Помоги проекту - поделись книгой:
Хотя кабинет был достаточно просторным, но уже становилось душно. Её диссертация по-прежнему лежала на столе. Ингвар Стюбё ткнул пальцем в зимний пейзаж на обложке книги, а потом направил его на Ингер Йоханне Вик.
– Вы же психолог и юрист, – настаивал он.
– Это не совсем так. Я бакалавр психологии, закончила колледж в США. Но этого недостаточно для работы по этой специальности. А вот юрист… Это верно.
Она вспотела и попросила воды. Её поразило, что прийти сюда против её собственной воли заставил полицейский, с которым она не хотела иметь ничего общего. Он говорил с ней о деле, которое её не касается, и она не хочет им заниматься.
– Прошу прощения, но мне пора, – сказала она вежливо. – К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Вы, безусловно, знаете людей из ФБР. Спросите их. Они используют профайлеров, насколько мне известно.
Она украдкой взглянула на эмблему ФБР за спиной инспектора.
– Стюбё, я учёный. А кроме того мать. Это дело вызывает у меня отвращение и пугает. В отличие от вас у меня есть право на такие чувства. Прошу, не задерживайте меня.
Он налил воды из бутылки и поставил картонный стаканчик перед ней на стол.
– Вы хотели пить, – напомнил он. – Вы действительно так думаете?
– Как так?
Она заметила, что волнуется. Рука дрогнула, и холодная вода тонкой струйкой стекла от угла рта к впадине на шее. Она была в свитере с широким воротом.
– Что это вас не касается.
Он будто читал её мысли. Запиликал телефон. Звук был резким и настойчивым. Ингвар Стюбё снял трубку. Его кадык несколько раз отчётливо содрогнулся, точно он еле сдерживал рвотные спазмы. Он молча слушал. Прошла минута. Потом раздалось то ли чуть слышное «да», то ли он с трудом прокашлялся. Прошла ещё одна минута. Он положил трубку. Долго и безуспешно дрожащими пальцами пытался вытащить из нагрудного кармана футляр с сигарой. И продолжал молчать. Ингер Йоханне была в растерянности: что же ей теперь делать? Внезапно он оставил сигару в покое и затянул галстук.
– Мальчик найден, – сказал он сухо. – Ким Санде Оксой. Мать нашла его в подвале собственного дома. Завёрнутого в мешок для мусора. Убийца оставил записку.
Ингер Йоханне сдёрнула очки. Она не хотела ничего видеть. Она не хотела ничего слышать. Поднявшись со стула, она, как слепая, неуверенно протянула руку в сторону двери.
– Вот так, – тихо сказал Стюбё. – «Получай по заслугам». Вы продолжаете считать, что это не ваше дело?
– Позвольте мне уйти. Я не могу здесь находиться.
Она медленно подошла к двери и на ощупь стала искать ручку, держа очки в левой руке.
– Разумеется, – услышала она будто издалека. – Я попрошу Оскара довезти вас до дома. Спасибо, что пришли.
11
Эмили не могла понять, почему Киму позволили уйти. Это было несправедливо. Ведь она первая сюда попала, значит, и уехать домой она тоже должна была первой. А ещё Киму дали колу, а ей всё время приходилось пить тёплое молоко и воду, которая отдавала металлом. Всё здесь отдавало металлом. Еда. Вода. Воздух. Она пыталась избавиться от этого привкуса во рту: облизывала губы, тёрла языком о нёбо. Привкус как у денег, как у монетки, которая завалялась в кармане. Будто денежка лежала в кармане долго-долго. Столько, сколько она здесь. Слишком долго. Папа уже больше не ищет её. Папа, скорее всего, перестал. Мама была не на небесах, а в урне, в которую сложили пепел – единственное, что от неё осталось. В комнате было слишком светло. Эмили потёрла глаза и попыталась отвернуться от яркого света лампы, висящей под потолком. Правда, она могла спать и при свете. И спала почти всё время. Так было лучше всего. Она видела сны. А ещё она почти перестала есть. Живот втянулся, и в нём больше не было места для томатного супа. Мужчина злился, когда ему приходилось уносить полные тарелки.
Кима отвезли домой.
Это было несправедливо, и Эмили не могла понять, в чём дело.
