— Прямо дитя малое, — пробурчал молодой человек, отправляясь за следователями, которые буквально по щепке разобрали «Летучую мышь» и теперь были готовы докладывать начальнику Тайной службы о своих выводах.

Имперские следователи — Инниас и Селестен — оба закончили Эр-Ренкский университет и по нескольку лет успешно занимались наукой, прежде чем Сивард Ру пригласил их на работу в Тайную службу Когда-то у них были не только эти имена, но и титулы, однако ни того ни другого большая часть коллег уже не помнила. Все звали их Крыс-и-Мыш, причем именно так, одним словом, ибо Крыс-и-Мыш были неразлучны. Дело свое они знали до тонкостей и любили, что еще важнее. Инниас-Крыс был тощим, способным просочиться в любую щелку типом с серыми глазами, быстрым взглядом, вытянутым лицом и острыми мелкими зубами. Селестен-Мыш был сущим малышом рядом со своим длинным напарником, у него была пышная шевелюра редкостного белого цвета и черные глазки-бусинки. Он бы считался толстячком, если бы не удивительная грация и точность движений. Вместе Крыс-и-Мыш смотрелись весьма комично, однако внешность, как мы уже замечали, часто бывает обманчива: следователи умели постоять за себя, и только абсолютно не знакомые с ними и их бедовой репутацией люди рисковали связываться с удивительной парочкой. Рисковали обычно в первый и последний раз.

Они зашли в кабинет Сиварда, нагруженные уймой пухлых папок, коробок, свертков и списков. Лицо одноглазого вытянулось, и он недовольно заскрипел, как старое кресло. Однако Крыс-и-Мыша этим было не пронять.

— «Летуху» распотрошили, — лаконично доложил Крыс, расставляя свою часть имущества на столе начальства. При этом он не особенно церемонился, потому что Сивард Ру сейчас был для него не более чем слушателем, а сам Крыс витал в эмпиреях, стараясь удержать в голове огромное количество сведений, фактов, деталей, мелких и крупных сплетен и косвенно относящихся к делу улик. Одноглазый уже давно уяснил, что проще не заводиться и выслушать спокойно.

— Интересного много, много интересного, строго говоря, — защебетал Мыш, раскладывая папки.

— Давайте, давайте уже, — поторопил их Сивард.

— Убиты все особенным оружием с удивительно острой режущей кромкой и широким изогнутым лезвием. Судя по характеру раны, — сообщил Крыс, — выглядит оно вот так: я набросал здесь, на пергаменте. Об этом оружии, точнее, о подобном ему сведений в библиотеках Роана и Бангалора почти не найти. Гораздо больше нам мог бы помочь ученый с Ходевена, да где ж ему там взяться? Короче, ритуальные ножи убийц Терея не имеют аналогов во всем мире, и вряд ли кто-то, не имеющий отношения к этому храму, мог купить их на ярмарке.

— Итак, причастность убийц Терея к этому делу можно считать доказанной? — уточнил одноглазый.

— Несомненно, маркиз.

— Это уже хорошо. Хоть куда-то продвинулись.

— Дальше, мы обнаружили, что Джой ан-Ноэллин, видимо, хотел отправить кому-то сообщение на случай своей внезапной смерти. И скорее всего отправил его. Голову я бы не прозакладывал, но вероятность существует, и довольно высокая.

— Почему вы так решили?

— У него в каюте видны следы борьбы: убийца напал на него в тот момент, когда он писал. Чернильница перевернута, большая часть содержимого ее пролилась на ковер. Правда, исписанного листа мы не нашли. Перо же осталось на столе и было свежеочиненным, но уже со следами пользования. Хорошее перо, не из тех, что пора выбрасывать или очинять заново, но и не целехонькое.

— Тогда почему вы не сочли, что убийца и похитил написанное Джоем письмо — это же просто напрашивается? — спросил Сивард.

— Не всегда верно то, что просто напрашивается, — хмыкнул Мыш. — Джой тоже так думал, вот почему ему удалось обвести своих убийц вокруг пальца. Во всяком случае, я надеюсь, что удалось.

