Со своего места поднялся брат Кобра и сделал легкий поклон в сторону своего магистра:

— Завтра на рассвете из дворца Агилольфингов выедет маленький кортеж. Всего четыре человека, хотя и много поклажи: кучер, два гвардейца и женщина на сносях…

Кобра сделал паузу, надеясь, что Эрлтон захочет его о чем-нибудь спросить, хоть как-то выразить свое отношение к сказанному. Но поскольку тот оставался столь же непроницаемым и холодным, как и его маска, магистр продолжил:

— Это Террил — жена одного из капитанов гвардейской охраны, Теобальда. Она следует в Гравелот, дабы там произвести на свет первого — заметь, именно первого ребенка.

— Гравелот велик, — бесстрастно заметил Эрлтон. — Горы. Леса. Хрустальные озера. Высокие и неприступные замки гвардейцев Аластера. Где мы станем их искать?

— Позволь ответить тебе. Ты, несомненно, прав: Гравелот очень велик, и замки несокрушимы. Но дорога из Роана туда только одна — не станут же они тащить по бездорожью слабую женщину. И вот на этой дороге, у подножия гор — то есть вдали от населенных и людных мест, — их встретят.

— Кто?

— Мы уже все решили. Охрана будет маленькая, почти никакой, но я отлично помню, что гвардейцы императора способны на многое. С другой стороны, не боги же они. И потому я решил, что пятидесяти человек будет более чем достаточно. Двадцать пять из них сразу атакуют кортеж, вторая половина будет ждать в засаде.

— Что будет с женщиной?

— Ее возьмут в плен, но обращаться станут как с королевой. Надеюсь, что Теобальд захочет все-таки увидеть своего первенца…

Некоторое время Эрлтон сидел молча, и все двенадцать магистров, затаив дыхание, ждали, какое решение он вынесет. Наконец маг заговорил:

— Это дельное предложение, и я согласен, что попробовать в любом случае стоит. Но предусмотреть нужно все — дети мои, берите пример с Агилольфингов! И поэтому я бы хотел познакомить вас с моим собственным планом. По-моему, император уже зажился на этом свете…

В комнате, где обычно проходил Большой Ночной Совет, было темно, хоть глаз коли. Она потому так и называлась, что ее никто не видел освещенной, и об убранстве этой комнаты можно было судить только наощупь. Был там круглый стол с девятью креслами, расставленными так, что члены Совета уже по привычке находили их и удобно усаживались на свои места.

Зал находился глубоко под землей и, таким образом, был надежно защищен от подслушивания: даже самому искусному магу крайне тяжело преодолеть сопротивление огромной толщи скал и породы — к тому же если это сопротивление усилено чарами не менее искусных магов.

Каждый член совета приходил сюда через собственный потайной ход, заканчивавшийся низенькой дверью. Приходили и уходили они в строгой очередности, в сопровождении охраны, поэтому выследить их лицу постороннему было просто невозможно. Да и сами они не могли предпринять никаких неожиданных действий.

Все заседания, сколько бы их ни проходило в этом зале, вел великан Аластер. И сейчас его мощный, рыкающий голос возвестил:

— Император здесь. Все ли готовы?

— Да, да, да, — ответил нестройный хор из восьми голосов.

Помимо уже упоминавшихся нами Аббона Флерийского и Аббона Сгорбленного, здесь сейчас находились мудрец Далмеллин — официально императорский историк и летописец; герцог Гуммер — наместник Ашкелона; уже известный нам Теобальд; а также министр обороны империи Локлан, граф Лэрд; и начальник Тайной службы Сивард Ру — одноглазый, огненно-рыжий, веснушчатый и въедливый тип неопределенного возраста, который в подобных случаях стыдливо определяют как средний.

Каждый из этих людей мог бы стать героем отдельной летописи, ибо деяния их были воистину беспримерны. И доказательством их заслуг является настолько же беспримерное доверие, которое им оказали, включив в Большой Ночной Совет. Однако видеть лицо императора они все равно не могли, и большинство из них никогда не знали, кто из близнецов явился сейчас в подземный зал, кто именно является их государем. Единственное исключение составляли Аластер и Теобальд: гвардейцы — все без исключения — обладали странной способностью узнавать своего господина.

— Кто будет говорить? — спросил Аластер.

В темноте послышались легкие шорохи, скрип кресла, шелест материи — все, что сопровождает обычные движения человека, удобно устраивающегося на своем месте и раздумывающего, с чего начать свою речь.

— Говорить буду я, — наконец заявил один из собравшихся. — Я, Аббон Флерийский, собрал вас здесь, дабы сообщить, что грядущий год, начиная от послезавтрашнего дня, не только не благоприятствует, но и просто опасен для любого из Агилольфингов и членов его семьи. Звезды и планеты, а также другие предзнаменования… и просто моя интуиция, которой я привык доверять за несколько сот лет совместной жизни, — словом, все вопиет о невероятных трудностях, горестях и боли.

— Это действительно серьезно? — раздался голос императора.

— Очень. Это говорю я, Далмеллин. Как историк могу подтвердить, что раз в двести пятьдесят лет звезды восстают против Великого Роана и его владык. Все, что по-настоящему дорого императору, все, что может стать его счастьем или радостью, находится под угрозой. Говорят, принцесса Арианна не просто мать будущего наследника, не просто залог мира и сотрудничества с Лотэром, но способна стать подлинной императрицей и другом, если не сказать больше, Вашему величеству.

— Быстро же разносятся новости в моем дворце, — заметил Ортон.

— Если это так, — продолжал невозмутимо Далмеллин, — то Ее величеству будут угрожать еще большие опасности, нежели вам. Она ведь более уязвима, как бы ее ни готовили к жизни при вашем дворе.

— Это правда, — произнес третий голос. — Это утверждаю я, Сивард Ру. Я не силен в астрологии и никогда не загадываю желание, когда перед моим носом падают звезды, но зато мне стали известны некоторые факты, полностью подтверждающие правоту моих друзей и коллег, о чем я весьма и весьма сожалею. Кто-то, пожелавший остаться неизвестным (и я его понимаю, кстати), хотел было подкупить ваших придворных, Ваше величество. Очевидно, он руководствовался той нехитрой мыслью, что там, где крутится целая толпа слуг и приближенных, какие-то сведения обязательно просачиваются и становятся достоянием того, кто не поскупится заплатить за них. Он обращался с ненавязчивым предложением и к капитану дворцовой стражи, и к вашему гардеробщику, и к куаферу фрейлин. Могу и продолжить список, но особой нужды в том не вижу.

Действовало это, с позволения сказать, лицо грубо, даже топорно. И потому моим людям удалось не только проследить его странствия по дворцу, но и нагнать в пути и выяснить, куда он направляется. Должен сказать, что я не слишком удивился, когда узнал, что в конце долгого путешествия он сел на корабль, идущий на Бангалор.

Что же касается тех, кого он пытался подкупить, то их было всего двенадцать человек. Восемь из них сразу явились ко мне с предупреждением о том, что во дворце шляется незнакомец с коварными намерениями, остальные не отрицали и не запирались, когда я прямо спросил у них об этом человеке. Просто они больше его не видели и не сочли нужным беспокоить меня по пустякам. У вас верные слуги, Ваше величество, в связи с чем я и приношу вам свои поздравления.

— Опять Бангалор, — рыкнул Аластер в наступившей тишине. — Неужели им все еще неймется?

— После той страшной войны жители островов не должны желать новой, — неуверенно откликнулся Далмеллин.

— Ничего подобного, — сказал Аббон Сгорбленный. — Это не второе и даже не третье поколение. Они уже успели все забыть, а что еще помнят, то перепутали так, что ни один демон не найдет концов. И даже наш славный Сивард Ру не справится. Слишком много наслоений лжи на одну тонкую ткань правды.

— Значит ли это, что мне нужно готовиться к войне? — задал главный вопрос Локлан Лэрдский.

— Великий Роан не воюет, — мягко напомнил император.

— А если его вынудят? — спросил Гуммер. — Не терять же все добытое столетиями упорного труда наших предков только потому, что согласно закону мы не воюем. К тому же закон гласит немного другое: мы не нападаем и не ведем захватнических войн.

— Война — это не самая страшная беда, — внезапно сказал Сивард Ру. — Войну мы пережуем и выплюнем и глазом при этом не моргнем. Но у меня иные соображения. Я рассуждаю так: что бы стал делать я на месте любого гипотетического врага? Воевать? С такой огромной империей, с такой силой, с таким народом, а потом я бы еще учел присутствие гвардии, славной на весь мир, наличие грозных союзников… Я бы многое учел и решил, что Великий Роан мне не по зубам. Но вот одна точка на огромном теле всегда может стать уязвимой, если направить все усилия на то, чтобы поразить ее и только ее.

— Удар молота не принесет вреда шелковому плащу, — заметил Далмеллин. — Но острая игла проколет его с легкостью.

— Император — вот кто может стать основной целью наших врагов, кем бы они ни были. Символ Великого Роана, надежда подданных, воплощение мудрости, величия и славы всего государства, залог благополучия. Если мы, его слуги, не убережем нашего повелителя, то кто поверит нам в остальном? Кто доверит нам свою жизнь и жизнь своих детей? Тогда и наступит момент торжества нашего противника. На его месте я бы просто предложил себя, а лучше своего ставленника в качестве защитника, и был бы уверен в успехе: дело беспроигрышное. Еще удобнее навести нас на ложный след в поисках врага, а когда цель будет достигнута, отдать сообщника на заклание, а самому сделаться положительным героем. Добавьте к этому возможные личные счеты — и план готов. А звезды только подмаргивают этому подлецу и подначивают его. Аббон! — спросил Сивард. — Ты не можешь как-нибудь запретить этим сверкающим поганцам мешать нам спокойно жить?

— Увы, мой друг, увы, — отвечал маг. — Могу только предупредить. И поделиться своими предчувствиями.

— Взять бы твои предчувствия, — пробормотал рыжий Сивард про себя, но его услышали, — взять бы и засунуть их…

— Итак, Ваше величество, — торопливо подвел итог наместник Ашкелона, — вам надлежит со всей осторожностью относиться к тому, что вы прежде полагали мелочами. И предупредите принцессу Арианну. А мы обещаем вам сделать все от нас зависящее, чтобы больше не докучать вам этими неприятными разговорами.

— Ваши бы слова да Богу в уши! — вздохнул Локлан Лэрдский. — Но, боюсь, так просто мы не отделаемся. Если кто-то решился на такой отчаянный шаг, то вряд ли он бросит свою опасную игру на середине.

— Он не играет, — подал голос молчавший до сих пор Теобальд. — Он очень серьезен, серьезнее нас с вами и знает, что делать дальше, а вот мы можем только догадываться. И я не стану скрывать, что это меня беспокоит: не люблю даже упоминаний об этом прекрасном уголке мира — Бангалорском архипелаге. Мне кажется, что зло все еще незримо витает над этим местом.

— Благодарите Всевышнего, что зло это не зовется Далихаджаром Ядовитым, а все остальное мы преодолеем, — негромко сказал Аббон Флерийский. — Меня тошнит от одного этого созвучия — насколько же дурной у него был вкус, раз он позволил своему имени звучать так по-дурацки претенциозно?

— Далихаджар давно мертв, но кто знает, что еще могло случиться на краю мира? Нет никаких гарантий, что время от времени мир не будет порождать такое же или большее зло, — откликнулся Локлан Лэрдский. — Если Вселенная существует лишь потому, что в ней свято соблюдается принцип равновесия, то на Великий Роан должно приходиться очень много горя и зла где-то там, по иную сторону… В защиту же злого гения Далихаджара могу только заметить, что по-дурацки звучит не само его имя, а перевод на наш язык. На бангалорском это звучало не так уж и плохо.

— Сегодня днем, — серьезно сказал Аббон, не ввязываясь в дальнейшую дискуссию об именах и иностранных языках, — я намереваюсь посетить принцессу Арианну и подробно расспросить ее о времени рождения, сопутствующей тому погоде и прочих мелочах. Буду весьма признателен вам, герцог Аластер, либо вам, Ваше величество, если вы познакомите меня с этой очаровательной юной особой и попросите ее подробно и обстоятельно ответить на мои вопросы.

— Ты что, не сделал этого раньше? — возмутился Сивард Ру

— Конечно сделал, — с неподражаемым достоинством ответил маг. — Однако теперь все может измениться в течение одной-двух ночей. Остаток сегодняшней я собираюсь провести в наблюдениях за созвездиями и планетами, а днем поговорю с принцессой.

— Я займусь этим, — пророкотал Аластер.

На том и разошлись — каждый в свою потайную дверь.

Зал Совета опустел.

Арианна проснулась около восьми утра и сладко потянулась. Несмотря на обилие впечатлений вчерашнего дня и на то, что спать она легла далеко за полночь, принцесса чувствовала себя свежей и отдохнувшей. К тому же она находилась в состоянии приятного возбуждения, прежде ей незнакомого. Будущее рисовалось самыми светлыми красками, а тайны императорского двора казались теперь не страшными, но захватывающе интересными.

Ее опочивальня, еще вчера видевшаяся тесной золотой клеткой, в которой ей предстояло провести чуть ли не всю оставшуюся жизнь, сегодня была оценена по достоинству: ее недаром заново отделывали и обставляли к приезду ее высочества. Действительно небольшое помещение, находящееся в конце длинной анфилады комнат, отведенных принцессе и ее ближайшим фрейлинам, было убрано в светлых, пастельных тонах. Толстые ковры — бежевые с бледно-голубыми розами — устилали весь пол; небесно-голубой шелковый балдахин над кроватью был украшен султаном из бежевых, розовых, белых и голубых перьев. Повсюду стояли высокие вазы из оникса, опала и молочно-белого агата с восхитительными цветами. Шелковые шпалеры были затканы серебристыми пчелами, бледно-голубые занавеси в розовых цветах мерно колыхались под дуновением нежного теплого ветра. Все вещи радовали глаз и успокаивали мятущуюся душу. Внимание принцессы привлекло зеркало в раме из розового дерева и маленький столик перед ним, уставленный крохотными, изящными безделушками, коробочками, шкатулками и флаконами изысканной и благородной формы.

Арианну немного лихорадило, ей казалось, что кровь бежит по жилам как-то быстрее, даже пузырится, как кипящая вода в гейзере, каких было много на ее родине.

Первым делом ей пришло в голову поинтересоваться своей внешностью. Это тоже было ново: воспитанная в суровых традициях предков, знающая о том, что она предназначена Ортону с первых же лет своей жизни, принцесса никогда не задумывалась над тем, хороша ли она собой. Прежде это не имело никакого значения. К тому же девушка чуть ли не всерьез полагала себя дурнушкой: этому сильно способствовало ее первое неудачное чувство, закончившееся разочарованием. Но вчерашний разговор с императором, его доброта и искреннее восхищение ею, а также несомненная внешняя привлекательность заставили Арианну всерьез поволноваться. Она уже думала, что слезы и усталость после долгого пути безнадежно ее изуродовали и состарили, что она не произвела на Ортона выгодного впечатления. Поэтому девушка резво соскочила с постели и встала перед огромным зеркалом, в котором она отражалась во весь рост.

Из серебристой глади глянула на нее совершенно незнакомая, очаровательная особа — немного, правда, заспанная и встрепанная, но невероятно привлекательная. Принцесса была истинной северянкой: волосы у нее были того светлого оттенка, который принято называть льняным, безупречный овал лица и изысканная форма точеного, с тонкими, маленькими ноздрями носа поражали воображение. Глаза казались осколками серого северного неба, брови были густыми и изогнутыми, а ресницы — длинными и пушистыми. Могла Арианна гордиться и своей белой, атласной кожей, и совершенным сложением. На пухлых розовых губах играла мечтательная улыбка.

— Что ж, — сказала принцесса, вдоволь налюбовавшись своим отражением, — я очень даже мила, и будет вполне естественно и прилично позвать служанок и принарядиться к утреннему выходу.

И она нетерпеливо дернула шелковый шнур с привязанной к нему гроздью маленьких золотых звоночков. Через несколько минут на пороге бесшумно возникли две фрейлины и три служанки, приехавшие вслед за своей госпожой из Лотэра.

— Распакуйте мои сундуки и принесите мне побольше нарядов: я хочу выбрать лучший, — приказала Арианна.

Уезжая из дому, расставаясь с матерью и старой няней, она горько рыдала. Поглощенная собственным горем и скорбью разлуки, принцесса понятия не имела о том, какое приданое дал ей отец, что находится в бесчисленных сундуках, ларцах, шкатулках и плетеных коробах. Ее это не интересовало. Теперь же она вспомнила о некоторых вещах, которые ей явно потребуются сию минуту, и заволновалась, додумались ли служанки захватить их с собой.

Через двадцать минут ее опочивальня могла с успехом конкурировать с любой городской ярмаркой по яркости и количеству разбросанных в живописном беспорядке вещей, по бестолковости ведущихся тут разговоров и по тому, как разбегались глаза у всех присутствующих.

— Я надену это… Нет, вот это, — то и дело восклицала принцесса, крутясь перед зеркалом. — Уложи мне волосы, нет, распусти… Ну, не знаю…

Фрейлины улыбались и переглядывались: в отличие от своей госпожи они неоднократно влюблялись сами и были любимы, а потому прекрасно знали, что является причиной внезапной страсти к нарядам и влечения к столичной моде. Арианна еще сама не понимала, что творится с ней, а ее служанки уже шептались между собой о том, что, кажется, брак вовсе не династический и о принуждении и долге говорить не приходится.

Когда принцесса наконец нарядилась, даже женщины, которые, как известно, скупы на похвалы соперницам любого ранга, тихо вздохнули от восхищения. Арианна превзошла сама себя.

Длинные густые волосы были собраны надо лбом в замысловатую прическу, но зато свободно спускались по спине до самых подколенок, в этом светлом водопаде то и дело мелькали слезинки жемчужин и небольших бриллиантов. На принцессе было пышное платье с жемчужным лифом и тремя юбками — жемчужной, жемчужно-голубой и голубовато-серой. Тонкие руки были полностью закрыты пышными рукавами, зато плечи кокетливо обнажены. Крохотные башмачки, расшитые жемчугом и опалами, ловко сидели на ее изящных ножках. Драгоценностей же почти не было: перемерив целую груду ожерелий, браслетов и серег, Арианна решила отказаться от них и не прогадала — ибо варварская пышность считалась в Великом Роане признаком отсутствия всякого вкуса. Не зная об этом наверняка, но руководствуясь интуицией, принцесса с честью вышла из трудного положения.

Однако сперва ее ждало глубокое разочарование. Когда она, сияя красотой и очарованием, торопилась по огромному, уходящему вдаль коридору по направлению к малой трапезной, император вышел ей навстречу. Принцесса порозовела и взглянула на него блестящими глазами, но Ортон остался совершенно равнодушен. Он просто любезно приветствовал ее, обронив пару ничего не значащих фраз, и пригласил позавтракать.

Если бы не это огорчение, Арианна воздала бы должное тем кулинарным шедеврам, которыми потчевали ее императорские повара. Но от того, что Ортон был с ней так холоден, она расстроилась и с удивлением поняла, что вот-вот расплачется. Прежде уравновешенной и невозмутимой принцессе было трудно понять, что творится у нее на душе, — и посоветоваться не с кем… Она в отчаянии обвела глазами трапезную, ища, кого бы позвать на помощь, но, увы, никого подходящего не обнаружила.

Правда, у стен и за спинками кресел стояли бесстрастные великаны-гвардейцы; Арианна помнила, что в случае нужды она должна обращаться именно к ним — но не во время же завтрака, когда на нее глазеют десятки вельмож. Нет, она вовсе не забыла и о том, что император может оказаться не настоящим, а двойником, тогда довольно легко объясняется его равнодушный взгляд. Но Арианна втайне надеялась на встречу со своим будущим супругом, она ведь так старалась, чтобы ему понравиться, и то, что все старания пошли прахом, наполняло ее маленькое сердечко каким-то зимним холодом, заставляя его сжиматься от тоски. Арианна уже грустила по императору Великого Роана — Ортону I Агилольфингу, но рядом не было доброй няни, чтобы объяснить, что означает подобная грусть.

Она уткнулась в тарелку, надеясь, что никто не заметит ее не вовремя покрасневших глаз.

— Доброе утро, венценосный гриб! — внезапно произнес кто-то громким и отчетливым голосом.

В зале засмеялись. Вельможи, придворные и даже лакеи оживились и зашевелились. Арианна обернулась на звук этого удивительно знакомого голоса и увидела, что в двери входит шут.

Правду говорили о тайнах императорского двора, если бы она вчера не слышала от Ортона своими ушами о существовании двойников, если бы ее с детства к этому не готовили, принцесса наверняка потеряла бы сознание от неожиданности и изумления. Единственное, что различало двух молодых людей, — это их одежда. Император этим утром был наряжен в темно-синий строгий костюм, шитый серебром и украшенный черными жемчужинами по вороту, а шут красовался в своей разноцветной, пестрой одежде да позванивал бубенчиками.

— Позволю себе заметить, братец мой, — обратился он к императору, — что ты на самом деле гриб грибом. Перед тобой сидит сокровище — настоящее украшение нашей страны, и ты, вместо того чтобы говорить ей любезности, жуешь вот эту куриную ножку! Ты невежа… А ножку отдай, отдай…

— Простите его, Ваше высочество! — обернулся он к принцессе. — Что с него возьмешь? Государственная персона — никакого воображения.

— Я как раз собирался сказать принцессе Арианне, что она великолепно выглядит, — молвил император. — Но не хотел уточнять очевидное — нужно быть слепым, чтобы не заметить ее красоту и очарование. Я покорен, и весь наш двор тоже. Просто ты, братец, несправедлив ко мне — верно, встал не с той ноги.

— С какой бы ноги я ни встал, я счастлив! — пропел шут, кружась по залу с куриной ножкой, отобранной у государя. — Я вот стану тут, в стороночке, у окошка, буду любоваться на принцессу и завидовать тебе, а заодно расскажу, что во дворе делается. Например, Лодовик Альворанский отправляется на охоту: ловчие и егеря собрались внизу, а его все еще не могут добудиться. Звери скоро спать лягут, а он все еще не готов…

Принцесса невольно улыбнулась. Странное дело, казалось бы, что ей до мнения шута, но приятно. И она уже весела и радостна. Может, все дело в том, что она смотрит на него, слушает его голос и представляет, что это говорит с ней Ортон, ее Ортон — не подделка, а настоящий император. Принцесса была почти уверена в том, что ее супруг и намного красивее, и гораздо учтивее обоих своих двойников.

— Аббон Флерийский входит во дворец с бокового входа, — продолжал комментировать шут. — Сталкивается с Аббоном Сгорбленным, и оба шарахаются друг от друга в разные стороны. Посланник Аммелорда идет со свитой в парк — так что ты, братец, туда не ходи. Замучает.

На сей раз все в трапезной расхохотались уже вслух: слишком уж уморительную рожицу скроил шут. А всем было известно, каким утомительным и скучным собеседником может быть младший брат аммелордского короля. Сам король не смог прибыть по причине сломанной ноги: злые языки утверждали, что это он пытался спустить своего братца с лестницы да промахнулся ненароком.

Следующие полчаса ничем не отличались от предыдущих: шут комментировал увиденное и острил — когда удачно, когда не очень. Наконец император встал и произнес:

— Дорогая принцесса, я вынужден покинуть вас, несмотря на глубокое сожаление, которое я в связи с этим испытываю. Меня ждут дела чрезвычайной важности.

— Конечно, государь, — склонилась в поклоне Арианна. Император вышел, за ним последовали большинство вельмож и гвардейцев.

— Вы свободны, господа, — обратилась принцесса к тем придворным, которые из вежливости присоединились к ней.

Когда их шумная толпа покинула трапезную, там остались только она сама, шут и несколько гвардейцев. Великаны по-прежнему неподвижно стояли у дверей.

— А я останусь с тобой, — обратился шут к принцессе. — Видишь ли, я очень ценная персона: неудачно шучу и говорю глупости, так что самую трудную работу за тебя буду выполнять я. А ты можешь поговорить с Аббоном Флерийским — он очень хотел побеседовать с тобой, но стесняется. Хочешь, познакомлю? Он такое приворотное зелье варит! Но, тс-с-с, — приложил шут палец к губам, — это секрет. О нем знает всего лишь половина империи, а вторая половина до сих пор находится в счастливом неведении.

— Как тебя зовут? — спросила Арианна.

Она не слушала, что говорит шут, но думала о том, что император разрешил ей обращаться за помощью именно к этому человеку.

— Как могут звать копию Ортона? Ортоном, конечно.

— Я… — волнуясь начала принцесса. — Я хотела бы поговорить с ним, ну, ты понимаешь… Он сказал, что тебе можно всецело доверять, а у меня уже голова кругом.

— Как не понять, — серьезно и печально молвил шут. — Он тоже все понимает, но иначе нельзя, ты уж потерпи. А вечером вы встретитесь. Честное слово.

— Правда? — расцвела принцесса. И тут же горячо попросила: — Ты только ему не говори, что я им интересовалась. Просто мне нужно было побеседовать, а так я вполне всем довольна и не собираюсь докучать Его величеству.

— Не скажу, — заверил ее шут. — Я все понимаю. Двери отворились, и в зал вошел черноглазый человек лет сорока с небольшим, одетый со вкусом и весьма нарядно. На нем была фиолетовая мантия, отороченная по рукавам мехом и расшитая таким количеством драгоценных камней, что они стучали, словно град по мостовой. Он быстрыми шагами пересек пространство от дверей до окна и остановился возле принцессы.

— Ваше высочество, позвольте представиться: я Аббон Флерийский, императорский астролог. Это я считаю своим главным титулом, ну, есть и другие: князь, оарон и так далее, но их так много, что я все время путаюсь и не рискую произносить их вслух. Если пожелаете, зачитаю, где-то они у меня записаны в свитке… И я рад засвидетельствовать не только свое искреннее почтение, но и глубокое восхищение, ибо как истинный ценитель красоты удовлетворен еще больше, чем верноподданный императора.

— Это комплимент, — перевел шут. Принцесса улыбнулась. С этими двумя она чувствовала себя легко и непринужденно.

— У меня к вам огромная просьба, — сказал придворный астролог. — Его величество ее полностью поддерживает, и потому я нижайше прошу выслушать меня.

— Говорите, говорите.

— Мне необходимо составить ваш гороскоп, Ваше высочество, и сделать это, по возможности, два раза — до и после вашего бракосочетания. Могу ли я рассчитывать на ваше содействие?

— Конечно, тем более, что мне все равно пока делать нечего.

Принцесса оперлась на предложенную ей руку и вышла из трапезной вместе с Аббоном. Шут проводил их долгим взглядом.