Марта Квест

— Я сама заплатила за материю, — угрюмо буркнула Марта.

— То есть как это сама?

— У меня остались деньги от прошлого Рождества, да еще те десять шиллингов, которые мне дал мистер Макферлайн.

Помолчав немного, миссис Квест решила продолжать в том же духе:

— Но ведь эти деньги были тебе даны не для того, чтоб их транжирить. И во всяком случае…

— Что «во всяком случае»? — холодно спросила Марта.

Миссис Квест опять помолчала и наконец не вполне уверенным тоном, ибо слишком уж чудовищно было то, что она собиралась сказать, заявила:

— Пока тебе не стукнет двадцать один год, ты не можешь иметь собственные деньги… Если бы мы пожаловались на тебя в суд, то судья… м-м… я хочу сказать… — Марта побелела и, казалось, лишилась дара речи; это молчание и горькое осуждение, читавшееся в ее глазах, заставили миссис Квест поспешно выйти из комнаты, добавив уныло: — Ну, словом, я должна переговорить с твоим отцом.

Марта была без сил — так изнурили ее бушевавшие в ней чувства, и только мысль, что сегодня уже пятница и день клонится к вечеру, а платье должно быть готово к завтрашнему дню, заставила девушку приняться за шитье.

Во время ужина миссис Квест была весела и все время шутила, желая сгладить неприятное впечатление от предшествующего разговора, но Марта, делая вид, что не замечает попыток матери к примирению, твердила про себя, что этого разговора по поводу денег она никогда, никогда не забудет — он принадлежал к числу тех случаев, которые навсегда останутся у нее в памяти. Мистер Квест спокойно ужинал, благодаря небо за необычную кротость женской половины своего семейства и убеждая себя, что это свидетельствует о мире и согласии.

Сразу после ужина Марта направилась к себе, и родители вскоре услышали стрекот швейной машинки. Около полуночи миссис Квест, сгорая от любопытства, робко вошла в комнату дочери.

— Изволь ложиться спать, Мэтти. Слышишь? — сказала она.

Марта не отвечала. Она сидела на постели, окруженная волнами белой материи. Она даже не подняла головы. Миссис Квест задернула занавески, преграждая доступ лунному сиянию, заливавшему комнату, придавая мягкому тусклому свету лампы какой-то холодный зеленоватый оттенок, и сказала:

— Ты испортишь себе глаза.

— А я считала, что мои глаза давно уже испорчены, — холодно заметила Марта, и миссис Квест почему-то не нашла что ответить на эти слова, прозвучавшие как обвинение.

Она вышла из комнаты, вяло повторив:

— Изволь немедленно ложиться спать, слышишь, что я говорю?

Машинка стрекотала почти до самого утра, создавая необычный фон для треска кузнечиков и криков совы. Миссис Квест разбудила мужа и нажаловалась ему, что Марта ее не слушается, но он только сказал: «Ну, если ей хочется быть дурой, пусть дурит», — и повернулся в постели, заскрипев старыми пружинами. Марта слышала оба этих голоса, как того и желали родители, и, хотя уже собралась было ложиться, потому что небо посерело в проеме окна и она в самом деле очень устала, теперь решила поработать еще полчаса.

Она проснулась поздно: ей снилось, что она стоит в своем белом платье посреди большой залы — с потолка спускаются сверкающие люстры, стены задрапированы плотной пунцовой материей; Марта направилась к группе людей в длинных развевающихся одеждах, словно паривших над полом и похожих на живые статуи, и вдруг заметила у себя на юбке грязь: оказалось, что все платье у нее выпачкано. Она растерянно повернулась и хотела бежать, но в эту минуту Марни и ее брат подошли к ней и, сгибаясь от хохота и прикрывая рот рукой, жестами показали ей, что она должна поскорее уйти, пока остальные — прекрасные сказочные существа в конце длинной залы — не заметили ее.

Марта села в постели и увидела, что комната озарена не солнечным светом, а каким-то мрачным отблеском, падавшим от облаков, похожих на стальные горы. Был уже почти полдень, и, если она хочет закончить платье вовремя, ей надо торопиться. Но мысль о нем уже не доставляла ей удовольствия — радость исчезла, пока Марта спала. Она устало подумала, что наденет не его, а самое обычное платье, и лишь после того, как миссис Квест, просунув голову в дверь, сказала, что завтрак готов и Марта должна немедленно идти к столу, она заявила, что есть не будет: ей надо кончать платье.

Работа вернула ей утраченное настроение. И когда пошел дождь, ликованию Марты не было предела — это был первый дождь в сезоне; она сидела на кровати, продергивая иголку сквозь жесткую материю, а на крыше, у нее над головой, впитывая в себя воду, шуршал старый тростник, точно после стольких лет вспоминая, как сгибался и разгибался под дождем, стоя на корню. Вскоре тростник намок, и вода стала падать с крыши, скатываясь блестящими каплями на фоне плотной серой пелены дождя — такого сильного, что деревья в двадцати шагах казались бледными зелеными призраками.

В комнате было темно, и Марта зажгла свечу, образовавшую тусклое желтое пятно в окружающей тьме; но вскоре на улице посветлело, и, подойдя к окну, Марта увидела серую спину уже удаляющейся бури. Деревья наполовину выступили из стлавшегося по земле тумана — они стояли чистенькие, пышные, зеленые, и влага капала с каждого листка. Небо над самой головой уже голубело, сияло солнце, а совсем рядом еще чернела тяжелая туча. Марта задула свечу и сделала последние несколько стежков. Было всего четыре часа — как долго еще ждать, пока за ней приедут, она просто не вытерпит. Но вот наконец настало время ужина, и она вышла к столу в халате; миссис Квест ничего не сказала: на лице дочери было такое мечтательное, восторженное выражение, что где уж тут упрекать ее.

Без пяти минут восемь Марта вышла из своей комнаты в новом белом, шуршащем платье, держа в каждой руке по свече. Сказать, что она была спокойна, было бы неверно. Нет, она торжествовала победу над матерью, всем своим видом как бы говоря: «Теперь ты уже ничего не можешь поделать!» Даже не взглянув на миссис Квест, она твердым шагом прошла мимо, и только чувствовалось, как напряжены ее обнаженные смуглые плечи. Держась все так же скованно и неестественно, она подошла к отцу и остановилась, вопросительно глядя на него. Мистер Квест читал книгу, изданную неким обществом, которое утверждало, что Господь Бог самолично предназначил английскую нацию править миром от его имени, — эта теория вполне подтверждала представления мистера Квеста о справедливости; поэтому, когда тень дочери упала на книгу, которую он держал, мистер Квест не сразу поднял глаза, а сначала недовольно сдвинул брови. Наконец он все-таки оторвался от чтения и, избегая взгляда дочери, с надеждой смотревшей на него и как бы требовавшей ответа, в изумлении, молча уставился на ее оголенные плечи.

— Ну? — задыхаясь, спросила она наконец.

— Очень мило, — сухо сказал он.

— Я хорошо выгляжу, папа? — снова спросила она.

Он почему-то раздраженно повел плечами, то ли сердясь, что на него хотят оказать давление, то ли не вполне доверяя самому себе.

— Очень мило, — с расстановкой повторил он. И вдруг исступленно закричал: — Чересчур даже мило, черт тебя побери, пошла вон!

Марта все еще ждала чего-то. По обыкновению, два чувства боролись в ней: торжество — поскольку раздражение отца явно указывало на то, что она в самом деле «выглядит чересчур даже мило», и страх — поскольку теперь она была предоставлена на растерзание матери. И миссис Квест тотчас подошла к ней и начала:

— Вот что, Мэтти. Твой отец отлично разбирается в том, что можно и чего нельзя. Ты, право же, не можешь идти в этом платье, и…

Послышался звук подъезжающего автомобиля, и Марта сказала:

— Ну, я пошла.

Бросив на своих родителей последний взгляд, в котором были и обида и мольба, она направилась к двери, старательно подбирая юбку. Ей хотелось плакать, но она с возмущением поборола в себе эту слабость. Ведь в эту минуту, когда она стояла перед ними, она стояла не просто как Марта Квест, а словно некое видение, над которым не властно время, — Марта чувствовала, что и мать и отец навсегда сохранят в памяти (подобно тому, как мать лелеет в душе образ самой себя в подвенечном платье и вуали) образ девушки в белом платье, ожидающей их одобрения, — в эту минуту они должны были бы простить ей все, поцеловать ее, сказать несколько слов одобрения и отпустить. Однако ничего этого Марта не могла бы ни выразить словами, ни хотя бы отчетливо осознать. Она понимала лишь, что должна добиться свободы — тогда она будет уже не прежней Мартой, а существом, плывущим в извечном потоке жизни и выполняющим старую как мир роль, а для этого она должна расстаться со своими родителями, ибо они погубят ее жизнь; итак, она вышла из дому и, чувствуя, как грязь расступается под ее легкими туфельками, направилась по дорожке навстречу человеку, который поджидал ее, выделяясь темным силуэтом на фоне звездного, словно омытого дождем неба, служившего как бы сверкающим фоном для ее праздничного настроения.

Хотя Марта знала Билли ван Ренсберга с детских лет и всего каких-нибудь полчаса назад испытывала к нему с трудом подавляемое раздражение, точно он назойливое препятствие, мимо которого ей поневоле придется пройти, внезапно она поняла, что волнуется до потери сознания. Дело в том, что она внушила себе, будто этот человек, лицо которого она отлично видела при ярком свете звезд, вовсе не Билли, а какой-то родственник ван Ренсбергов — он ведь так похож на них.

Придя немного в себя, Марта обнаружила, что сидит на заднем сиденье машины у него на коленях; кроме нее в машине еще пять человек, и так тесно, что не поймешь, кто где сидит и чьи это руки и ноги. С переднего сиденья до нее долетел приглушенный голос Марни:

— Мэтти, познакомься… Ах, Джорджи, да подожди ты, мне же надо всех перезнакомить, да подожди же, говорю… Ну, знаешь что, Мэтти, тебе придется самой выяснять, кого как зовут. — Она умолкла и захихикала.

Пока машина, разбрызгивая грязь, скользила по дороге, а потом, переваливаясь и скрипя тормозами, пробиралась по маисовым полям, Марта полулежала, не шевелясь, на коленях у чужого мужчины, от всей души желая, чтоб ее сердце, на которое он очень скоро положил руку, перестало биться. Он крепко держал ее в объятиях, согревая теплом той чудесной интимности, какая обычно наступает после долгих дней ожидания. Тем временем их спутники запели: «Эх, лошадка, держи хвост по ветру, держи хвост по ветру, держи хвост по ветру». Марту задело, что ее спутник тотчас подхватил припев, точно эта близость, которая казалась ей таким блаженством, была для него самым обычным делом. Марта тоже запела — по-видимому, так надо — и вдруг услышала, что ее дрожащий голос фальшивит.

— Мэтти шокирована! — тотчас с удовольствием воскликнула Марни.

— Ничего подобного, Мэтти отлично себя чувствует, — сказал незнакомец, крепче прижимая ее к себе, и рассмеялся. Но смех был не совсем уверенный, и обнимал он ее осторожно, сжимая не больше и не меньше, чем полагается; и Марта постепенно поняла, что, хотя такая близость между молодыми людьми могла бы шокировать мать Марни или, во всяком случае, ее мать, все здесь подчинялись определенным, раз навсегда установленным правилам, одним из которых, в частности, было то, что девушки должны непременно визжать и возмущаться. Но она была в таком приподнятом настроении, когда пение и визг кажутся пошлыми, — она могла лишь молчать, чувствуя у своей щеки щеку незнакомца и глядя на то, как проносятся мимо мягкие очертания освещенных луною деревьев. Остальные же продолжали петь, время от времени окликая друг друга: «Джорджи, что ты там делаешь с Марни?» или: «Мэгги, не позволяй Дэрку так наваливаться!»; когда наконец внимание общества обратилось на Марту и ее партнера, она вдруг услышала, как он ответил за нее:

— О, Мэтти отлично себя чувствует, оставьте ее в покое.

Она не могла вымолвить ни слова: ей казалось, что машина уносит ее от всего реального к каким-то неведомым переживаниям, и, когда огни ее дома исчезли за деревьями, она стала всматриваться в ночь, ища во тьме огни дома ван Ренсбергов, словно это был маяк на чужой земле.

Теперь под низким тентом машины царил настоящий бедлам — все пели, кричали, а этим двум казалось, что их окружает тишина, и молодой человек шептал на ухо Марте: «Почему вы не взглянули на меня тогда, почему?» И с каждым «почему» он все нежнее и крепче прижимал ее к себе, словно молчаливо объяснялся с нею при помощи этого изобретенного им кода, — ласки его стали более смелыми, дыхание участилось. Но Марте его вопрос был приятен, она ждала, что он спросит ее об этом, — разве ее не влекло к нему, так же как его — к ней? Яркий луч света скользнул внутрь машины, молодой человек поспешно выпустил ее из объятий, и все чинно сели. Перед ними был дом ван Ренсбергов, казавшийся сказочным видением благодаря цепочке разноцветных огней, протянутой вдоль веранды, и деревьям, озаренным луной. Молодежь вылезла из машины, и девять пар глаз обследовали Марту с головы до ног. Оказалось, что она — единственная девушка в вечернем платье. Марни, с трудом выговаривая слова от изумления, быстро залопотала:

— До чего же ты здорово выглядишь, Мэтти! Можно будет снять фасон?

Она взяла Марту под руку и, забыв про молодого человека, с которым ехала в машине, направилась с ней к дому. А Марта невольно оглянулась: как он принял то, что казалось ей изменой, — сама она была взволнована, и у нее кружилась голова. Но Джордж уже обвил рукой талию другой девушки и пошел вместе с ней к веранде. Тогда Марта поискала глазами своего партнера: она считала, что уж он-то, конечно, должен подойти и забрать ее у Марни, но молодой человек в узком, неудобном костюме из толстой материи, которую она так хорошо знала теперь на ощупь, такой до странности знакомый и в то же время чужой, стоял спиной к ней, склонившись над открытым двигателем машины, и что-то отвертывал там гаечным ключом.

Итак, Марта поднялась вместе с Марни на широкую веранду, откуда все было убрано, чтобы освободить место для танцев. Там собралось уже человек двенадцать гостей. Марта не раз встречала их на станции и знала всех в лицо; она улыбнулась, как бы говоря, что они не стали друзьями по чистой случайности.

Марни провела ее через веранду в комнату, где сидел мистер ван Ренсберг без пиджака и читал газету при свете керосиновой лампы. Он кивнул, потом поднял голову и удивленно уставился на Марту. Марта смутилась: ее платье было слишком вычурным для такой вечеринки, и только восторженные возгласы и восхищение Марни удерживали ее от того, чтобы совсем не пасть духом.

Марни подошла к зеркалу и принялась размазывать губную помаду по пухлым улыбающимся губам, а Марта стояла рядом и ждала: ей не хотелось видеть себя в зеркале. Но когда они возвращались на веранду, она заметила свое отражение в оконном стекле и не узнала эту стройную, мечтательную девушку, повернувшую к своему изображению задумчивое лицо, обрамленное волною распущенных светлых волос. Марта настолько была не похожа сама на себя, что даже обернулась и посмотрела, не стоит ли позади нее еще какая-нибудь девушка в белом платье, но вместо девушки увидела своего спутника, прислонившегося к двери на веранду.

— Вы в полном порядке, — с каким-то нетерпением сказал он, точно долго ждал ее.

И тотчас же с подоконника раздались звуки старенького патефона, и все свободное пространство заполнили пары. Марта, приостановившаяся было, чтобы сначала посмотреть на все это и собраться с мыслями, была поражена грубым несоответствием между тем, как она себе представляла этот вечер, и тем, что увидела: разные люди могут, конечно, по-разному относиться к танцам, но уж, во всяком случае, не так! Мужчины и женщины, тесно прижавшись друг к другу, раскачивались и извивались под низкой крышей веранды, как бы выдвинутой в безбрежную ночь; покорно следуя стремительному ритму, они кружились то на одной ноге, то на другой, точно их туловища и ноги были подвластны не велениям мозга, а лишь тоненькому писку, исходившему из аккуратной черной коробки. Общество было очень смешанное — во всяком случае, таким оно показалось бы человеку постороннему, хотя Марта и чувствовала, что партнеров подбирали, следуя какому-то вполне определенному принципу. Единственное, чего здесь недоставало, — это веселья. Женатые пары, оживленно беседуя, расхаживали по веранде; люди с ярко выраженным семейным сходством держались вместе, точно само это сходство связывало их; единственными, кого, казалось, не связывали никакие незримые путы, были несколько девочек от девяти-десяти до пятнадцати лет, которые танцевали друг с другом, стараясь не нарушать ансамбля и с терпеливой завистью наблюдая за взрослыми, точно они олицетворяли собой все, что в их представлении связывалось с ожидающей их в будущем чудесной свободной жизнью. Женщины были в обычных платьях, молодые люди — в строгих костюмах, необычайно уродовавших их, или в удобной, привычной одежде цвета хаки, в которой они работали на ферме и которая делала их похожими на живописных крестьян. Марта снова почувствовала себя не в своей тарелке; самолюбие ее страдало — и все из-за платья, хотя никто не осуждал ее, — все лишь разглядывали с любопытством. Она невольно посмотрела на своего партнера, чувствуя, что его одобрение поддержит ее. И впервые за этот вечер увидела его таким, каким он был на самом деле, а не каким казался ей, когда она рисовала себе партнера по своему «первому танцу». Это был нескладный, еще не вполне сформировавшийся юноша со светлыми волосами, старательно расчесанными и прилизанными, чтобы они не падали на низкий лоб; плечи и руки у него были мускулистые, даже слишком мускулистые для такого юнца — мышцы горой выпирали под аккуратным костюмом, какой носят клерки. Восторженно и робко поглядывая на Марту, он то отбрасывал ее от себя, то снова привлекал к себе, при этом руки его работали так, точно он качал насос; на поворотах он приостанавливался и увлекал свою партнершу уже в другом направлении. Марта вдруг словно прозрела.

— Я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут, — пробормотала она.

Рот его сначала растянулся в вежливой улыбке, точно если бы Марта сказала что-то очень смешное; потом он стал как вкопанный, опустил руки и уставился на нее, а его честное открытое лицо так и вспыхнуло.

— Как меня зовут? — переспросил он. И, чтобы спасти положение, добавил: — У вас своеобразное чувство юмора. — Он снова обнял ее, и ноги его опять стали выделывать па. Оба со смущенным видом продолжали кружиться по веранде.

— Но ведь я так давно вас не видела, — оправдываясь, сказала Марта, однако, говоря это, она уже понимала, что именно он сидел тогда рядом со своим отцом, когда она подходила к их машине на станции; просто непостижимо, как она не узнала Билли в этом молодом человеке.

— Да, конечно, конечно, — сдавленным голосом пробормотал он и вдруг запел на языке африкандеров, как бы желая этим подчеркнуть, что между ними «нет ничего общего». К нему присоединились другие — это была народная песня; визжание джаза смолкло, поставили новую пластинку. Все, кто был на веранде, быстро встали в две длинные шеренги друг против друга и принялись хлопать в ладоши. Марта, никогда не видевшая старинных танцев и не умевшая их танцевать, покачала головой и отошла в сторонку. И как только народный танец начался, ключом забило веселье, которого здесь так недоставало. Все оживились, все улыбались и пели; в течение нескольких минут, пока звучала музыка, все, кто был на веранде, забыв о застенчивости, как бы слились воедино, в одну большую группу; лица у всех просветлели, исчезла озабоченность, мужчины и женщины, сталкиваясь и раскланиваясь друг с другом в фигурах танца, открыто и прямо смотрели партнеру в глаза — человек в отдельности перестал существовать и как бы перестал нести ответственность только за себя одного. Однако музыка вскоре умолкла, и вместо нее зазвучала другая, более современная, с жалобными подвываниями. И Марта убежала, чтобы собраться с мыслями, в кухню, где миссис ван Ренсберг готовила ужин. Марни бросилась за подругой, увлекла ее в уголок и сказала:

— Все в порядке. Я объяснила ему, что у тебя и в мыслях не было его обидеть и ты вовсе не задираешь нос, а просто это у тебя от застенчивости.

Марте было неприятно, что поведение ее подвергалось критике, но Марни уже толкнула ее в объятия Билли и ободряюще похлопала обоих по плечу:

— Вот и хорошо, вот и правильно, не обижайся, дружок, еще вся ночь впереди.

Танцуя, Билли держал Марту на расстоянии вытянутой руки и время от времени поглядывал на нее огорченными и в то же время умоляющими глазами, а она весело болтала, чувствуя, однако, что в тоне ее звучит фальшь. Все внутри у нее застыло, и она нервничала.

С горечью думала она о том, что лучше было бы не приезжать сюда, а впрочем, она вполне могла бы подладиться к этой компании и слиться с дружелюбно настроенной, шумной толпой, если бы только рассосался крошечный тугой узелок скептического отношения к окружающим, засевший где-то у нее внутри. Она решила быть любезной с Билли, и он был почти благодарен ей за это — во всяком случае, считал, что это лучше, чем ничего. В течение медленно тянувшегося вечера они несколько раз наведывались в буфет, где стояли ряды бутылок с кейптаунским бренди и медовым пивом, и Марта очутилась во власти новой хмельной иллюзии: она внушила себе, что Билли и есть тот, с кем она так упорно ждала встречи последние несколько дней, и что именно для него она сшила белое платье.

К полуночи весь дом звенел от пения и смеха — шум стоял такой, что тоненького чириканья патефона почти не было слышно. У всех был вид мучеников — в комнатах стояла невыносимая духота, и парочки то и дело выбегали на ступеньки веранды, но здесь со смехом нерешительно останавливались: дорожки вокруг дома превратились в густую бурую грязь, и луна отражалась в оставшихся после ливня лужах. Иные пытались спуститься вниз под поощрительные крики остальных, но тут же отступали и возвращались обратно, а потом подыскивали себе укромный уголок в одной из жилых комнат или на кухне, где вот уже несколько часов неутомимо хлопотала миссис ван Ренсберг, нарезая хлеб для бутербродов и украшая кремом и фруктами торты и кексы. Здесь Марта увидела Марни: та сидела на коленях у какого-то незнакомого юноши, и оба преспокойно болтали с миссис ван Ренсберг; вот если бы ее мать была бы такой же великодушной и терпимой, с завистью подумала Марта. Однако, глядя на Марни, Марта понимала, что не смогла бы так вести себя; не то чтобы поведение Марни казалось ей неприличным — нет, оно ужасало ее: как можно с такой легкостью перепархивать от одного молодого человека к другому? Она заметила, что не только ее длинное платье, а и то обстоятельство, что она танцует лишь с Билли, отделяет ее от остальных. И тем не менее она не могла бы флиртовать с кем-то еще: ей пришлось бы тогда вести себя вопреки убеждению, что Билли или, вернее, тот, чьим прообразом он являлся, имеет на нее сегодня все права; а алкоголь лишь укреплял власть над нею той силы, которая впервые овладела Мартой четыре дня назад, в тот момент, когда она согласилась приехать на вечеринку. Она больше не принадлежала себе, она всецело подчинялась тому, что олицетворял собой Билли; окружающим же казалось, что она не в силах оторваться от него, а он не хочет ее отпускать. Вид этой пары, поглощенной друг другом и двигавшейся как во сне, положительно раздражал присутствующих; в какую бы комнату эти двое ни заходили, разговоры сразу прекращались и наступало смущенное молчание; только мистер ван Ренсберг наконец разрушил чары, и, когда Марта проходила мимо него, повиснув на руке Билли, он ткнул в нее концом своей трубки и сказал:

— Послушай-ка, Мэгги, поди сюда на минутку.

Она остановилась перед ним, растерянно мигая и с трудом приходя в себя. С ее лица исчезло мягкое выражение — она глядела на него в упор настороженным взглядом.

Мистер ван Ренсберг был крепко сбитый, сильный коротыш лет под шестьдесят, однако на его круглой коротко остриженной голове не было ни одного седого волоса, а обветренное лицо поражало отсутствием морщин. Несмотря на удушающую жару, его бычья шея была обмотана темно-красным шарфом, и своими черными колючими глазками он так же настороженно смотрел на Марту, как и она на него.

— Значит, твой отец все-таки разрешает тебе бывать у нас? — спросил он.

Марта покраснела и даже улыбнулась: неужели кто-то может подумать так об ее отце. Помолчав, она с намеренным кокетством и в то же время почтительно заметила:

— Но ведь вы сами еще не так давно бывали у нас.

И, спохватившись, поспешно посмотрела вокруг: несколько человек прислушивались к их разговору, и она побоялась, что мистеру ван Ренсбергу может быть неприятно это напоминание о его многолетней дружбе с Квестами.

Но он не стал продолжать разговор на эту тему. С несколько преднамеренной грубоватостью он снова ткнул в нее кончиком своей трубки и спросил, согласна ли она с тем, что англичане вели себя как звери в Англо-бурскую войну.

Она невольно рассмеялась: таким неожиданным показался ей этот вопрос.

— Для нас это не шутки, — резко заметил он.

— И для меня тоже, — сказала Марта. И робко добавила: — Но ведь это было очень давно, правда?

— Ничего подобного! — выкрикнул он. Потом, уже спокойнее, упрямо продолжал: — Ничего с тех пор не изменилось. Англичане по-прежнему задирают нос. Они грубияны и гордецы.

— Пожалуй, вы правы, — отозвалась Марта, знавшая немало случаев, подтверждавших его слова. И тут же, не выдержав, задала вполне естественный, но все же роковой вопрос: — Если вы нас так не любите, зачем же вы приехали в английскую колонию?

Стоявшие вокруг гости зароптали. Народу в комнате стало как будто больше, и входили все новые люди; насколько положение этого человека в семье отличается от положения ее отца, подумала Марта: все молчат, когда он говорит, предоставляя ему выступать от их имени, — он является для этих людей как бы патриархом, это властный и строгий отец, глава семьи; и в Марте шевельнулся страх: она поняла, что с ней говорят сейчас не как с частным лицом, а как с представительницей определенной общественной группы. А для такой роли она не годилась.

Мистер ван Ренсберг драматическим жестом опустил трубку, словно этим все было сказано, и, кивком приглашая окружающих согласиться с ним, проговорил с расстановкой:

— Так, так…

— Впрочем, я не вижу оснований, почему бы вам здесь не поселиться. Я лично могу только приветствовать ваше присутствие, — поспешно продолжала Марта, не устояв против искушения прибегнуть в целях самозащиты к легкой иронии, хоть и знала, что этим обидит его.

Наступило молчание — казалось, мистер ван Ренсберг ждет, что она скажет еще. Но, так и не дождавшись, заметил:

— У нас должны быть одинаковые права. Оба языка должны существовать на равных правах.

Марта с грустью вспомнила другой разговор, который был у нее на эту же тему с Джоссом. Она улыбнулась и твердо заявила — для чего, учитывая состав слушателей, ей потребовалось немало мужества, — что, по ее глубокому убеждению, все люди должны обладать равными правами, независимо от того, к какой расе они принадлежат, и…

Билли дернул ее сзади за платье и настойчиво позвал:

— Послушай, Мэтти, пойдем танцевать.

У мистера ван Ренсберга мелькнуло было невероятное предположение о ее политических взглядах, но он тотчас отбросил его и лишь смущенно пробормотал:

— Ну, тогда все в порядке, все в порядке…

Впоследствии он, конечно, назовет Марту лицемеркой — такой же, как все эти англичане.

А тем временем на веранде Билли, сам того не сознавая, сказал ей это в лицо.

— Почему ты не научишься говорить по-нашему? — спросил он, словно это было вполне естественным вопросом после того, что он от нее услышал.

Но Марта нашла, что это — сужение проблемы, уход от решения принципиальных вопросов, и весело ответила:

— Ну, если уж речь идет о том, чтобы воздать должное большим группам, то придется изучить, по крайней мере, еще с десяток туземных языков.

Она почувствовала, как напряглась его рука, обвивавшая ее талию. Так, значит, она ставит язык африкандеров на один уровень с языками этих презренных кафров! В нем вспыхнула ненависть, но всего лишь на миг — он издал смущенный смешок и склонил голову к голове Марты, заставляя себя забыть о ее своеобразных взглядах и от всей души желая возродить иллюзию духовного сродства с ней. Было поздно, кое-кто уже уехал, и Марта танцевала напряженно, нехотя — она хмурилась, вспоминая то, что произошло. Билли почувствовал, что танцев уже недостаточно, чтобы возродить исчезнувшее очарование, или, вернее, — что уже нет времени ждать, когда чары снова завладеют ими. И он увлек ее на ступеньки веранды. Луна стояла вровень с макушками деревьев, грязь на поляне поблескивала в лунном свете.

— Спустимся на минутку, — сказал он.

— Но там так грязно, — запротестовала она.

— Ничего, — торопливо успокоил он ее и потянул вниз.

Снова вода зачмокала под ее туфлями. Марта осторожно шагала по колдобинам, выбирая места, где грязь уже успела затвердеть, и крепко опираясь на руку Билли, который вел ее за дом, чтобы их не было видно. Одной рукой Марта придерживала юбку, чтобы не выпачкать ее в грязи, но он вдруг схватил ее за плечи, так что она вынуждена была опустить руки, и поцеловал. Он жадно впился в ее губы — голова ее запрокинулась. Марту возмутило жадное упорство этого властного рта, но откуда-то извне — всегда это приходило извне — возникло другое чувство, настойчиво требовавшее, чтобы он взял ее на руки и унес, точно добычу… только куда? В красную грязь, под кусты? Ее оскорбила эта слишком конкретная мысль, и она покорно отдалась его поцелуям; неловкая, неумелая рука скользнула по ее бедру — Марта рванулась из его объятий.

— Прекрати это! — сказала она таким холодным тоном, что ей самой стало неприятно.

— Извини, — сказал он и с таким униженным видом разжал объятия, что Марта почувствовала к нему отвращение.

И она пошла вперед, даже не посмотрев, следует ли он за ней; крайне смущенная, поднялась она по ступенькам веранды — несколько еще оставшихся пар следили за ними с многозначительными улыбками, но без всякого поддразнивания, сопровождавшего возвращение тех, кто отправлялся в такие же путешествия до них. Марта заметила, что все поглядывают на ее юбку, и, опустив глаза, увидела, что подол платья тяжело волочится по полу и весь в грязи.

— Боже, Мэтти, — подбежала к ней Марни, — твое чудесное платье!.. Ты испортила его… — Поахав еще немного, она схватила Марту за руку и потащила куда-то в дом, бросив на ходу: — Пойдем, застирай его, пока грязь не высохла.

Марта пошла, даже не взглянув на злосчастного Билли, благодаря в душе свою подругу за то, что та избавила ее от необходимости быть с ним наедине.

— Ты лучше сними платье, — сказала Марни. — Ты ведь остаешься у нас ночевать, так что все равно придется снимать его.