— Мы перевернули все вверх дном, маркиз, — сказал Крыс, внимательно разглядывая какие-то свои записи, предыдущее перо, выброшенное под стол, расщеплено на конце, и в нем застряли мельчайшие волокна. Детальный их анализ подтверждает, что писали этим пером на хорошем пергаменте, а между тем в каюте Джоя ничего подобного не найдено. Теперь, маркиз, слушайте внимательно: следы чернил на обоих перьях одинаково свежие. Ими писали приблизительно в одно и то же время, но одно использовали до конца, а второе только-только начали.

— Думаю, убийцы прихватили послание с собой.

— Нет, — подал голос Мыш. — Такие улики слуги Терея с собой не таскают. Такие улики уничтожают тут же, на месте. Сжигают. Но мы не обнаружили пепла от сгоревшего пергамента, а мы все там переворошили, будьте уверены.

— Вот капитан Камилл утверждает, что «Летуха» была перевернута вверх дном, когда он ее обнаружил.

— Фигурально выражаясь, — поспешно сказал капитан.

— Мы заметили, — откликнулся Крыс. — И даже пришли к единодушному решению: убийцы искали что-то, особенно в капитанской каюте, и не нашли.

— А это-то из чего следует?

— Очень просто, когда разбросано и распотрошено абсолютно все, а не какая-то часть, больше шансов, что искомое не найдено. Так выворачивают ящики и сундуки в последний момент, без особой надежды на успех.

— Разумный довод, — согласился Сивард. — Полный погром — признак, что ничего не нашли.

— Зато мы нашли кое-что интересное.

Крыс-и-Мыш перевели взгляд на Камиллороя: тот сидел, открыв рот и затаив дыхание — участвовать в следствии ему явно нравилось.

— Джой ан-Ноэллин был богатым человеком и вино для себя и своей команды покупал самое лучшее, дорогое и в дорогих сосудах. Их никто не выбрасывал, маркиз. Пустые склянки так и лежат в трюме, в отдельном ящике. И целые стоят. Перед этим путешествием он купил три ящика вина — мы уже наводили справки. Три ящика по десять бутылок.

— Не много, — ввернул Камилл.

— Джой не любил, когда в море пили, — пояснил Сивард непринужденно. — Для этого команде давали специальные дни, но особо пристрастившихся к крепким напиткам на «Летуху» не пускали — работа ювелирная, и питухи ему были не нужны.

— Именно, — продолжил Крыс. — Мы посчитали. На ладье сейчас есть семнадцать пустых склянок и двенадцать полных. Итого двадцать девять. Тридцатая куда-то исчезла загадочным и таинственным образом, а одна из свечей в каюте капитана почти полностью сгорела.

— А это что доказывает? — изумился капитан Нарриньерри.

— Обычно в подсвечниках свечи сгорают равномерно, — пояснил Мыш терпеливо. — И в каюте Джоя две полусгоревшие свечи стоят там, где им и положено. А вот крохотный огарок валяется между столом и стенкой, его никто не заметил. Свечу израсходовали не на освещение, в этом я уверен.

— Уф-ф-ф, — только и нашел сил сказать капитан.

Но Мыш полез в какую-то коробку и выудил оттуда неравномерно оплавленный огарок с прицепленной к нему биркой.

— Вот, — протянул его Сиварду. — Глядите, маркиз.

Тот повертел в руках остатки дорогой свечки зеленого воска и кивнул задумчиво:

— Все верно, Крыс-и Мыш, все сходится.

— Да что сходится-то? — возмутился Камилл.

— Капитаном был — капитаном и останешься, — вздохнул Сивард. — Гляди, как оплавлена. Так держат, когда запечатывают письмо. Только для письма столько воска не нужно. Таким количеством пробки заливают.

— Может, он огарком запечатывал? — не сдавался капитан.

— Такой богач, как Джой, не стал бы специально доставать огарок, чтобы запечатать конверт или свиток, он бы просто вынул свечу из подсвечника. Значит, это он целехонькую свечку довел до такого вот состояния. Крепко заливал, выходит, чтобы не отсырело. Думаете, выбросил в море посудину? — глянул в сторону Крыс-и-Мыша.

— Другого выхода у него не было, — сказал Крыс. — Команда вся на месте, никто с ладьи не уходил, лодки-долбленки на месте, как и полагается на судах такого рода. Стало быть, он вышвырнул запечатанный сосуд наугад.

— Теперь уж и не найдешь, — протянул Камиллорой. — Разве что случайно, лет этак через двадцать. Ну, обычно так случается, нечего на меня глядеть как на заговорщика!

— А теперь случится иначе, — внушительно молвил Сивард. — Искать сосуд будет твой корабль, Камилл. И еще два пошлю. Погода эти дни была идеальная: что твой котенок, никакой непогоды. А вот где они могли выбросить это послание…

— Тут как раз нет ничего сложного, — сказал Мыш, разворачивая на столе поверх всех предметов огромную карту. — Мы ведь исходим из допущения, что Джой — пусть покоится в мире — вез на корабле тех, кого мы уже ищем.

Одноглазый скроил гримасу, призванную выразить его одобрение проявленной осторожности. Не то чтобы они не доверяли Камиллорою, но секреты ведомства разглашению не подлежат.

— И если это так, то нам нужно соединить две точки на карте: вот эту — устье Алоя, — и вот эту — здесь мы нашли «Летуху». Джой наверняка двигался по кратчайшей прямой, маркиз только что отметил, что погода была идеальная и сворачивать с курса не было никакой необходимости, да и не успел бы он иначе сюда попасть… Короче, вот на этом участке ему бы удалось написать письмо и выбросить его за борт.

— А почему? — заинтересовался капитан. — Он же мог написать его и в порту, и возле устья, и по дороге. Почему вы отметили только этот крохотный отрезочек?

— Очень просто. Если бы писал в порту или возле устья Алоя, то отправил бы на берег своего человека — значит, находился слишком далеко, чтобы так поступить. Пользовался свечами, значит, писал ночью. А убили их всех уже возле берега: не смогли бы убийцы Терея вдвоем управлять такой большой ладьей — это даже им не под силу, да и смысла не было никакого нанимать судно с командой, чтобы перебить всех в открытом море.

— И рисковать с таким отчаянным и удачливым человеком, как Джой, — согласился одноглазый. — Что ж, Крыс-и-Мыш, все верно. А теперь давайте выпьем за светлую память большого мошенника, веселого храбреца и одного из самых порядочных и благородных наших противников — его светлость князя Джоя ан-Ноэллина, да будет земля ему пухом. Куда вы тело отправили?

— В Янтарную базилику, чтобы похороны были как у людей, — сказал Джералдин, бесшумно появляясь на пороге. — Я что-то сделал не так?

— Конечно, так. Иди выпей, — приказал Сивард. — Спасибо, сынок.

Аббон Флерийский не особенно удивился, когда Сивард вновь навестил его: он давно уже ждал визита одноглазого и, пожалуй, даже начал удивляться его долготерпению.

Светало, и дворец был погружен в сладкую полудрему, нарушаемую изредка неровными шагами сонных еще слуг да тихими голосами поваров, идущих на кухню. Сама птицы пели нестройно и как-то лениво. Солнце еще не встало, и в воздухе были разлиты сырость и прохлада, заставлявшие поеживаться и мечтать о теплой и уютной постели. Всему Великому Роану было доподлинно известно, что встать в такую рань для начальника Тайной службы равносильно героическому и беспримерному подвигу.

— И не предлагай мне свое ядовитое пойло, — заявил с порога Сивард, видя, что маг подходит к перегонному кубу.

Он кутался в желтый плащ, своим ярким цветом возмещавший отсутствие дневного светила, и был похож на нахохленную несчастную птицу. Но единственный глаз его был широко раскрыт и сверкал свирепо и решительно. А это всегда грозило окружающим дополнительными сложностями.

— Ну-ну, не бушуй, — примирительно пробормотал Аббон. Он был слишком старым, слишком мудрым и видавшим виды, чтобы не знать, зачем притащился к нему одноглазый ни свет ни заря, какие вопросы его мучают. А вот как на них ответить, на эти вполне, кстати, естественные вопросы, Аббон, пожалуй что, и не знал.

Сивард устроился в самом темном углу комнаты, на сундуке, куда забирался в тех редких случаях, когда чувствовал себя неуверенно. Помолчал. Вздохнул тяжко:

— Сиротливый я какой-то, неприкаянный. Заброшенный. Старею, наверное.

— Насколько я тебя знаю, сиротинушка, ты меня сейчас так огорошишь, — откликнулся печально маг. — Ты так вздыхаешь, когда намереваешься учудить что-нибудь из рук вон. Ну, признавайся, что тебя с постели подняло в рассветный час, вопреки твоим убеждениям?

— Это правда, — согласился Сивард. — Я убежден, что для нормальной жизни человеку нужно нормально спать. Нормально — значит много.

Он поерзал на своем сундуке, покашлял — словом, всячески постарался продемонстрировать, что и сам неловко себя чувствует, ставя Аббона в невозможное положение. А когда посчитал, что выполнил достаточно, чтобы совесть была чиста, спросил совершенно другим голосом, как человек, пребывающий в своем праве:

— Я не знаю, есть ли у тебя разрешение хотя бы в крайних случаях отвечать на деликатные вопросы, подобные тем, которые я сейчас собираюсь задать. И потому понимаю, что поступаю до какой-то степени нечестно по отношению к тебе. Но пойми и ты меня: долгие годы моих знаний хватало, чтобы спокойно и, надеюсь, неплохо выполнять свою работу, — я это и делал, не причиняя никому лишних хлопот. Но теперь все переменилось — как я могу защитить императора, если ничегошеньки не знаю?

— Ты прав, Сивард, — сказал Аббон. — Я даже не стану тратить время на то, чтобы обсуждать эту сторону проблемы. Сделаем так: ты объяснишь, что именно тебя интересует, а я постараюсь рассказать тебе все, что сочту возможным. Согласен?

— Можно подумать, у меня есть какой-то выбор, — буркнул одноглазый.

— Выбор всегда есть, — мягко ответил маг. — Просто все тайны, которые тебе так необходимы, — не мои. И я уже не первый век приношу клятву каждому следующему Агилольфингу свято хранить их.

Начальник Тайной службы смотрел на мага со спокойной улыбкой. Он уважал этого жизнерадостного, сильного человека и прекрасно понимал, какая ответственность лежит на нем все эти бесконечные годы. Он не стал бы просить у Аббона нарушать данное слово, но ему на самом деле не хватало множества звеньев, чтобы воссоздать всю цепь событий. Он сунул руку за пазуху и добыл оттуда неожиданно тухлую тетрадь, переплетенную в изумрудно-зеленый бархат с серебряными накладками, открыл ее посредине и пробежал глазами страницу.

— Видишь ли, Аббон, вероятно, ты станешь смеяться, но я веду нечто вроде записей о том, как прошло то или иное дело, что я успел, чего — нет.

— Только этого мне не хватало, — поскучнел маг.

— Вот-вот, я так и думал, что ты это скажешь. Но все равно: однажды мне пришла в голову совершенно естественная мысль узнать у тебя или кого-либо другого, сколько лет герцогу Дембийскому и когда он впервые появился при дворе. Думаю, я совершенно случайно занес тогда эту запись в свою тетрадь: вопрос был слишком незначительный, с одной стороны, и простой — с другой. И я был уверен, что рано или поздно вспомню о нем, хотя бы когда встречусь с Аластером. И что же? Я так и не вспомнил, хотя на провалы в памяти не жалуюсь.

Позже я пересматривал свои записи и, натолкнувшись на эту, специально перенес ее на одну из последних страниц. И опять забыл. Дальше это стало похоже на увлекательную игру. Я должен тебе сказать, что если в ней и был победитель, то на меня не рассчитывай, я не знаю, кто он. А теперь ответь, это твоих рук дело?

— Не стану притворяться, что не знаю, о чем речь, — вздохнул Аббон. — Скажем так, не только и не столько моих.

— Тогда чьих же?

— А теперь я буду делать вид, что не слышал последнего вопроса, и ты тактично переведешь разговор на другую тему.

— Опомнись, Аббон! Это я-то тактично переведу?

— Придется, — пожал плечами маг. — Это уж совсем чужие секреты.

— Ну, тогда хотя бы намекни — только герцог Дембийский представляет из себя сплошную загадку или его гравелотские сеньоры все, как один, имеют тайны?

— Ты сам и ответил, Сивард. Давай договоримся, что к нашим проблемам это не имеет никакого отношения, и потому ты вправе перестать терзать себя сомнениями по поводу Аластера и его воинов.

— Меня всерьез волнует, что такое магия, — сказал одноглазый, вставая с сундука и начиная расхаживать по лаборатории Аббона. — Я раньше не задумывался над этим вопросом: все мы в детстве достаточно сказок наслушались, чтобы считать себя настоящими экспертами. А спроси меня, что может маг и чего он не может — я не отвечу. Потому что не знаю.

— Ого! — Аббон в досаде хлопнул себя по ляжкам. — Ты представляешь, чего требуешь?! Люди по нескольку десятков лет изучают основы магии, а ты приходишь с утра пораньше и хочешь к вечеру все знать и все понимать.

— Ну, не к вечеру, а к обеду, желательно. Есть-то хочется.

— Бог мой! — возвел маг глаза к потолку.

— Не усердствуй так, я же не прошу учить меня заклинаниям или объяснять основные принципы. Мне важно разобраться для себя, что маг может, а чего — нет. Скажем, ты умеешь превращаться в животных или птиц?

— А-а, вот ты о чем, — протянул Аббон. — Тоже задача не из легких, но более разрешимая.

— Ты сам — сильный маг? — внезапно спросил Сивард.

— Да. Очень. Но, конечно, с Ортоном не иду ни в какое сравнение.

Одноглазый споткнулся и застыл на месте, представляя из себя статую Величайшего Недоумения.

— Сейчас-сейчас, — рассмеялся Аббон. — Все растолкую, во-первых, тебе необходимо уяснить раз и навсегда: любой маг работает с энергией мысли и никогда не может сделать того, что противоречило бы основным законам природы. Скажем, я не могу превратиться в волка или кота, но могу заставить тебя поверить, что я это сделал. Чем сильнее маг, тем быстрее и легче у него это получается.

— А как же внушить подобные мысли тысяче людей?

— О! Это гораздо проще. Думаю, для тебя не секрет, что люди, собравшиеся в толпу, думают и действуют иначе, чем поодиночке. Разум и воля толпы — сами по себе серьезная магическая сила. И здесь основное умение заключается не в том, чтобы убедить толпу, а в том, чтобы несколько десятков или сотен людей, собравшихся в одном месте, превратить в это особенное существо. Но это уже ремесло, далекое от магий. Великие правители, полководцы и люди искусства владеют им в совершенстве.

— То есть маг не может обернуться птицей, перелететь океан, затем стать каким-нибудь чудовищем, чтобы уничтожить воинов…

— Что ты, что ты… Если бы все обстояло так просто, то мир принадлежал бы нескольким чародеям. Нет, у них есть только дополнительные возможности. Назовем это так.

— А черный маг?

— Он отличается только тем, какие энергии рискует использовать в своих целях, и тем, что обычно не брезгует недопустимыми, страшными средствами. Черная магия — это вопрос этики и распределения сил. Противоестественное состояние души и разума.

— Чем дальше, тем хуже, — расстроился Сивард. — Без стакана даже дышать трудно. Приворожи меня, что ли, к кому-нибудь… А чем же тогда отличаются Агилольфинги?

— Этого никто и никогда не мог понять, — честно отвечал Аббон. — Но монхиганам вообще были подвластны такие силы, о которых нормальный чародей даже мечтать не смеет. Представь себе, что ты решил столкнуть с места хребет Хоанг, каково?

— Называется, толкай себе на здоровье, — меланхолически откликнулся рыжий.

— Вот-вот. И вдруг ты видишь, что кому-то это удалось. Что ты скажешь?

— Караул!

— Правильно. Ты сам и ответил на вопрос, что из себя представляет сила монхиганов. И при этом, заметь, никакой особенной концентрации, никаких заклинаний, чтобы войти в это состояние, никакого внушения. Они сливались с окружающим пространством, что делало их чуть ли не равными богам.