Снежная почта

Далекая картинаИз дедовских времен:Княжна ЕкатеринаИ колокольный звон.Из церкви полутемнойДомой спешит легкоКняжна в одежде скромной,А рядом с ней Нико.О юноша невзрачный,Хромой канцелярист!Зачем с улыбкой мрачнойПером ты чертишь лист?Зачем стихи слагаешьИ даришь ей тетрадь?Неужто ты не знаешь,Что счастью не бывать?Не станет ждать поэтаСпокойная княжна.Княжне тетрадка этаПочти что не нужна.Княжна как бы в туманеПредчувствует в душе,Что с князем ДадианиОбручена уже.Обречена пылитьсяТетрадка до поры.Ленивая столица,Уснувшие дворы…Воистину далёкоДо будущих времен.И на горе высокойБелеет Пантеон.1970

Мерани

(Из Николоза Бараташвили)

Мчит меня без путей Мерани.Ворон криком мне сердце ранит.Выше гор, Мерани, взлетай!Мои думы ветрам отдай.Разрезай седую волну,По ущельям неси меня,Сократи минуту однуМоего тревожного дня.Не страшны нам холод и зной,И великая сушь в пути.Мчи, Мерани! Хозяин твойВсе невзгоды готов снести.Буду я отчизну искать,Потеряю верных друзей,Не увижу отца и мать,Не услышу любви моей.Приютит меня чуждый край,Я иную встречу зарю.Ты, звезда моя, мне сияй!Тайны сердца тебе дарю.Я любовь доверяю морюИ порыву Мерани в горе.Выше гор, Мерани, взлетай!Мои думы ветрам отдай.Вдалеке от родных могилПосле смерти буду зарыт.Мне на грудь склоняясь без силНе заплачет любовь навзрыд.Черный ворон лишь прокричитСреди темных высоких трав,Буря дикая закружит,Мне песком могилу убрав.Не слезами – ночной росойБудет этот оплакан миг.Не рыдания над собойЯ услышу, а волчий крик.Так лети, мой Мерани, вдаль,Выноси за предел судьбы!Несгибаем всадник, как сталь,И достоин вечной борьбы.Пусть умру я один, без крова,Буду биться с судьбой сурово.Выше гор, Мерани, взлетай!Мои думы ветрам отдай.Не напрасно быстрее стрелМчались помыслы седока.Где Мерани, как вихрь, летел,След останется на века.Мой собрат, отправляясь в путь,Избежит на тропе невзгод.Может статься, когда-нибудьПо моим следам он пройдет.Мчит меня без путей Мерани.Ворон криком мне сердце ранит.Выше гор, Мерани, взлетай!Мои думы ветрам отдай.1968Перевод с грузинского

Баллада о капитане Роберте Скотте

«В память капитана Р. Ф. Скотта, офицера флота, доктора Э. А. Уилсона, капитана Л. Э. Дж. Отса, лейтенанта Г. Р. Боуэрса, квартирмейстера Э. Эванса, погибших при возвращении с полюса в марте 1912 г.

„Бороться и искать,

Найти и не сдаваться!“»

(Надпись на кресте, установленномна месте гибели Скотта и его товарищей.)Тему пробуя, легкую с виду,Собираясь, как в дальний отъезд,Ясно вижу в снегах АнтарктидыДеревянный обструганный крест.Перекладина грубой работы,И на ней – имена пятерыхАнгличан экспедиции Скотта,А внизу теннисоновский стих.Вам, мужчины особого складаИз породы железных парней,Посвящается эта балладаЛедяных антарктических дней.Разве в полюсе чертовом дело?Кто там первым пришел – все равно!Вы другого коснулись пределаИ другое вам право дано.Я хочу сквозь пространство и времяОбратиться к тебе, Роберт Скотт,В час, когда говорил ты со всеми,Кто на свете огромном живет.О родных и о близких печалясь,Ты писал на полях дневникаИ Земля над тобою качалась,Как резиновый шарик, легка.Неужели к бессмертью стремилсяИли славы за гробом искал,Когда рядом твой верный Уилсон,Твой товарищ, твой брат умирал?Нет! Сжимая предсмертною хваткойНепослушный уже карандаш,Не за этим писал ты в тетрадку,Чтобы выстроить памятник ваш.Не за этим, пока не остылаВ жилах кровь, ты царапал листок.Все, как было. И только – как было.В этой правде твой главный итог.Я, живущий в уютной квартире,Обладающий ясной судьбой,Вижу звезды такие же в мире,Что горели тогда над тобой.Если мужества мне не хватает,Я смотрю, оглянувшись назад,Где палатку твою заметаетСнег, сверкающий, как звездопад.Если голос мой глохнет от ветраНа российских полях снеговых,Я ищу в своей жизни ответаИ в записках предсмертных твоих.Но не смертью дается нам правоБыть услышанным через века.Только правдой. Одной только правдойДо последней строки дневника.1970

Происшествие

В ночном трамвае умер человек.Он, словно тень, без крика или стонаУпал в проходе, не сомкнувши век,Прижав щекой ребристый пол вагона.И вот, когда он замер, не дыша,И равнодушно вытянулось тело,Его душа тихонько, не спешаВ открытое окошко улетела.Она была невидима тому,Кто наблюдал за внешностью явленья,Кто видел только смерть и потомуРасценивал все с этой точки зренья.На самом деле было все не так:Тот человек нелепо не валился,Трамвай не встал, и не звенел пятак,Который из кармана покатился.Подробности тут были ни к чему,Они изрядно портили картину.И мало кто завидовал ему,Вступившему в иную половину.Его душа существенна была.Она одна в тот миг существовала.Расправив два невидимых крыла,Она уже над городом виталаИ видела встающие из тьмыТьмы будущих и прошлых поколений,Всех тех, кого пока не видим мы,Живя по эту сторону явлений.1971

ЛИ-2

Отцу

ЛИ-2, мой старый друг!Смешны твои повадки.Тебе последний кругОстался до посадки.Дистанцию своюКончаешь на пределе,Но все-таки в строю,Но все-таки – при деле.Я слышу, как вдалиХрипят твои моторы.С тобой уже с землиВедут переговоры.Мол, хватит, полетал!Давай другим дорогу!Истерся твой металлС годами понемногу.Мой верный друг ЛИ-2!В наш век ракетной тягиНе умерли словаО чести и отваге.За ними – бой и труд.И если приглядеться,Они еще живутВ твоем железном сердце.Как говорится, естьВ пороховницах порох,Пока осталась честь,Как топливо в моторах!1969

Стихи о фронтовом операторе

В каком-то неуютном кинозале,Когда вот-вот начнется детектив,Когда еще конфетами шуршали,Портфели на колени положив,Возник на бледном полотне экранаАрхивный документ военных лет,Забытый кадр: зима, лесок, полянаИ чей-то на снегу глубокий след.Сначала все спокойно, и на еляхТяжелые, нависшие снегаКак будто не слыхали о метелях,Не видели ни ветра, ни врага.Сначала все спокойно, как на даче,Как на прогулке лыжников, но вотЭкран качнулся, дрогнул – это значит,Что оператор по снегу ползет.Он весь – в своих зрачках. Его вниманьеПредчувствует и выстрелы, и взрывГранаты, а горячее дыханьеТуманит на морозе объектив.Притягивает дуло пулеметаБлестящий механический глазок.И зал застыл, как будто сжало что-тоЗа горло. Словно смерть – на волосок.Еще не поздно. Лед еще не сломан!Вернуть назад, на студии доснять!В эпоху комбинированных съемокНам трудно оператора понять.Уже атака. Надо крупным планом!Глубокий снег от пули не спасет.Смотрите – небо плещется экраном,Запоминайте! Это не пройдет.Ловите лица, белые от крика,Скорее к лесу! Тяжело дышать.Пускай нечетко, смазано и криво,—До лесу бы, до лесу добежать!Ах, не успел!..И взрыв уже грохочет,И небо приближается на миг…А камера стрекочет и стрекочет,Своим глазком запоминая мир.1968

Севастопольский бастион

На Четвертом бастионе тишина.Вся война как на ладони, вся война.Та, далекая, что в стонах и в дымуНа горбатых бастионах шла в Крыму.Будто снова свищут ядра надо мной.Черноморская эскадра под водой.Батарея и траншея перед ней.Сзади город, а вернее – горсть камней.Вот Нахимов, опираясь на банкет,В полном блеске адмиральских эполет,Положась демонстративно на судьбу,Наставляет на противника трубу.Атакующий французский офицерС саблей наголо – взят русским на прицел.Полон удали и шарма, как артист,Но послал чугунный шар артиллерист.В завихрении мгновенном, точно смерч,Только смерть обыкновенна, толькосмерть.И на кладбищах на братских всех временНа могилах их солдатских нет имен.На Четвертом бастионе тишина.И война, как на ладони, мне видна —Та, недавняя, что в стонах и в дымуВсе на тех же бастионах шла в Крыму.1970

Военный оркестр

Играет военный оркестр.Глазам непривычно – так близкоНадраенный мелом до блескаСияет военный оркестр.Как птица, головку склонив,Флейтист изогнулся, обманщик,А рядом пыхтит барабанщик,Рукой поправляя мотив.Построенный в ровный квадрат,Настроенный по камертону,Вступает в опасную зонуОркестра военный отряд.До первого крика, до слов:«На приступ!» – он музыку бояВыводит валторной, трубою,И каждый в атаку готов.Что смерть, если кто-то другойПодхватит, как песню, винтовку —Флейтист, наклонивший головку,Трубач, призывающий в бой?И сам дирижер на пеньке,Как снайпер, прицелившись точно,Поставит последнюю точкуКарающим жезлом в руке.1969

Баллада о призывниках

Был вечер на Мтацминде, что когда-тоНико Бараташвили описал.Вдали горело лезвие заката,И к городу Тбилиси вороватоТуман неторопливый подползал.А наверху, в открытом ресторане,У всей столицы древней на видуПлясали палочки на барабане,Дрожали в такт бокалы с «Гурджаани»И пахло яблоками, как в саду.Семь витязей (почти по Руставели,Вот, разве что, без шлемов и без лат)Вокруг меня торжественно сиделиИ говорили тосты, как умели,Пока их ждал внизу военкомат.Был первый тост слегка официален:«За будущую воинскую честь!»На фоне исторических развалинОн прозвучал, но был шашлык наваленВ тарелки, и мужчины стали есть.И мой сосед по имени Нугзари(На вид неполных восемнадцать лет),Когда отцов и прадедов назвали,Потребовал, чтоб витязи привстали,Старинный соблюдая этикет.А дальше все смешалось, как в сраженье:Бокалы, рюмки, вилки и ножи…И было тостов вечное движенье,В которых находили отраженьеРазличные достоинства души.И месяц, показавшись на две трети,Как рог с вином, маячил в облаках.А речи были обо всем на свете…Подумал я: «Нас защищают детиС тяжелыми винтовками в руках».Поднял бокал Тенгиз ДжавахишвилиИ, на Тбилиси глядя сверху вниз:– За Родину, – сказал он, – мы не пили!– За Грузию! – как эхо повторилиЗа ним Ираклий и другой Тенгиз.А Грузия за черными холмамиЛежала, распластавшись перед нами,В туманах над цветущими садамиИ в звездах, словно завязи, тугих.А там, вдали, Россия, словно небо,Где ни один из витязей тех не был,Звала меня, и я подумал: «Мне быСказать о ней…»Но нету слов таких.1970

Баллада нашествия

(1408 год)

Наши лица обожжены.Мы стоим на пороге войны.Снова ветер горячий с ВостокаГонит пыль и песок скрипит,И Москва за рекой горитНа Кремлевском холме высоком.Закрываю глаза и вижу:Языки колокольню лижут.А вокруг на дорогах стон,Речь чужая, чужие лица…Нам опять не пришлось проститься,Слишком страшен был сон.Кочевое, желтое племя,Ты опять натянуло стремя.Наше время – иное время,Мы научены, мы сильны.Раньше было – вы русских били,А теперь только кони в мыле,Только тучи горячей пылиВам останутся от войны.Почему же ночные страхи,Тени коршунов, крыльев взмахи,Как топор на дубовой плахе,Не дают мне спокойно спать?Виноваты, не виноваты,Сыновья наши – не солдаты,Тяжелы им литые латы,Слишком рано им умирать.Вот шагают в ряд по четыре.На ногах сапоги, как гири.Что-то тихо так стало в мире!Словно спят на воде круги…Лишь одно заслужили право —За Отечество пасть со славойИль бесславно…О Боже правый!Возвратиться им помоги!1969

Гость

Борису Цейтлину

Ко мне приходит человек,Мой запоздалый гость.В прихожей стряхивает снег,Потом пальто – на гвоздь.– Ну, как дела? – Да так дела…По-старому живем.—Мы с ним садимся у стола,Вино сухое пьем.Мы говорим с ним о вещах,Простых на первый взгляд,И дети на его плечахВосторженно висят.– Ну, как дела? – Да так дела.С погодой не везет.И жизнь не то, чтоб вся прошла,Но скоро вся пройдет.А что останется от нас,Пока не знаем мы.Так будем праздновать свой часПосереди зимы!Пускай протягивает ночьЛуну, как апельсин.Пускай вовсю смеется дочь,Пускай смеется сын.Пусть наши несколько минутМы проведем с людьми…– Ну, как дела? – Дела идутПрекрасно, черт возьми!1969

Марине

В самом деле, что дорожеЭтих простеньких минут:Дети Оля и Сережа,Взявшись за руки, идут.О каких они предметахПотихоньку говорят?О собаках? О конфетах?Обо всем, что есть, подряд?Наш коротенький мужчинаПоспевает за сестрой.Видно, есть у них причинаПозабыть про нас с тобой.Наше счастье так обычно,Что легко его принятьЗа привычку, за практичностьИли вовсе не понять.Значит, надо улыбнутьсяПтицам, облаку, семьеИ нечаянно коснутьсяТайны жизни на Земле.1971

Колыбельная Кольке

Колька, мальчик деревенский!Ярославский ли, смоленский,Перевязанный платком,В трудном городе, где дажеНа вокзале жди пропажиРядом с маминым мешком.На скамейке деревянной,Как солдатик оловянный,У поклажи на часах.Мать ушла. Закрылись двери.Заблудилась или съелиВолки в каменных десах?Колька, спи! Закрой глаза.Спят смоленские леса.Лошадь спит. Корова спит.Над землей звезда висит.Там, во сне, твоя деревняПрячет в инее деревьяИ пыхтит своим дымком.Пусть и мне она приснитсяСном, упавшим, как ресница,Безмятежным детским сном.Колька, спи! Ровесник малый,Вестник жизни небывалой,Позабудь про свой мешок.В стороне твоей морознойНочь шуршит метелью звездной,Ворошит сухой снежок.1971

Дед Василий

Под Угличем, где рыжая короваБредет, не зная ласкового слова,Где зимний вечер длится, как во сне,Никто не вспоминает обо мне.Там дед Василий, выйдя на крыльцо,Ладонью трет шершавое лицоИ неподвижно смотрит на дорогу.Гостей не видно… Ну, и слава Богу!А может быть, ты умер, дед Василий?Давненько писем мне не приносили,Давно лекарств тебе не отправлялИ адрес твой, должно быть, утерял.Ты умер и в Покровском похоронен.Тебя везли в телеге по дорогеСквозь три деревни, с Богом, налегке,В наглаженном широком пиджаке.Ты умер, дед Василий, навсегда!Обрезали на доме провода,Забрали кур, заколотили двери,Но все-таки я плохо в это верю.И если ты живешь еще на свете,Тогда прости мне поминанья этиИ напиши, что на дворе зима,Что все по-старому,Что нет от нас письма.1971

Памяти Николая Рубцова

«На темном разъезде разлуки

И в темном прощальном авто

Я слышу печальные звуки,

Которых не слышит никто…»

Н. РубцовВ Вологде весело пляшут,В Вологде вволю поют.В ситцевых платьях ДуняшиВологду горькую пьют.Кто мне покажет до ниткиЭтот платок расписной,Этот сугроб у калитки,Месяца серп над сосной?Ветер, приляг у порога!Пес добродушный, приляг!Дальняя вышла дорогаИ потерялась в полях.Нету над Вологдой песен.Ветер гудит о своем.Снег был горяч и чудесенКровью, дымящейся в нем.Январь 1971 г.

Северный ветер

Северный ветер стучит за окномкрупными каплями звезд.Там, над Гренландией,бродит виномспелая снежная гроздь.Там,над землею Франца-Иосифа,белое крошевов воздухе носится,и, выгибаясь,под ветром дрожитдревний арктический щит.Северный ветер!Северный ветер!Рамы двойные,хвойные —с петель!Дверь нараспашку!Ветром пронизан,дующим верхом,дующим низом,каждый мой мускул,как выстрелом смерти.Там, над Гренландией,снежные чертивесело водят свои хороводы.Периодичность явлений природынам угрожает переселеньеми четвертичным оледененьем.Только бы в миренемного теплалето оставило,осень хранила!Только бы ровнаяплоскость стола —наше спасенье —нам не изменила!Только бы верить!Только бы знать!Там, над Гренландией,ветры опятьтуго закручивают пружинуи, взгромоздившисьс трубойна вершинушара земного,блестящего,пестрого,дуютдо Крымского полуострова!Северный ветер!Северный ветер!Распространительбезжалостных сплетен!Ты – полномочный поверенный зла.Только бы в мире немного тепла!..1968

Ведьма земля

Заманила, прикинулась раемИ несет нас незнамо куда.Что же в прятки друг с другом играем,Словно знать про нее мы не знаем,Что не радость она, а беда?Словно бабочки, неосторожноМы слетелись к ее фонарям,А теперь наблюдаем тревожноТраекторию, что безнадежноПриближает нас к мертвым мирам.Говорили: старушка-планета!Снисходительно так, по плечу…Что мы знали? Нам нравилось это:Карусель, автогонки, ракета…– Мама, мама, кататься хочу!И пошлу! Человек – это гордо!Мы не можем ждать милостей от!..Но по-прежнему властно и твердоУсмехается ведьмина морда,Щерит черный проваленный рот.Сколько раз обещала нам счастье?Поделом дуракам, поделом!Вот летит она, пепельной масти,Разрывая пространство на частиБезобразным своим помелом.Вековая посредница нашаМежду Господом и Сатаной!Как кондукторша в валенках, важно:– Выходите, – кричит, – воля ваша.Вам обратно войти не дано!Богохульствую вроде бы грозно,И насмешливый слышу ответ:– Не ори, – говорит. – Слишком поздно!Без того в экипаже нервозно,Крику много, а толку-то нет!Слишком черен космический холод,Чтобы наши слова помогли.Ожидают нас горе и холод.Слишком слаб человеческий голосДля грядущих трагедий Земли.Чем же мы пред тобой виноваты?Ты за что нас с собою взяла?Нет ответа… Несется куда-тоСреди звезд и Галактик косматыхИ, должно быть, не ведает зла.1969

Тетрадь

Насторожись, потомок дальний,Когда услышишь мой привет,Открыв, как ящик музыкальный,Тетрадь давно минувших лет.Не летописи, не призывы —Заметки гнева и вины,Написанные торопливоНа грани будущей войны.С трудом припоминая даты,Моей судьбой соединиДороги, где пройдут солдаты,С полями, где умрут они.Поверь: ни слава, ни признаньеНе беспокоили меня,Лишь торопило ожиданьеТого неведомого дня.1971

Второй карнавал

Неоконченная поэма

Итак, продолжим карнавал!За год ничто не изменилось.Тот недоволен, тот устал…Какая мгла! Скажи на милость!Зима предчувствует провал,А осень переутомилась,На стыке многих непогодПрипомнив календарный год.Зима, весна, любовь, привычка…Поэт опять не ко двору.Свеча горела, словно спичка,А спичка гасла на ветру.Надеть очки? Придумать кличку?Затеять новую игру?Возможности меня погубят,Бездельников никто не любит.Тем более немолодых.Отец семейства! Боже правый!Напишет бесполезный стих,Весь день с какой-нибудь забавой.Ему не надо выходных,Он наслаждается отравойФилологических остротИ булку мягкую жует.А впрочем – жизнью недоволен,Сатиры пишет на себяСидит, сомнениями болен,По кругу движется семья;Столы, диваны, антресолиЗабиты грудами старьяИ рукописями, в которыхСокрыт литературный порох.Что нужно бедному пажу?Чижу, картонной канарейке?Признания? Не нахожу…Любви? И вздохов на скамейке?Грозят восьмому этажуЕго фальшивые идейки,Но управдом, как рыба-кит,На страже совести лежит.Поэту надобно волненье,Когда, открыв свое окно,Он видит робость и смущеньеПрироды с небом заодно,Когда молчанье – преступленье,А жить серьезно не дано.В пылу второго карнавалаЕму, как встарь, простору мало.Попробуем другой подход.Октябрь не балует погодой.Поэт попал в круговорот,Он жалко тешится свободой,Но знак запрета у воротСледит за мыслями, за модой,За карнавалом и молвой,Летающей над головой.Опять по кругу, всё по кругу:Редакторы и доктораДрожат в бреду, не верят другуСегодня, завтра и вчера,Рукою умывают руку,И верность новая стара,И новость старая печальнаИ не на шутку карнавальна.Он ищет выхода. ЕмуУже прописаны лекарства.Его встречают по уму,Не замечая лени, барства,Не спрашивая, почемуКоня меняет он на царство.Пускай немного поцарит!Поэт имеет бледный вид.Ему осточертели шутки,Кутеж, братания в пивных,Когда, как деньги, тратят сутки,А денег нету никаких,И, ощущая резь в желудке,Летит он на перекладныхДомой, винясь и проклинаяМедлительность последнего трамвая.И только здесь, наединеС растерянностью в мыслях,Он забывает о вине,Вине в обоих смыслах.И снова кажется ему,Что можно без оглядкиДоверить беглому письмуГрехи и беспорядки.И кажется, что недалекОт истины, от сути,Но вдохновение не впрокПотерянной минуте.Когда слова еще в долгу,Не выйти им из рамокАктерской жизни на кругуСредь авторских ремарок.Когда искусством сплетеныОсенние невзгоды,В них на две трети от вины,На треть от непогоды.Мы ошибаемся, когдаПриписываем звукуНауку тяжкого трудаИ песенную муку.Скорее, слабый переводСердечного томленьяДрожанием неверных нотВ струне стихотворенья.Ход времени покоя не дает.Зима случилась важная такая!Метель по крышам медленно метет,И дворник шаркает метлою, засыпая.На новостях построен Новый год,И, старый год от зависти скрывая,Спешу сказать, что новости не впрок,И прошлогодний позабыт урок.Искал забавы, ласки, перемены…Четырехстопный ямб мне надоел.Я так скажу, что иссушает веныОбыденность стихов, мечтаний, дел.Ноябрь чернеет, словно от гангрены,Последний грач на запад улетел.Так просто обвинять во всем природу!И осень осыпает листья в воду.И жаловаться, вроде, не пристало,И хочется, как жаворонку, петь,Не видеть суматоху карнавала,Твою ладонь дыханием согреть…Ты слышишь? Это время указалоИметь в запасе мужества на треть,На треть – любви, на треть – уединенья,Рождающего страхи и сомненья.Мы счастливы. Нам суждено векамИтог подбить в конце тысячелетья.На полках разместить музейный хлам,Указы, прибаутки, междометья,Пожар Москвы, разноплеменный гам,Знамен Наполеоновых соцветье,И завитки Дворцового моста,И пней дубовых лобные места.Мы поглядим назад, как астронавты,И только там, в двухтысячном году,Под старость нам откроются все карты,И каждый различит свою звезду,Сиявшую еще со школьной парты,Не узнанную нами на ходу.Звезда моя! Откройся мне до срокаНа сферах полудённого Востока!Поторопи! Направь мои шагиПо городу, где мраморные сфинксыЛежат, тяжеловесны, как враги,С которыми по надобности свыкся,А под мостом у Спаса-на-кровиКруги воды расходятся, как мысли,—Канал горяч, и пар над ним висит,И над крестом старуха голосит.Поторопи меня в другие дали,Умчи на север, унеси на юг,Уйми на время все мои печали,Зажги надежду, погаси испуг.Горят чужие звезды, как медали,Растет луна кривая, как лопух.И жадно смотрит старая ЕвропаНа небеса в окошко телескопа.Наш мир! Ты так далек.Людей три миллиарда.Ты шар, ты номерокНа поле биллиарда.Настал и твой чередЛететь в кругу созвездийПод натиском забот,Под шорохом известий.Я твой последний мигЗапечатлел на пленке,Ты падал напрямик,Как с новогодней елки.Так в ночь под Новый год,В кругу планет холодном,Настал и твой чередОт солнца быть свободным.Рождественские дни прошли,И на ресницы снег ложится,И фонари насквозь прожглиТуманы северной столицы,Чуть выступающей из мглы.Катят кареты, блещут спицы,Сияют звезды, а мундирЧиновника – затерт до дыр.Век девятнадцатый спокоен,Небрежен и нетороплив.Он путешественник, он воин,Поэт, возделыватель нив.Он явных почестей достоин,Но суд к нему несправедлив…Январь 1969 г.

У Петропавловки

(1970-71)

У Петропавловки

У Петропавловки, где важно ходит птица,Поваленное дерево лежит.Вода у берега легонько шевелится,И отраженный город шевелится,Сто раз на дню меняя лица,Пока прозрачный свет от облаков бежит,Горячим солнцем заливает шпилиИ долго в них, расплавленный, дрожит.Скажи, мы здесь уже когда-то были?По льдистым берегам бродилиИ слушали вороний гам?Наверно, это вечность нас заделаСвоим крылом. Чего она хотела?И эта льдинка, что к твоим ногам,Задумчивая, подплыла и ткнулась —Она не берега, она души коснулась,Чтоб навсегда растаять там.Живи, апрельский день, не умирая!Еще и не весна – скорей, намекНа теплый солнечный денек,Когда, пригревшись, рядом на пенекПрисядем мы, о прошлом вспоминаяИ наблюдая птицу на лету.Когда увидим в середине маяПоваленное дерево в цвету.

«Завтра, весной, я себя обнаружу…»

Завтра, весной, я себя обнаружуТоненьким листиком вниз головой.Почкой проклюнусь, покой ваш нарушаКриком: «Живой! Я живой! Я живой!»Завтра, весной! Это будет во вторникТретьего мая. И там, с мостовой,Свистом своим отзовется мне дворник.Значит, живой я! Живой! Я живой!Завтра, весной, меня дождик погладит,Скатится капля, к земле приклоня…Только вот, чистого воздуха ради,Я вас прошу – не срывайте меня!

«Еще трава растет на свете…»

Еще трава растет на свете.Давайте бегать по траве,Как будто маленькие детиС веселым солнцем в голове.Еще в лесах не смолкли птицы.Давайте слушать пенье птиц,Чтоб в небесах зажглись зарницыОт наших просветленных лиц.Еще любить не устарелоИ целоваться под дождем…Давайте, раз такое дело,Смелее жить, пока живем!

«Адмиралтейский садик…»

Адмиралтейский садикЕще закован в лед,А поцелуй твой сладок,Не поцелуй – полет!Ты нежная, как ветер,И так ко мне близка,Что кажется – на светеЕсть только облака,Деревья, камни, лужиИ дымка над Невой —Всё то, что в наши душиВошло само собой.

«Воздух, струящийся сладко…»

Воздух, струящийся сладко,Полон легчайших затей:В нем нарушенье порядкаУлиц, мостов, площадей.Их очертанья смещая,Путая лики дворцов,Он балагурит, смущаяИногородних жильцов.Как ему не надоелоЖдать повторений однихИ выдавать то и делоСтены за тени от них?Даже привычным прохожим,Вроде тебя и меня,Вдруг померещится тожеСон среди белого дня.То ли в нем ты, то ли школыГуманитарный уклон?Венецианской гондолыТень у Ростральных колонн…

«Ты с картины Ботичелли!…»

Ты с картины Ботичелли!Будет то, что быть должно.Ведь сходить с ума в апрелеВ самом деле не грешно.Пусть щебечут упоенноЛета дальнего послыИ Ростральные колонныПахнут воздухом весны.Пусть капель алмазной граньюТочит лед под козырькомИ не справиться дыханьюДаже с легким ветерком.Пусть случится что случится!Нет, не так. Пускай легкоНам придется разлучитьсяТам… когда-то… далеко…

«Легко, мой друг! Апрельски блещут воды…»

Легко, мой друг! Апрельски блещут воды,Печаль светла, а грусть еще светлей.Мы счастливы от северной природы,Хотя немного радостей у ней.Легко, мой друг! Встречать и расставатьсяИ знать, что где-то на исходе дняГубами, как в беспамятные двадцать,Глазами ты заворожишь меня.Легко, мой друг! Наш город невесом.Он, словно парус, плавает в тумане.Все держится на бликах и обмане,И ты идешь с таинственным лицом.

«Предчувствие любви прекрасней, чем любовь…»

Предчувствие любви прекрасней, чем любовь.В нем нет упрека,Нет шелухи ненужных словИ повторения урока.Что там случится? Камень и вода,Да ночи перстенек мерцает.Предчувствия знакомая звездаГорит, смеется, тает…Ты так свободен в мыслях, что поройЧужой переиначиваешь опыт,И сердце, увлеченное игрой,Заранее воспоминанья копит.И видит улицу и дом,В котором на ночь окна тушат,Где лестницы имеют уши,И двери отпираются тайком.

Через мостик

(Из Жоржа Брассанса)

Через мостик наискосок —И сразу найдешь ты свободу.Дай мне сдернуть твой поясок,Увести тебя на природу.Как земля на Пасху тепла!Я скину сабо, ты – галошки,И туда, где колоколаНам звонят чуть-чуть понарошке.Динь-динь-дон! Выводят так тонко,Нам с тобою счастье даря.Динь-динь-дон! Молчи! Я тихонькоПозлатил ладонь звонаря.Дай мне сдернуть твой поясок!Помчимся, пьяны от веселья,Через мостик наискосок,В это царство цветов весенних.Среди них – о да, это так! —Я знаю, какой к тебе нежен.Не ромашка это, не мак,Слава Богу, это подснежник.Вот один, укрытый листвою,Бархатист, как щечка твоя.Мы его захватим с собою.Ты – единственная моя!Лишь один легчайший прыжок —И сразу звенит тарантелла.Дай мне сдернуть твой поясок,Кружева дай тронуть несмело.Позлащу ладонь пастушка,Пускай нам сыграет обаду.А теперь еще три прыжка,И меня бояться не надо!Твоя ножка в зелени бьется.Луг весенний мягче всего,А репейник будет колоться —Я зубами вырву его!Будет смел и нежен мой взгляд.Как мы захотим, так и будет.Если это грех – очень рад! —Вместе мы отправимся в адЧерез мостик наискосок.Я молюсь на твой поясок.Перевод с французского

Прогулка в Репино

Воскресные прогулки хорошиНе только потребленьем кислорода.Полезнее гораздо для душиУзнать в тиши, что думает природа,Какого рода замыслы у нейИ не прошла ли мода у ветвейМенять прическу в это время года?Снег ноздреват и так водой богат,Что кажется – вода богата снегом.Водители готовы, говорят,Отметить ледоход автопробегом.Мелькнул «Москвич», прошелестел «Фиат»,Автобус финский неизвестной марки,Как самолет, стремительный и яркий,Промчался мимо. Финны в нем сидят.Свой взгляд на человеке необычномОстановлю. Чудак! Тепло одет!Передовик труда, его портрет,Наверное, знаком мне из газет,И потому его лицом привычнымДоволен я. Кивну ему: привет!Меж нами, вроде, разногласий нет.Я тоже был работником приличным.Легко, мой друг! Благодарю тебя.Я до сих пор у памяти во власти.Ты знаешь, наше время торопя,Мы слишком редко замечаем счастье.Сегодня же оно, как никогда,Во мне резвится, прыгая дельфином,Заметное ударнику труда,Понятное, наверно, даже финнам!

«Нас ночь на крыльях подняла…»

Нас ночь на крыльях подняла.Исакий, погруженный в сон,Виднелся слева, как скалаВ потоке ветреном времен.А справа, темный, как магнит,Подковой памятники сжав,Казанский сохранял гранитРоссийских каменных держав.История сплетала сеть,Религий царственный покрой.И мусульманская мечетьСтояла где-то за рекой.Но не кресты, не купола,Не роскошь Спаса-на-крови,—Нас поднимала и влеклаОдна религия любви.Она умела с давних порУпрятать под ним крыломИ ночь, и город, и собор,И тени на лице твоем.

«Ты послушай, послушай, послушай…»

Ты послушай, послушай, послушайТишину белой ночи моей.Я печали ее не нарушу,Подожду, помолчу вместе с ней.Над фигурами Летнего сада,Что белеют в прозрачной среде,Разлилась неживая прохлада,Разошлась, как круги на воде.И над Марсовом полем, и дальше,Над Михайловским замком самим,Ночь раскинула строго, без фальши,Облаков позолоченный дым.А на тихой реке, на Фонтанке,Укрываясь в пролетах мостов,Серебром потемневшей чеканкиОтражаются стекла дворцов.В пустоте маслянистого светаКаждый отблеск свечою дрожит,И проститься с прохладою лето,Слава Богу, пока не спешит.

«Когда ночного города часы…»

Когда ночного города часыРаскручивают тонкие пружины,Парадные просторны и пустыИ фонарями сплющены машины,Бегущие по влажной мостовой,По диабазу площади Дворцовой,Когда Александрийский столп над головойТоржественным сияньем обрисован,Когда шестерка бронзовых конейПочти срывает с арки колесницуИ белый ветер спящих тополейОкутывает мраморные лица,Когда событий утренняя связьПокажется до странности нечеткой,—Пройдешь под императорской решеткойИ на мосту закуришь, торопясь.

«Неслышно тебя обнимая…»

Неслышно тебя обнимая,Шепну: – Наконец-то, одни!Как тихо ты дышишь, родная!Как бледно мерцают огни!Одни в этой комнате темной,Где час пролетает, как миг,Над нами лишь город огромный,Он тоже достаточно тих.Любимая! Шепотом вешнимПозволь мне коснуться лица.Мы спрятались, будто в скворешник,Два нежных и теплых скворца.И, взявши друг друга за руки,Мы тихие песни поем,И снова лишь час до разлукиПробыть нам осталось вдвоем.

«Не бойся звуков. Мы одни…»

Не бойся звуков. Мы одни.Нас ночь не замечает.Ты на моем плече усни,Пускай нас дождь качает.Не различаю в этот миг,Что будет впереди.От губ твоих, от глаз твоихЯ не могу уйти.Не торопи меня домой,Не охраняй меняОт этой радости земной,От своего огня.Ни слова мне не говори!Так было суждено,Давно погасли фонари,В твоем окне – темно.

«Уже незаметное утро…»

Уже незаметное утроДотронулось краешков глаз.Подумай, как просто и мудроПрирода устроила нас.Она словно знала, как вечныПризнанья твои и нежны,Как волосы ночью беспечны,А губы мягки и влажны.И, день перепутавши с ночью,Из сна перенесшая в явь,Она создала нас воочью,Из утренней мглы изваяв.

«Чертой неуловимою…»

Чертой неуловимоюМелькнула на стене…Вернись ко мне, любимая,И задержись во сне!Чтоб я тебя, летучуюИ зыбкую, как дым,Ласкал, не веря случаю,Дыханием своим.Но не достигнуть голосомТебя в такую рань.Твоим упавшим волосомМне стянута гортань.

Лунные сны

1.

Милая, вспомни луну!Сонная пропасть ВселеннойНам заморочила очи,Держит нас в темном плену.Милая, так хорошиЗвезды, как дырочки в небе,Чтобы подглядывать тайноЗа состояньем души.В окна мне бьется волна.Ночь, точно Черное море,Так же тепла и бездонна,И солона, и полнаНегою. Грех небольшойСном колыбельным оплачен,Или оплавлен луною,Или оплакан душой.

2.

Зыбкий лунатик, как дым,Вьется на угольной крыше.Он дирижер наших снов,Мы их ресницами слышим.Ночь перенаселена.Кот, изогнувшись, как арфа,Что-то мурлычет, а хвостДержит скрипичным ключом.Рифма сбежала к другим.Я не ревную. Напротив.От одиночества сладкоВ комнате пахнет луной.Легкий лунатик и кот,Вытянувшись, улетают.На шерстяных облакахРифмы печальные спят.Господи! Как глубокиТайны твои и причиныВзгляда, кивка головыИ мановенья руки.

3.

Автомобиль ночной, как жук,Шершаво едет под балконом,Согласно мировым законамВокруг распространяя звук.Луна распространяет сны,А я кладу их в бандероли,Рассчитывая в этой ролиПробыть до будущей весны.Пускай тебе приснится скрипка,Кота соседского улыбка,Луна – и в профиль и анфасОбъединяющая нас.Пускай тебе приснятся птичкиФотографов, зрачки зверей,Все запятые и кавычкиПечальной повести моей,Летающие обезьяны,Бананы, лунная трава,Изюм из булочки, туманы,И талисманы, и слова,Которые другим не снятся,Пускай приснится астроном,Экватор, ария паяца,Бутылка с марочным вином.Стихи без рифмы и размера,Ромашки, Золушкин наряд,Пиратский флаг, святая вера,Змей-искуситель, рай и ад.Пускай приснится наше утро,Халатик, тени на лице,Соседи, крест из перламутра,Моя любовь и я в конце.

«В темном городе уснули…»

Пью вино «Напареули»,

Что осталось от гостей…

А. КушнерВ темном городе уснулиВсе знакомые давно.Я один сижу на стуле,Пью армянское вино.Хоть бы черт какой приехал!В одиночку пить не в счет.Мне поет Эдита ПьехаПро какой-то поворот.Хоть бы ведьмочку какуюСатана прислал ко мне!Я сижу, сижу, тоскую,А вино на самом дне.Вижу: чертик из бутылкиКосо смотрит на меня.Все заснули, как в могилке.Спит и ведьмочка моя.

«Затворница! В коробке телефона…»

Затворница! В коробке телефонаНеверный отзвук прозвенит.Тебе пора проснуться, Персефона,Обидится Аид.Несчастлива случайная победа,Но поражение страшней.Прикованная к скалам Андромеда,Обидится Персей.Мне кажется, что преданность – измена,Но только головою вниз.Отдай другому яблоко, Елена!Обидится Парис.Уставшему от суеты и крикаИ отворившему окноОрфею – кто там сзади? Эвридика? —Орфею все равно.

«Так легко принять на веру…»

Так легко принять на веруБлеск твоих опасных глаз,Эту музыку, не в меруОпьяняющую нас.Так легко поддаться ласкеИли выдумать ее,Отвечая без опаскиНа доверие твое.В танце медленном и страстномТак легко, теряя нить,Молодым, желанным, властным,Как над пропастью, скользить.

«Ты – камушек Вселенной…»

Ты – камушек Вселенной,Ночной метеорит.Твой след, слепой, мгновенный,В душе моей сгорит,Царапиной отметит,Звездой в окне блеснет,Всю жизнь мою осветит,По сердцу полоснет.Ты – камушек пространства,Летучая звезда.Какое постоянство —Года, года, года…Так много в них сияньяИ жгучего огня,Что ты на расстояньеИспепелишь меня.

«Почему ты мне не пишешь?…»

Почему ты мне не пишешь?Может быть, бумаги нет?Напиши тогда на крышахМне ответ за восемь лет.Напиши его на свечке,На заснеженном дворе,На орешке, на дощечке,На березовой коре.Напиши его на шпалах,На билетах проездных,На слезящихся вокзалахИ бесслезных мостовых.Нацарапай, как придется,Тонкой бритвой на руке.Кровь по капельке прольетсяИ засохнет в кулаке.

«Оно почти прозрачным было…»

Оно почти прозрачным было,Когда взглянул я на просвет, —Письмо, которое вместилоДесяток строк и восемь лет.Уже забытый этот почеркИ женский правильный нажим,И вдруг – молниеносный прочерк,С которым в прошлое спешим.Еще конверта не вскрывая,Припомнить точно день и час,Когда завеса дождеваяВ том августе укрыла нас.Увидеть странными глазамиИ мокрый скверик, и канал,И зонтик крохотный над нами,Что тщетно нас объединял.И лишь припомнив поминутноТот день с начала до конца,Прочесть письмо – спокойно, трудно,Стирая быстрый пот с лица.

«Спасибо, ромашка лесная!…»

Спасибо, ромашка лесная!Подсказка твоя прописнаяСегодня и мне помогла.Гадала ты: «Любит – не любит…»Шептала: «Погубит… Погубит…» —Бросала и снова рвала.Когда лепестки облетелиПодумала ты: «В самом деле…» —Растерянно так, на ходу.Не верьте, не верьте приметам!Но верьте цветам и поэтам,Хотя бы один раз в году.Поверьте ромашке, июлю,Свиданью, дождю, поцелуюИ паре рифмованных строк.Все это как будто не ново,Но вот уже сказано словоИ с венчика снят лепесток.

На озере