12
Ингвару Стюбё пришлось сдержаться, чтобы не прикоснуться к обнажённому телу. Рука сама потянулась к ноге мальчика. Он хотел погладить гладкую кожу. Ему нужно было убедиться в том, что мальчик действительно умер. Он лежал на спине с закрытыми глазами, голова чуть склонилась набок, руки вытянуты вдоль тела, одна кисть чуть сжата, другая раскрыта, ладошкой вверх, словно он ждёт чего-то, подарка, чего-то хорошего – казалось, что он жив, просто заснул. Т-образный разрез грудной клетки, доходящий до низа живота, который сделали при вскрытии, был аккуратно зашит. Бледность лица могла объясняться отсутствием солнца: зима уже кончилась, а лето всё не наступало. Рот мальчика был приоткрыт. Стюбё захотелось поцеловать ребёнка. Вдохнуть в него жизнь. Молить о прощении.
– Чёрт подери, – негромко выругался он, закрыв ладонью рот. – Чёрт! Чёрт!
Патологоанатом взглянул на него поверх очков:
– Невозможно к этому привыкнуть…
Ингвар Стюбё промолчал. Костяшки пальцев побелели, он чуть слышно шмыгнул носом.
– Я закончил, – сказал патологоанатом, стягивая с рук пластиковые перчатки. – Красивый ребёнок. Всего пять лет. Вы, конечно, можете чертыхаться. Ему уже ничем не поможешь, да и не навредишь.
Стюбё хотел отвернуться, но ему не хватило сил. Он осторожно протянул руку к лицу ребёнка. Мальчик словно улыбался. Стюбё дотронулся указательным пальцем до его лица, медленно провёл от угла глаза до подбородка. Кожа уже стала на ощупь как воск, такое ощущение, словно под пальцами кусок льда.
– Они слишком поздно нашли его, – процедил патологоанатом. – Возможно, его удалось бы спасти.
Он накрыл труп белой простынёй. Так ребёнок казался ещё меньше. Маленькое тельце под накрахмаленной тканью словно ссохлось. Стол был для него слишком длинным. Он был рассчитан на взрослого. На взрослого человека, который сам за себя отвечает, который умер из-за сердечного приступа. Наверное, ел много жирного и постоянно курил, сознательно выбрав образ жизни, полный вредных для здоровья удовольствий. Такой стол совсем не место для ребёнка.
– Может, сменим тон, – тихо предложил Стюбё. – Нас обоих это сильно задело…
Он молча ждал, пока патологоанатом тщательно мыл руки – будто выполнял некую церемонию, пытаясь избавиться от смерти при помощи воды и мыла.
– Вы правы, – пробормотал врач. – Сожалею. Пошли отсюда.
Его кабинет находился рядом с прозекторской.
– Рассказывайте, – попросил Ингвар Стюбё и опустился на старый двухместный диван. – Мне нужны все подробности.
Патологоанатом, худой мужчина лет шестидесяти пяти, стоял у письменного стола с отсутствующим, отчасти даже удивлённым выражением лица. Казалось, он пытается вспомнить, что ему следует сделать. Потом он потянулся и сел в рабочее кресло.
– А нет никаких подробностей.
В кабинете не было окон. Однако воздух был свежим, даже прохладным, и на удивление лишённым всякого запаха. Слабый шум кондиционера заглушила далёкая сирена «скорой помощи». Стюбё чувствовал, что на него давит это помещение. Ни дневного света, ни теней или плывущих туч, которые могли бы помочь ему сориентироваться в пространстве.
– Итак, ребёнок пяти лет, пол мужской, – начал патологоанатом, словно читая невидимый отчёт. – Здоров. Рост и вес в норме. Никаких наследственных болезней. В результате вскрытия не установлено никаких заболеваний. Внутренние органы не повреждены. Скелет и соединительные ткани в порядке. Также отсутствуют внешние следы насилия или других повреждений. Кожа цела, за исключением ссадины на правом колене, которая, безусловно, была получена уже давно. Минимум неделю назад, а следовательно, до похищения.
Стюбё провёл ладонью по лицу. Комната начала медленно вращаться перед глазами. Очень захотелось пить.
– Зубы целые и здоровые. Полный набор молочных зубов, кроме одного переднего зуба в верхней челюсти, который, судя по всему, выпал всего за час до смерти…
Он помедлил, а потом произнёс:
– До того, как маленький Ким умер. – И тихо закончил: – Другими словами…
– Не выявлено никаких причин смерти, – констатировал Ингвар Стюбё.
– Совершенно верно. Конечно, он…
У патологоанатома были красные глаза. Очень худое лицо напомнило Стюбё морду старого козла, особенно из-за того, что у доктора была остроконечная бородка, ещё больше удлинявшая физиономию.
– У него в моче содержится транквилизатор. Диазепам. Немного, но…
– Как в… валиуме? Его отравили?
Стюбё выпрямил спину и опёрся о спинку дивана. Ему необходима была опора.
– Нет, ни в коем случае.
Патологоанатом почесал свою редкую бороду указательным пальцем.
– Он не был отравлен. Я придерживаюсь мнения, что здоровый пятилетний мальчик не должен принимать медикаменты, содержащие диазепам, однако в данном случае не может быть и речи об отравлении. Разумеется, невозможно сказать, какую дозу он получил, но для того, чтобы умереть, этого чересчур мало.
Он провёл рукой по подбородку и прищурился, глядя на Стюбё.
– …недостаточно, чтобы повредить ему. В организме уже практически нет этого вещества, а то, что осталось, свидетельствует о мизерности полученной дозы. Не пойму, для чего вообще это было нужно.
– Валиум, – медленно произнёс Ингвар Стюбё, словно сообщая какую-то тайну, объясняя, почему мальчик пяти лет умер без всякой видимой причины.
– Ва-ли-ум… – задумавшись, по слогам повторил патологоанатом. – Или что-нибудь другое с похожим составом.
– Для чего его используют?
– Вы имеете в виду, в каких случаях применяют диазепам?
Глаза патологоанатома впервые выразили досаду, и он демонстративно посмотрел на часы.
– Да вы сами знаете! Нервные болезни. В больницах его используют при подготовке к операциям. Пациенты становятся вялыми. Спокойными. Расслабляются. Кроме того, его, к примеру, назначают больным эпилепсией. При сильных конвульсиях. И взрослым, и детям. Но Ким был абсолютно здоров.
– Но почему тогда кому-то понадобилось давать пятилетнему…
– Всё, на сегодня хватит, Стюбё. Я проработал почти одиннадцать часов. Вы получите предварительный отчёт утром. Окончательный едва ли будет готов меньше чем через несколько недель. Мне нужно дождаться результатов всех анализов, прежде чем я смогу подвести итоги. Но главное…
Он улыбнулся. Если бы его близко посаженные маленькие глаза не были так невыразительны, Стюбё мог бы подумать, что ему весело.
– …вы столкнулись с весьма сложной проблемой. Этот мальчик просто умер. Без каких-либо видимых причин. Всего хорошего!
Он снова взглянул на часы, а потом стянул с себя белый халат и надел потрёпанную куртку. Когда они вышли из кабинета, врач закрыл дверь и по-дружески положил Стюбё руку на плечо.
– Удачи, – спокойно сказал он. – Она вам пригодится.
Когда они проходили мимо прозекторской, Стюбё оглянулся.
На улице лило как из ведра. Но ему всё равно захотелось пройтись до дома пешком, хотя на это и пришлось бы потратить целый час. Было 16 мая. На часах начало седьмого. Издалека доносились звуки музыки: больничный оркестр репетировал «Да, мы любим»[6], фальшивя и без энтузиазма.
13
Что-то произошло. Стены комнаты словно раздвинулись, стало намного светлее. Исчезло гнетущее ощущение больницы. Металлическая кровать была придвинута к самой стене, прикрыта клетчатым пледом, на ней лежало несколько подушек разных цветов. Посередине, лицом к окну, на мягком удобном стуле с подлокотниками сидела одетая как на парад Альвхильд Софиенберг, ноги её упирались в пуф. Какой-то кудесник поколдовал над её серыми редкими волосами – на голове была аккуратная укладка.
– Вы отлично выглядите, Альвхильд! – поприветствовала её Ингер Йоханне Вик. – Так-то гораздо лучше!
Окно было распахнуто настежь. Наконец наступила настоящая весна. Два дня прошло после праздника 17 мая, и уже чувствовалось, что приближается лето. Улетучился запах гниющего лука. Ингер Йоханне ощущала, как из сада в комнату наплывает аромат свежевскопанной земли. Пожилой мужчина с лопатой чуть приподнял шляпу, когда она проходила по двору. Хороший сосед, кивнула на него через окно Альвхильд Софиенберг. Занимается садоводством на досуге. Не мог смотреть на то, что происходило с садом, пока она болела. На её лице появилась смущённая улыбка.
– Честно сказать, я уже и не рассчитывала вас снова увидеть, – сказала она спокойно. – В прошлый раз вы явно чувствовали себя здесь неуютно. Ничего-ничего, я вас понимаю, – произнесла она, когда Ингер Йоханне подняла было руку протестуя. – Мне тогда действительно было очень плохо.
Шея напряглась в судороге, и она объяснила:
– Я продолжаю серьёзно болеть, не стану вас обманывать. Странно, я чувствую, будто смерть стоит в ожидании за шкафом уже несколько недель, но почему-то время от времени исчезает. Наверное, ей нужно зайти ещё к кое-кому до меня. Вот и сейчас так, но она скоро должна вернуться. Кофе?
– Да, спасибо. Чёрный. Я могу сама, скажите только…
Ингер Йоханне приподнялась, но взгляд Альвхильд остановил её.
– Я ещё не умерла, – недовольно пробурчала женщина, взяла со столика термос, налила кофе в две чашки, одну протянула Ингер Йоханне. Изысканный фарфор, почти прозрачный. И кофе прозрачный, совсем некрепкий.
– Кофе, конечно, не очень, – извинилась Альвхильд. – Всё из-за желудка. Почти ничего не могу есть. Чему обязана честью видеть вас?
Ингер Йоханне самой трудно было понять, зачем она здесь. Когда она решила навестить пожилую женщину, она не была уверена, жива ли та вообще.
– Я нашла Акселя Сайера, – ответила она.
– Вам это удалось?
Альвхильд Софиенберг поднесла чашку ко рту, словно закрываясь, пытаясь скрыть любопытство. Этот жест вызвал у Ингер Йоханне раздражение, почему именно, она понять не могла.
– Я с ним не встречалась, но знаю, где он живёт. И адрес я нашла не сама, это мой… В общем, Аксель Сайер живёт в США.
– В США?
Альвхильд опустила чашку, так и не притронувшись к содержимому.
– Каким образом… Что он там делает?
– Ну, этого я не знаю!
Альвхильд прикрыла рот рукой, словно боясь, что улыбнётся. Ингер Йоханне глотнула светло-коричневой жидкости из тонкой голубоватой чашки.
– Когда я узнала об этом, меня сразу смутило то, что человек, осуждённый за совершение уголовного преступления, вообще получил разрешение на въезд в США, – продолжила она. – Ведь в отношении таких лиц существуют строгие правила. Я предположила, что в шестидесятых правила могли быть иными. Я проверила – ничего подобного. Просто, как выяснилось, Аксель Сайер был гражданином Америки.
– Но это не было никому известно тогда…
– Он родился в США. Его родители хотели эмигрировать, но из их затеи ничего не вышло. Он сохранил американское гражданство, хотя и был норвежцем. Это ничем не помогло ему во время разбирательства и потом, когда он подавал прошения о помиловании. Ему, вероятно, задавали вопрос о национальности, а он отвечал, что он норвежец.
Альвхильд Софиенберг задумалась. Стало необыкновенно тихо, и Ингер Йоханне вздрогнула, когда дверь открылась и в проёме появился мужчина в шляпе.
– На сегодня, я думаю, хватит, – прохрипел он. – Пока нет особых успехов. Не думаю, что у меня получится оживить розы. Рододендрон, пожалуй, тоже доживает свои лучшие деньки, фру Софиенберг. Всего доброго!
Он исчез, не дожидаясь ответа. В комнате стало прохладней. Ветер раскачивал створку окна. Альвхильд Софиенберг, похоже, стало клонить в сон. Ингер Йоханне поднялась со стула, чтобы закрыть окно.
– Я собираюсь съездить к нему, – негромко произнесла она.
– А вы полагаете, он согласится на эту встречу? С неизвестным человеком из давно забытой им страны?
Поделиться книгой: