Что моё, то моё

– Этого я не знаю. Но это интересное дело. А что касается исследования, этот самый… Аксель Сайер – находка для моей работы.

– Да, конечно, – ответила женщина. – Хотя я не во всём согласна с выводами, которые вы сделали в вашей диссертации.

Когда Ингер Йоханне впервые встретилась с Альвхильд Софиенберг – это исключительно приватное знакомство произошло через коллегу, который знал дочь Альвхильд, – у неё сложилось впечатление, что больная женщина лишь приблизительно представляет, чем занимается Ингер Йоханне. Альвхильд никогда ни о чём не спрашивала. Никогда не проявляла никакого интереса к исследованиям. Она жила вне времени и использовала все свои немногочисленные возможности, чтобы привлечь интерес Ингер Йоханне к своему делу, истории Акселя Сайера. Всё остальное было неважно. Ей скоро должно было исполниться семьдесят, и она не хотела терять время, проявляя неискренний интерес к чужой работе.

Сейчас её лицо разрумянилось, будто она никогда и не была больна. Ингер Йоханне пододвинула стул поближе.

– Я начала с десяти убийств, которые были совершены в период с тысяча девятьсот пятидесятых по тысяча девятьсот шестидесятые годы, – сказала она, наклоняя чашку из стороны в сторону и глядя на переливающиеся остатки жидкого кофе. – Все осуждённые утверждали, что они невиновны. Никто из них не изменил своих показаний за время заключения. Моя задача заключается не в том, чтобы установить, говорят ли они правду или нет. Я хочу понять, имеются ли различия в дальнейшей судьбе этих людей во время наказания, после помилования, после освобождения и в период возможных повторных заключений. В двух словах, цель заключается в определении того, какую роль играет вмешательство посторонних лиц в разбирательство, которое осуществляют судебные органы. Фредрик Фастинг Торгерсен, к примеру, был, как вам известно…

Ингер Йоханне натянуто улыбнулась. Альвхильд Софиенберг была уже взрослой женщиной, когда слушалось дело Торгерсена. А сама она ещё не родилась.

– …приговорён к пожизненному заключению за убийство молодой женщины. Он до сих пор утверждает, что невиновен. И до сих пор некоторые люди ведут упорную борьбу за его оправдание. Йенс Бьёрнебу[7], например, и…

Она снова немного смутилась и покраснела, ненадолго смолкнув.

– Конечно, вам всё это известно, – тихо прибавила она.

Альвхильд кивнула головой и улыбнулась, не произнеся ни слова.

– Меня интересует, – продолжила Ингер Йоханне, – существует ли определённая особенность, характеризующая уголовные дела, которые привлекли к себе особое внимание. Не были ли все они просто ловко состряпаны по ложным или сомнительным уликам на потребу публике? Или же какие-то личные качества обвиняемых, а потом и осуждённых, способствуют тому, что их дела вызывают повышенный интерес других людей? Играет ли какую-нибудь роль освещение следствия и судебного процесса в средствах массовой информации? Иными словами, насколько случайно сохранение или отсутствие интереса к определённым делам после того, как приговор объявлен?

Она заметила, что голос её зазвучал громче.

– Затем, – продолжила она тише, – я попытаюсь рассмотреть последствия того факта, что дело продолжает привлекать к себе внимание. Торгерсен, например, с моей точки зрения, едва ли испытывает особую радость от той поддержки, которую ему оказывают. Я, конечно, понимаю…

Ингер Йоханне увидела неподдельный интерес в глазах Альвхильд. Пожилая женщина, вероятно, собрала все силы, спина выпрямилась, как у фрейлины на дворцовом приёме, она часто моргала, напряжённо вслушиваясь.

– …что по-человечески ему, должно быть, очень важно, что кто-то в обществе верит ему…

– Это важно, если человек действительно невиновен, – перебила её Альвхильд. – Но в случае с Торгерсеном мы в этом не уверены.

– Да, это, безусловно, важно. Но не для моего исследования. Я должна изучить конкретные результаты вмешательства извне.

– Факты… – выдохнула Альвхильд.

Ингер Йоханне не очень поняла, на что она намекает.

– Вам это не кажется разумным? – спросила она задумчиво, заполняя возникшую паузу. – Удивительно, что дело Акселя Сайера перестало вызывать какой бы то ни было интерес сразу после вынесения приговора, хотя многие газеты весьма критически комментировали ход разбирательства. Почему они забыли это дело? Связано ли это с самим осуждённым, с чем-то неприятным в его личности? Может быть, он отказался сотрудничать с журналистами? Может, Аксель Сайер на самом деле… мешок с дерьмом? И могло ли быть иначе, если дело закончилось приговором? Мне бы очень многое дала встреча с этим человеком.

Дверь бесшумно открылась.

– Всё в порядке? – спросила санитарка и продолжила, не дожидаясь ответа: – Вы сидите уже слишком долго, фру Софиенберг. Пора вам лечь в постель. Я вынуждена попросить вашу подругу, чтобы…

– Я справлюсь сама, спасибо.

Альвхильд упрямо сжала губы и вытянула руку, словно преграждая путь одетой в белое женщине.

– А вы не думали сначала написать ему?

Ингер Йоханне встала и положила так и не понадобившийся блокнот в сумочку.

– В некоторых ситуациях я предпочитаю не отправлять писем, – медленно проговорила она, надевая сумочку на плечо.

– Это в каких же?

Санитарка расстелила постель и собиралась отодвинуть от стены уродливую металлическую кровать.

– Когда я боюсь не получить ответа, – сказала Ингер Йоханне. – Отсутствие ответа – это тоже ответ. Это означает «нет». Я не могу позволить себе рисковать. В отношении этого дела уж точно. Я улетаю в понедельник. Я…

Она встретилась взглядом с санитаркой.

– Да-да, – пробормотала она. – Я уже ухожу. Возможно, я позвоню вам, Альвхильд. Из Америки. Если будет что рассказать. Всего вам самого хорошего…

Тут Ингер Йоханне наклонилась и осторожно поцеловала пожилую даму в щеку. Кожа была холодной и сухой. Когда Ингер вышла из дома, она облизала губы языком. Никакого вкуса, только сухость.

14

Эмили получила подарок. Куклу Барби, у которой можно было изменять даже длину волос, вращая маленький ключик на шее. У куклы была красивая одежда: розовое платье с блёстками и комплект ковбойской одежды, который дополнительно был приложен к подарку. Эмили крутила в пальцах ковбойскую шляпу. Барби лежала, вытянув ноги, на постели рядом с ней. Дома у неё не было такой куклы. Мама не одобряла подобные игры. Да и папа тоже. А сейчас она, кроме того, уже выросла из кукол. Во всяком случае, так считает тётя Беате.

Тётя Беате точно сейчас сердится на папу. Она думает, это папина вина в том, что Эмили пропала. Хотя она всего-навсего шла домой из школы, так же как и всегда, и никто прежде не пытался её похищать. Не мог же папа держать её за ручку всю жизнь. Это говорила даже сама тётя Беате.

– Папа…

– Я могу быть твоим папой.

Мужчина выглянул из-за приоткрытой двери. Он, наверное, сумасшедший. Эмили много знала о таких людях. Торилл из четырнадцатого дома была настолько больна, что ей приходилось часто лежать в больнице. Её дети вынуждены были жить у бабушки с дедушкой, потому что их маме время от времени казалось, что она каннибал. Тогда она разводила в саду костёр, чтобы изжарить Гютторма и Густава на вертеле. Однажды Торилл позвонила им прямо посреди ночи, Эмили проснулась и тихонько спустилась следом за папой, чтобы посмотреть, кто это к ним наведался. На пороге стояла мама Гютторма и Густава, обнажённая, видно было, что у неё липкая кожа и красные полосы по всему телу. Она хотела одолжить холодильник. Эмили сразу же уложили в постель, и она не знала, что произошло потом, но после этого случая достаточно долгое время Торилл никто не видел.

– Ты не мой папа, – прошептала Эмили. – Моего папу зовут Тённес. И ты на него совсем не похож.

Мужчина смотрел на девочку. Она чувствовала исходящую от него опасность, хотя лицо у него было приятное. Он точно сумасшедший.

Петтерсен из Грёнблокка тоже был помешанным, но совсем не так, как Торилл. Мама любила повторять, что Торилл и мухи не обидит, а вот с Петтерсеном всё было гораздо хуже. Эмили думала, что Торилл не была такой уж добродушной, когда собиралась изжарить своих детей на костре. Однако Петтерсен всё равно был страшнее. Он сидел в тюрьме за то, что занимался педофилией с маленькими детьми. Эмили уже знала, что такое педофилия. Тётя Беате рассказала ей.

– Но почему бы нам всё-таки не подружиться? – спросил мужчина и взял в руки Барби. – Тебе она понравилась?

Эмили не ответила. Было тяжело дышать. Может быть, она уже израсходовала весь воздух; грудь будто что-то сжало, и она всё время испытывала головокружение. Людям нужен кислород. Когда человек дышит, он потребляет кислород, а выдыхает углекислый газ, которым дышать нельзя. Так объясняла тётя Беате. Поэтому ей всегда было так противно прятаться под одеялом. Всего через мгновение нужно было стягивать его, чтобы вдохнуть в себя кислород. Несмотря на то, что комната была большой, она сидела в ней уже слишком долго. Много лет, казалось ей. Она запрокинула голову и с трудом перевела дух.

Сумасшедший улыбнулся. Он явно не испытывал проблем с дыханием. Наверное, это мучило только её, может быть, она умирает. Может быть, мужчина отравил её, потому что собирается сделать с ней это, когда она умрёт. Эмили начала задыхаться.

– У тебя астма? – спросил мужчина.

– Нет, – с трудом ответила Эмили.

– Попробуй лечь.

– Нет!

Если бы она расслабилась и подумала о чём-нибудь, не связанном с этим человеком с опасными глазами, она бы смогла начать дышать нормально.

Но в голову ничего не приходило.

Она закрыла глаза и прислонилась спиной к стене. Ни единой мысли. Ничего. Папа точно уже перестал искать её.

– Спи давай!

Мужчина ушёл. Эмили сжала пальцами твердую куклу. Ей больше хотелось мохнатого медвежонка. Хотя она уже и была слишком взрослой для таких игрушек.

Сейчас, когда она осталась одна, ей, по крайне мере, удалось отдышаться.

Мужчина не стал заниматься с ней этим. Эмили легла, укрылась одеялом и наконец уснула.

Впервые за долгое время Тённес Сельбю остался в одиночестве. В последние дни он словно больше не имел собственной жизни. Дом постоянно был полон людей: соседи, друзья, Беате, родители. Полиция. Очевидно, они полагали, что ему легче общаться с ними у себя дома. На самом же деле поход в полицию для него был избавлением, чем-то вроде побега. Ни разу ему не удалось сходить даже в магазин. Беате и старые подруги Грете всем занимались сами. А вчера вдобавок ко всему тёща приготовила для него ванну. Он забрался в горячую воду, ожидая, что сейчас какая-нибудь из женщин внезапно возникнет из ниоткуда и начнёт тереть ему спину. Он лежал в ванной, пока вода не начала остывать. Беате позвала его. А потом испуганно забарабанила в дверь.

У него отняли его собственное время.

Но сейчас он был один. Они долго не хотели оставить его в покое, в конце концов это его разозлило до такой степени, что он превратился в истеричку в брюках. Но это к лучшему: злость, ярость – любые эмоции – позволяли ощущать, что он всё ещё существует.

Он взялся за ручку.

Комната Эмили.

Он не был здесь с того самого дня, когда девочка пропала и он перевернул всё вверх дном в поисках следов, ключа, кода, который объяснил бы ему, что Эмили просто шутит. Конечно же, она перестаралась, но это ведь всего лишь попытка подразнить его, немного напугать, чтобы вечером у них был повод для веселья: ну куда же Эмили может деться! Он опустошал шкафы, книги падали на пол, а одежда лежала большой кучей у двери. Наконец он добрался до пижамы, потом сорвал плакат с изображением Диснейленда. Но никаких загадок, никаких ребусов, никаких ответов или следов так и не обнаружил. Ничего полезного. Эмили пропала, и он позвонил в полицию.

Холодный металл обжигал ладонь. Он слышал, как сердце стучит в ушах, разглядывая имя «Эмили», составленное из деревянных букв. «М» отвалилась ещё полгода назад, и он прочёл «Э-или». Утром надо будет купить новую «м».

Беате навела порядок. Когда он нашёл в себе силы открыть дверь и переступить порог, то обнаружил, что всё лежит на своих местах. Книги аккуратно стоят на полках, расставленные по цветам обложек, – так любила Эмили. Постель заправлена. Одежда в шкафу. Даже ранец, который полицейские забирали в качестве улики, вернулся на своё место рядом с письменным столом.

Он осторожно сел на край кровати. Кровь продолжала стучать в ушах, и он попытался расслабиться.

Полицейские полагали, что это его вина.

Нет, они не обвиняли его ни в чём конкретно. Сначала, в первые сутки, он чувствовал себя одновременно как пациент психиатрической больницы, с которым все должны вести себя осторожно, и как преступник, находящийся под подозрением. Казалось, что они всё время боялись, что он покончит с собой, и поэтому не оставляли его ни на минуту. Кроме того, что-то странное было в том, как они тайком посматривают на него иногда, в тех резких словах, которые они употребляли, задавая ему вопросы.

А потом пропал тот мальчуган.

И они, эти полицейские, словно переменились, как будто они наконец поняли, что его отчаяние было непритворным.

Потом они обнаружили мальчика.

Когда двое полицейских пришли и рассказали, что мальчик погиб, у него возникло чувство, что он сдаёт экзамен. И словно это была его ошибка, и поэтому Ким Санде Оксой убит, и ему предстояло ответить именно то, что от него ожидали, придать своему лицу то выражение, которое подобает этому поводу. Какому поводу?

Они попросили его составить список. Всех тех, с кем он когда-либо был знаком. Ему следовало начать с семьи. Потом близкие друзья. Затем знакомые, более или менее близкие, бывшие возлюбленные и мимолётные связи, коллеги и их жёны. Это было невозможно.

– Это невозможно, – ответил он и повёл рукой, как будто пытался отстраниться от непосильной задачи; из школьных времён в его памяти сохранились имена лишь четырёх одноклассников. – Да и разве это может помочь?

Женщина в униформе была терпелива.

– Мы попросили о том же родителей Кима, – спокойно ответила она. – Мы собираемся сравнить списки. Найти общих знакомых. Если, конечно, они имеются. Это очень важно. Мы уверены в том, что эти дела связаны друг с другом, а потому нам необходимо обнаружить то, что объединяет ваши семьи.

Тённес Сельбю присел на краешек кровати Эмили, провёл рукой по деревянной спинке, по буквам, которые она написала на светлой поверхности, когда выучила алфавит. Он хотел прижаться лицом к её подушке. Но испугался. Он не сможет вынести её запах.

Ему хотелось лечь на постель, но он не пошевелился. Не мог даже подняться. Он чувствовал боль во всём теле. Наверное, ему всё-таки придётся позвонить Беате. Кто-нибудь, наверное, должен прийти, чтобы заполнить эти пустые комнаты вокруг него.

Тённес Сельбю, не двигаясь, сидел на кровати. Слёзы текли у него по щекам. Он горячо молился. Не Богу, который был где-то далеко и появлялся лишь в сказках, которые Тённес рассказывал Эмили. Он молился умершей жене. Он не заботился об Эмили так хорошо, как обещал Грете за час до того, как она умерла.

15

Человек приблизился к небольшому домику. Заградительная лента в красно-белую полоску всё ещё не была убрана. В нескольких местах она отвязалась и неприятно шуршала на ветру, пока человек осторожно перебирался через забор и прятался в зарослях. Казалось, он точно знал, что должен сделать, но не был уверен в том, удастся ли ему задуманное. Если кто-нибудь увидит его, обязательно обратит внимание на его одежду и запомнит. На нём был тёплый шерстяной свитер с высоким воротником, а сверху куртка из синтетической ткани. На голове большая кепка с наушниками и козырьком, закрывавшим глаза. Высокие ботинки больше подошли бы солдату, готовому к боям в зимних условиях. Они были огромного размера, чёрные, со шнуровкой до верху. Из ботинок виднелись плотные шерстяные носки.

Была ночь на 20 мая, и тёплый юго-западный ветер принёс с собой четырнадцать градусов тепла. На часах было одиннадцать сорок. Мужчина стоял среди кустов крыжовника, которые росли под двумя большими берёзами. Он снял перчатку и медленно провёл рукой по широким брюкам цвета хаки, не сводя глаз с окна на первом этаже. Гардины были задёрнуты. Так не должно было быть. Он хотел увидеть зелёного медвежонка. Мужчина не успел расстроиться из-за этого; он застонал и согнулся. Рука оторвалась от брюк. Две минуты он стоял в полной тишине. В ушах шумело, ему пришлось закрыть глаза, хотя он был испуган и до этого всё оглядывался. Потом он снова надел перчатку, перебрался через забор и, не оборачиваясь, ушёл по узкой улице.

16

В субботу 20 мая Ингер Йоханне проснулась поздно. В отличие от Кристиане: та встала, когда ещё только светало, у неё не было выходных. Девочке определённо нравилось быть одной по утрам, но она никак не могла придумать, как ей вести себя, чтобы не будить маму. Привычное дам-ди-ру-рам из соседней комнаты выдёргивало Ингер Йоханне из постели, как будильник, а Кристиане с шести до восьми необходимо было побыть наедине с самой собой. После того как прямая опасность для здоровья Кристиане миновала, Ингер Йоханне снова вернулась к работе, и каждое утро превращалось для неё в ад – девочка отказывалась собираться в детский сад. Ингер Йоханне обратилась с прошением в университет. Ей повезло: прошение удовлетворили, и теперь она могла каждый второй семестр заниматься исследованиями, не посещая кафедру, до тех пор, пока Кристиане не исполнится десять. Подруги завидовали ей: наслаждайся, советовали они, у тебя есть возможность просыпаться без будильника и спокойно почитать газету с утра. Проблема заключалась в том, что Кристиане требовалось постоянное внимание. Ингер Йоханне даже предположить не могла, чего ожидать от дочери в следующую минуту. Она знала, что Исак осмотрительнее неё и спит гораздо более чутко.

Она взглянула на наручные часы. Полдевятого. Она скинула одеяло.

– Мама, – сказала Кристиане нежно. – Мамочка встала для своей Кристиане.

Девочка стояла в проёме двери одетая. Сегодня на ней был нелепый розовый свитер, который ей подарила бабушка, а поверх зелёных велюровых колгот она натянула юбку из шотландки. Кристиане заплела пять тоненьких косичек. Но ведь она всё же была одета, и Ингер Йоханне попыталась улыбнуться.

– Сонязасоня. Дам-ди-ру-рам.

Кристиане подошла поближе и улеглась на кровать, в мамины объятия. Она прижалась щекой к её груди и засунула в рот большой палец. Ингер Йоханне правой рукой нежно гладила дочь по спине. Такие редкие моменты невозможно было предугадать, как нельзя было попросить: иди ко мне, моя хорошая, – и Ингер Йоханне с трудом удавалось перевести дыхание. Она чувствовала тепло, исходившее от тела ребёнка через розовый свитер, сладкий запах волос, кожи и дыхания девочки. Ей пришлось сдержаться, чтобы не прижать её к себе изо всех сил.

– Кристиане моя, – нежно прошептала она косичкам.

Зазвонил телефон. Кристиане отпрянула, выскользнула из материнских объятий и выбежала из комнаты.

– Да?

– Я тебя не разбудила?

– Нет, мама. Кристиане у меня на этой неделе.

Ингер Йоханне попыталась дотянуться до чашки. Но длины провода не хватило. Она натянула на плечи одеяло. Окно было приоткрыто.

– Твой отец волнуется.

Ингер Йоханне захотела возразить: это ты волнуешься. Она сдержала вздох недовольства и попыталась говорить весело:

– Почему? Волнуется за меня? У него нет для этого никаких причин.

– Твоё недавнее поведение, на той телепередаче… Он почти не спит по ночам и всё думает… Дорогая, у тебя всё в порядке?

– Давай я сама с ним поговорю.