаете, я стараюсь изо всех сил. Замолвите за меня словечко!
— Но ты ведь обещала, — начал было мистер Коэн и, тут же прервав себя, поспешно докончил: — Ну ладно, ладно, не плачь. Я свяжусь с нашими клиентами. Запишите, миссис Басс, чтобы не забыть. — И он поскорее нырнул в свой кабинет.
Женщина вышла из конторы, вытирая глаза, — прежде чем закрыть за собой дверь, она бросила победоносный взгляд на миссис Басс, а миссис Басс драматическим жестом уронила руки с клавиш машинки, точно пианист с рояля по окончании пьесы, и воскликнула:
— Ну, что я вам говорила?
Сборщица долговых взносов, не выдержав грозного взгляда этих голубых глаз, совсем смешалась, и вид у нее стал очень виноватый.
— Но он же имеет право решать, — пробормотала она.
— Да, — трагическим тоном сказала миссис Басс. — Да. Потому всегда так и получается. Я делаю все от меня зависящее, чтобы защитить его, но… Ну да ладно, вот переедем в новую контору, там подобных штук больше не будет, уж можете мне поверить!
И она снова принялась стучать на машинке.
Второе происшествие было похоже на первое. Чарли, конторский рассыльный, с подносом в руках, обносил всех чаем; затем подошел к миссис Басс и стал ей что-то говорить, а она слушала его, не снимая с клавиш священнодействующих рук, как человек, который не намерен отрываться от работы.
— Нет, — громко сказала она, — нет, Чарли, лучше и не проси: ничего не выйдет.
И продолжала печатать.
Чарли повысил голос, чтобы перекричать шум машинки, но миссис Басс лишь быстрее застучала. Он крикнул:
— Сударыня!
Она внезапно остановилась — наступила драматическая пауза, — миссис Басс метнула на него гневный взгляд, крикнула: «Нет», — и снова застучала. Чарли глубоко вздохнул, добродушно пожал плечами и вышел из комнаты. Миссис Басс тотчас сняла руки с машинки, оглядела комнату и, задыхаясь, спросила:
— Нет, как вам нравится эта наглость?
Девушки сочувственно рассмеялись: по-видимому, им было ясно, что она разумела под «наглостью». Марта, ровно ничего не понявшая, внимательно посмотрела на Чарли, когда он вернулся в комнату, чтобы собрать пустые чашки. Это был высокий красивый юноша с темной бронзовой кожей, маленькой щеточкой усов на верхней губе и беспечным взглядом. Он насвистывал себе под нос какой-то танцевальный мотив. Миссис Басс следила за ним, не переставая работать, и наконец, выйдя из терпения, резко окликнула его:
— Чарли!
— Да, сударыня? — тотчас же отозвался он, поворачиваясь к ней.
— Мы и без твоих насвистываний знаем, что ты чемпион по танцам, — заметила миссис Басс.
Она явно не собиралась продолжать на эту тему разговор и выслушивать его оправдания, ибо, вытащив из машинки лист бумаги, тут же вставила новый, даже не взглянув в сторону Чарли.
Чарли перестал свистеть и, не спуская с нее своих черных бойких глаз, хотел проскользнуть мимо ее стула к двери мистера Коэна.
— Не беспокойся, пожалуйста, я сама возьму его чашку, — решительно сказала она, вспыхнув от гнева, и метнула на него возмущенный взгляд. А он смотрел на нее, как бы принимая вызов, и в глазах его танцевали задорные огоньки.
— Чарли! — в ярости воскликнула она. — Не смей просить денег у мистера Коэна!
— Нет, сударыня, не буду, — покорно сказал он и снова с видом человека, подчиняющегося судьбе, пожал плечами. Затем насмешливо покосился на миссис Басс и вышел; не успел он прикрыть за собой дверь, как из коридора донеслось его пронзительное насвистывание.
— Ну, видали вы что-нибудь подобное? — спросила миссис Басс, едва не лишаясь чувств от возмущения. — Ведь он намеревался пройти мимо
— А сколько он получает? — невольно вырвалось у Марты, и она тотчас поняла, что задавать такой вопрос не следовато — или это надо было сделать в другом тоне.
— Пять фунтов в месяц, — вызывающе ответила миссис Басс. — По меньшей мере на четыре фунта больше того, что он заслуживает. Слыхали вы когда-нибудь, чтобы конторский рассыльный получал столько? Даже главный повар у Макграта и тот получает семь фунтов! Мистер Коэн у нас такой мягкосердечный…
И, чуть не задохнувшись от невыразимого возмущения, она снова принялась печатать с такой злостью, точно в нее вселился сам черт.
Марта невольно подумала о том, что сама она будет получать всего двенадцать фунтов десять шиллингов, но в ее душе тотчас возникли нелепые, с точки зрения окружающих, возражения: ведь если она стоит за «полное равенство всех рас», то должна приветствовать этот маленький шажок к достижению своего идеала. А с другой стороны, сказывалось и воспитание: Марта почувствовала себя оскорбленной. Она спросила сидевшую с ней рядом молодую женщину, в чем состоят обязанности Чарли, и услышала в ответ, что он разносит письма, а иные отправляет по почте, готовит чай и выполняет поручения работающих в конторе девушек.
— Чарли — это, я вам скажу, штучка! — добродушно добавила она. — Мистер Коэн уверяет, что в городе есть два щеголя: его брат — вы, конечно, понимаете, что речь идет о Максе, — и его рассыльный. — Она посмотрела на Марту: рассмешит ее эта шутка или нет, и, когда Марта улыбнулась, продолжала: — Мне нравится Чарли. Он куда лучше многих черномазых, а это уже кое-что, не правда ли?
Марта рассеянно пробормотала, что, мол, да, конечно, а сама тем временем вела спор с предрассудками, заложенными в нее воспитанием. Ей никогда еще не приходилось слышать, чтобы туземцу платили больше двадцати шиллингов в месяц. Старший бой у ее отца получал двадцать шиллингов, прослужив десять лет. С одной стороны, она в душе была благодарна мистеру Коэну за его щедрость — как по отношению к ней самой, так и к Чарли, а с другой — старалась побороть в себе какой-то новый, неведомый для нее страх, ибо теперь она не могла без страха думать о том, что расстояние между нею и Чарли определяется в семь фунтов десять шиллингов звонкой монетой.
В половине пятого произошло событие, которое, впрочем, едва ли можно было назвать так, поскольку, как поняла Марта, это происходило каждый день. Девушки уже закрывали чехлами свои машинки, когда дверь распахнулась и в комнату вошла высокая красивая женщина; она кивнула миссис Басс и остановилась подле нее. Миссис Басс взялась за телефонную трубку.
— Явилась наша красавица, — пробормотала соседка-блондинка, обращаясь к Марте. — Я бы не отказалась иметь такой костюм, а вы? Эти евреи никогда ни в чем не отказывают своим женам.
Ну конечно, разве можно было не назвать жену мистера Коэна красавицей? Но Марту сейчас волновало не это, а то, что не одна она будет ждать появления мистера Коэна из кабинета. Ей и в голову не приходило, что у него может быть жена, миссис Коэн. Впрочем, чувства ее очень быстро пришли в равновесие: этот случай еще раз доказывал, как несправедлив мир. «Ведь эта миссис Коэн, — решила Марта, — ни чуточки не красива, тогда как мистер Коэн — прекрасен душой и внутренним содержанием». Правда, в плане общепринятых норм его жену вполне можно было назвать высокой, тонкой и элегантной, но Марте было угодно назвать ее костлявой, рыжей и расфуфыренной. На ней был костюм по фигуре из белого крепа, белая шапочка с ниспадающими черными перьями и множество драгоценностей. Драгоценности были настоящие, но слишком яркие. Когда мистер Коэн вышел на звонок миссис Басс, Марта пожалела его, но, поняв, что все женщины вокруг испытывают к нему ту же жалость, она решила сначала разобраться в своих чувствах.
— Вот бедняга, — спокойно сказала миссис Басс, лавируя между столами и вихляя узкими бедрами, чтобы не задеть за острые углы. — Вот бедняга, — повторила она, натягивая черные замшевые перчатки. — А впрочем, это не мое дело.
И она вышла, держась на почтительном расстоянии от своего хозяина и его супруги и с завистью наблюдая за ними.
2
Когда Марта вернулась домой, она обнаружила, что приехали отец и мать, и очень рассердилась. Она ожидала увидеть их не раньше чем через неделю, и сейчас ей показалось чудовищной несправедливостью то, что ее на протяжении многих лет терзали какими-то необыкновенными приготовлениями к поездке за семьдесят миль, а вот для такой поездки, оказывается, не потребовалось никаких приготовлений. Мистер и миссис Квест приехали в город, как говорится, «на один вечер». Мистер Квест завел с хозяйкой, миссис Ганн, беседу о войне, как только миссис Квест дата ему возможность заговорить, — до этого она усиленно доказывала миссис Ганн, и та вполне с ней соглашалась, что девушки нынче пошли упрямые и непослушные. Марта слышала весь этот разговор, доносившийся с задней веранды через окно в потолке ее комнаты, но упрямо решила не выходить к родителям. Она сидела на постели и ждала предстоящего сражения.
Поделиться книгой: