Солнце в ночном небе

Они вошли в дом, и каждой из них Меликсер тотчас выдала украшенные восточным орнаментом пестрые шерстяные тапочки.

– Это терлички, мне как-то такие показывали, когда я отдыхала в Болгарии. Это национальные носочки, их вяжут турецкие женщины, в них ходят почти круглый год. Надевай, не отказывайся. Мы должны беречь себя. Смотри, какой холодный пол. Зима...

Валентина тупо уставилась на маленькие фиолетово-черные, похожие формой на сплющенные пуанты носки. А Ольга-то?! Как заботится о ней! Как мама родная. Она с благодарностью взглянула на подругу.

Их провели в комнату, усадили в кресла, между которыми стоял низкий длинный стол с мраморной столешницей. На стенах – нежные, профессионально выполненные акварели со спокойными пейзажными натюрмортами (белая парковая скамейка с забытой на ней соломенной шляпой, украшенной розовой лентой и букетом цветов; сиреневый куст, а рядом с ним – скатерть с остатками пикника; белый столик в саду, а на нем – ваза с розами), выбеленный большой камин с полыхающими за стеклом поленьями, буфет с посудой...

– Она сказала, что мы сейчас будем пить кофе, – сказала Оля, разглядывая акварели. – Как здесь спокойно... Тебе не кажется, что нам с тобой все это снится?

– Кажется.

– Я знаю, о чем ты хочешь меня попросить. Хорошо, я прямо сейчас спрошу ее о твоей тетке.

Пришла Люлита с кофейником в руках, поставила его на стол. Потом появилась Меликсер с подносом, на котором стояли чашки, сахарница с кусочками сахара и тарелка с пирогом.

Ольга обратилась к Люлите с вопросом, Валентина смотрела на них, понимая, что сейчас она узнает самое главное – где же Серафима?

Люлита бросила быстрый взгляд на Меликсер, и лицо ее приняло какое-то жалкое, растерянное выражение, но она все же ответила, причем ответ был длинным и должен был получиться убедительным, по мнению Валентины, ведь ею было произнесено такое количество слов!

– Она сказала, что Симы в Штраубинге в настоящее время нет, что она находится в другом месте, но Сима просила ее, Люлиту, встретить нас и заботиться до тех пор, пока она не вернется. Еще сказала, что для нас приготовлен пансион и чтобы мы с тобой не переживали и спокойно отдыхали. Еще она сказала: рада, что одна из нас знает язык, нам так будет значительно легче. Добавила, что Меликсер покажет нам магазины, даст карту города, словом, Валя, все должно быть нормально... а ты переживала.

За кофе Ольга с Люлитой говорили еще о чем-то, по их интонациям (Ольга не всегда переводила, была увлечена разговором) можно было догадаться, что ведется обычный дежурный вежливый разговор ни о чем. Хотя Ольга рассказала хозяйке дома и Меликсер, внимательно слушавшей ее, об остановке в Дюссельдорфе, и видно было, что женщины удивлены тем обстоятельством, что самолет сделал такой крюк. Конечно, они говорили и о терроризме.

Валентина съела один кусок пирога и, распробовав, сгорая от стыда за свой голод, – еще один. Люлита что-то сказала, напряженно улыбаясь, и посмотрела на Ольгу – мол, переведите.

– Валя, она сказала, что это яблочный штрудель, она сама пекла его по рецепту своей подруги, умершей в прошлом году от сердечного приступа. Она говорит, что ей очень не хватает Ульрики, так звали ее подругу. Еще она говорит: понимает, что мы с дороги, давно толком не ели, но у нее для нас приготовлен ужин, а кофе – это для начала. Но к сладкому можно будет вернуться после салата и мяса... так она сказала.

А потом произошел небольшой казус. Люлита встала, чтобы добавить Валентине кофе, но не успела взять кофейник, а как-то неловко повернулась и чуть не упала на свою гостью, даже успела царапнуть пальцем ли, кольцом ли по ее губе. Покраснела, стала извиняться, зачем-то схватила полотенце, чтобы промокнуть кровь.

– Она говорит, что расцарапала тебе губу... – Ольга вскочила и теперь испуганно смотрела на невозмутимую Валентину, которая вообще не поняла, что случилось.

– Никто мне ничего не царапал. Это не кровь, это остатки моей помады, Оля. Ты же знаешь, у меня красная помада.

И тогда она поняла, что Люлита по-настоящему волнуется, что для нее эта встреча с русскими гостьями – тяжелое испытание. Но почему?

– Я сказала, что она ничего тебе не расцарапала, но она утверждает, что у тебя поранена губа и надо принести какой-то бальзам. Валя, почему ты молчишь? Ответь ей что-нибудь. А я переведу. Ты же видишь, как она нервничает. Бедная женщина...

– Понимаете, – обратилась Валя к Люлите, – у меня под помадой шрам, это у нас называют еще заячьей губой. Мне в детстве сделали операцию, теперь все нормально, просто розовая полоска шрама осталась.

Ольга перевела, Люлита кивнула головой – ответ ее явно удовлетворил. Она даже повеселела. Успокоилась. Сказала, что сейчас будет ужин.

На столе появился капустный салат, огромные тарелки с картофелем и большими кусками мяса. Валентина, совершенно успокоившись и помня Ольгины слова о том, что они должны беречь себя, а значит, и думать о своем здоровье, накинулась на еду. И странное дело: она совершенно не чувствовала больше никакого напряжения. Подумаешь, приехали в гости к тетке, а ее нет, вместо нее – симпатичная такая женщина, в годах (она не может в принципе причинить зло), прекрасная кулинарка... Ольга тоже ела, но не с таким аппетитом, как Валентина. Меликсер, вероятно зная ее аппетит, положила на тарелку вдвое меньшую порцию, и она клевала ее, как птичка.

За столом опять заговорили. Ольга переводила.

– Меликсер – турчанка, раньше жила в Стамбуле, а сейчас здесь, в Германии. У нее здесь брат. Она работает в доме престарелых. Люлита тоже там работала... или работает, не поняла. Еще Меликсер водит машину, и вообще, она девушка современная, разбирается в компьютере. Она живет не так далеко отсюда, в доме, который вроде бы охраняет, присматривает за ним. Люлита очень любит Меликсер. Несмотря на разницу в возрасте, они – подруги. Еще с ними дружила Ульрика, она умерла в прошлом году. И Люлите, и Меликсер очень ее не хватает. Ульрика была настоящим ангелом, так они говорят.

Валентина кивала, не переставая жевать. Ей было стыдно за то, что она ест больше и активнее всех, но и перебороть себя она не могла. Когда же она утолила голод и откинулась на спинку кресла, то вдруг поняла, что ей сейчас хочется одного – спать.

– Она спрашивает, не хотим ли мы спать.

– Ужасно хочу, – призналась Валентина. – А где мы будем спать?

Ольга спросила и, получив ответ, перевела:

– Она сказала, что первую ночь мы проведем здесь, нам уже постлано наверху, а завтра Меликсер отвезет нас на машине в пансион.

Валентина произнесла «данке шон» (единственное слово, которое знала), поблагодарив Люлиту за ужин, поклонилась ей, скрестив ладони на груди, и встала из-за стола. Люлита подошла к ней и обняла, потом, повернувшись, обняла и Ольгу, что-то сказала.

– Она желает нам приятного сна. Еще сказала, что наверху есть душ. А в постели мы найдем пижамы.

Меликсер провела их наверх, в спальню. Там горел маленький ночник, и в его свете Валентина разглядела две сдвинутые кровати с разными (голубая и розовая) постелями. Вздутые одеяла показались ей подозрительными.

– Они что, надутые? – спросила она, когда Меликсер ушла, пожелав им спокойной ночи, пропев: «Иигижелер!»

– Знаешь, а ведь она сказала нам это на своем языке.

– Что с одеялами? – перебила ее Валентина.

Ольга хлопнула по одному из них.

– Знаешь, это не одеяла. Это перины. – Пощупала их, взбила еще раз. – Думаю, они из гусиного пуха. Любят эти немцы комфорт! И постельное белье у них из фланели.

Над кроватями висели акварели, сделанные рукой того же самого художника, что и работы в гостиной Люлиты: белые парковые скамейки с забытыми на них книжками, нежными розовыми букетами, шляпами...

Они приняли душ, надели пижамы (новые, фланелевые, в смешных голубых слониках, на одной из них оказалась не срезанная этикетка) и легли – каждая под свою перину.

Уснули мгновенно.

В это же самое время внизу, в своей комнате, Люлита, прижимая к груди фотографию своей умершей подруги, шептала, глотая слезы:

– Ульрика, как же мне тебя сейчас не хватает! Как ты там, на небесах? А я уверена, что ты именно в раю. Я сделала все, как ты мне сказала, вернее, могла бы сказать. Я должна была это сделать. И доза была небольшая, думаю, они утром будут чувствовать себя хорошо. Но у меня не было другого выхода. Я не могу ошибиться, как ты...

После полуночи Люлита, проводив Меликсер, заперла дверь и поднялась в спальню. Как она и предполагала, девочки не успели даже погасить свет – сон сморил их.

Она склонилась над Валентиной...

10

Юрген Хассельман уже давно чувствовал на себе взгляд этого холеного, с бегающими глазами араба – хозяина курильни. Он как бы спрашивал: зачем ты, Юрген, ходишь сюда, раз не куришь кальян, не заказываешь пряный огненный чай? Юргена однажды чуть не стошнило от мутного горячего напитка с черным перцем и корицей, который здесь называют почему-то яблочным чаем. К тому же Юрген всегда приходил сюда уже пьяный, набирался в других барах, и всякий раз поднимал шум, когда его диван (в самом углу, среди темных узорчатых ковриков и медных тарелок, украшавших стены) оказывался занятым. Его успокаивали, устраивали на другое свободное место, неизменно подавали меню в надежде, что он все же сделает заказ. Но Юрген только сидел, дымя сигаретой, и о чем-то сосредоточенно думал. Уходил он неожиданно, с шумом, бормоча что-то себе под нос и ругаясь...

На этот раз он решил все-таки заказать выпивку. И теперь пытался поймать взгляд хозяина, чтобы продемонстрировать ему свое право находиться здесь столько, сколько он пожелает, – ведь он пил уже вторую порцию виски.

Прошло не так уж много времени, а вся жизнь его изменилась с тех самых пор, как он впервые привел сюда, в эту арабскую курильню, русскую женщину, настоящую красавицу, и все, кто видел ее, запомнили ее навсегда. Да, она много пила, разговаривала громко, курила слишком много для женщины, но в ней было что-то такое, что заставляло Юргена находиться рядом с ней постоянно, исполнять все ее желания, тратить на нее деньги и говорить разные глупости. Он потерял голову и сам себе казался полным дураком. Это случилось с ним впервые, а потому он даже растерялся, не зная, как себя вести, что говорить, и вообще как привлечь к себе ее внимание настолько, чтобы она не засматривалась на других мужчин. Мужчины же, куда бы они с ней ни приходили, пялились на нее, как на легкую добычу, это читалось в их похотливых взглядах, и это, скорее всего, было правдой, ведь и ему, Юргену, повезло – он сумел уложить ее в постель уже на второй день знакомства.

Она радовалась, как ребенок, наступающему Рождеству, старалась все увидеть, попробовать, потрогать... Он-то отлично знал причину ее хорошего настроения и если сначала злился на нее и даже ненавидел, то потом словно заразился этой ее нечаянной радостью и стал внушать себе мысль, что и ему непременно обломится кое-что от этого сладкого рождественского пирога.

Она знала по-немецки всего одно слово: «генау» (точно) – и повторяла его постоянно, как будто ставя точку в разговоре, давая себе и Юргену возможность сделать паузу, передышку. Он до сих пор не мог понять, как они вообще говорили, если он не знал русского, а она – немецкого. Но как-то объяснялись: на пальцах, мимикой, жестами, и все это они проделывали весело, радостно, словно знали, что и завтра, и послезавтра все будет вот так же празднично, легко...

Сабина делала вид, что ничего не замечает, и даже словно радовалась тому обстоятельству, что мужа нет дома, она предоставлена самой себе и может, вместо того чтобы выдерживать тяжелый вечер в его обществе, обслуживая его за столом и выслушивая его вечные придирки, спокойно провести время перед телевизором, а то и просто выспаться. Да и детям было хорошо – в доме, когда не было отца, становилось тихо, спокойно. И никто не знал, что рано или поздно все кончится – разом. Хотя Юрген знал, предполагал, он понимал, что иначе и быть не может...

От природы косноязычный, он тем не менее, прогуливая русскую гостью по Штраубингу, показывал ей достопримечательности, произнося по слогам названия: церковь Св. Якова, Кармелитен-церковь, Урсулинен-церковь... Этой русской шлюхе, от которой он был без ума, понравился находящийся на берегу Дуная герцогский замок. Он сейчас с трудом припоминал, как ему, когда они стояли на мосту, удалось рассказать ей о «великих» временах 1400-х годов и о трагической жизни Агнес Бернауер, дочери банщика из Аугсбурга, состоявшей в гражданском браке с герцогом Альбрехтом III. Она была обвинена ее свекром с колдовстве и в 35-м году брошена в Дунай. Эта русская дура, разрумянившаяся, как августовское яблоко, сказала ему, что это ужасная смерть, она сделала при этом такое лицо, что Юрген понял – она не любит ни высоты, ни холодной воды, ни зимы. Разве что новогодние праздники. И страшные и грустные истории тоже не любит. А кто их любит? Но он обожал ее, они ходили вместе, держась за руки, как молодые, совсем молодые любовники, и Юрген не обращал внимания даже на тех знакомых, с которыми им приходилось встречаться в центре, в толпе, на рождественской ярмарке. Он делал вид, что никого не знает. Ему было наплевать на всех, даже на мать, которая, зная, с кем он проводит время, делала страшные глаза, говоря при этом, что добром эта история не кончится. Она каркала, каркала – и докаркалась, старая ворона...

...Он заказал еще виски, выпил, поднялся и направился к выходу. Но на самом пороге вдруг остановился, развернулся и подошел вплотную к хозяину-арабу.

– Я все равно буду приходить сюда, понял? Я должен сюда приходить, и не смотри на меня так, словно я должен тебе денег. Я никому ничего не должен!

Он был сильно пьян. Хозяин лишь кивнул головой и проводил своего скандального и проблемного посетителя до двери и даже помог ему открыть ее. Ему-то что до страданий какого-то Юргена, который вот уже год как не может спокойно спать... И которому постоянно кажется, что его мать жива, она – где-то рядом, смотрит на него из темноты...

Как-то в кафе, где они пили кофе и обкурились до дурноты, русская вдруг вспомнила эту историю про Агнес Бернауер и начала выпытывать у Юргена – с чего это свекор Агнес, отец герцога, решил, что она колдунья? Но на это Юрген ответить ничего не мог – он просто не знал. Тогда его русская любовница стала развивать эту тему и вдруг сказала, что и она колдунья и что все женщины немного ведьмы.

Она с аппетитом поедала пирожное, политое шоколадной глазурью, и после каждого проглоченного куска облизывала ярко накрашенные губы. Она была естественна, держалась свободно, так, словно ее в этом городе только и ждали и все было приготовлено только для нее, даже это огромное, как бомба, пирожное. Мужчина с бледным лицом, в сером пальто, читавший газету за соседним столиком (кофе которого давно остыл), бросал на спутницу Юргена осторожные взгляды. Его собака, йодистый пинчер, пригорюнившись под столом и положив морду на лапы, ждал, наверное, когда же хозяин вспомнит о нем и они выйдут наконец из этого прокуренного кафе на свежий воздух. Юрген подумал, что у этого господина в сером пальто шансов обладать такой женщиной, как его любовница, – никаких. Ну абсолютно. Разве что он очень богат... Очень.

– Когда ведьмы надевают чулки, поднимается ветер, хочешь проверить? Я ведь тоже ведьма... – говорила она, ерзая на стуле, словно желая продемонстрировать прямо здесь и сейчас, на глазах почтенных горожан, какие красивые у нее чулочки и как им всем не поздоровится, если она их сейчас снимет, а потом наденет опять, и что произойдет на улицах города: над Штраубингом соберется стая черных туч, поднимется ветер, начнется гроза...

– Глупости все это, – сказал Юрген, зная, что она его все равно не поймет.

Она сощурила свои длинные лисьи глаза:

– Ты думаешь, что если я не знаю языка, то не понимаю, о чем ты говоришь? Ты хочешь обидеть меня... – Она надула губы, и он вдруг понял, что она сказала. Смотрел, как двигаются ее губы, смотрел в ее бездонные раскосые глаза – и все понимал, даже больше, чем она хотела сказать. Может, она и правда была ведьмой?

Конечно, кое-какой набор английских слов, со школы, у нее в запасе имелся, ими она и пользовалась время от времени, когда ей уж очень хотелось, чтобы он ее понял. Юрген, который тоже учил английский и говорил на нем довольно бойко, не всегда, правда, мог понять ее, опять же потому, что произношение, которое прививали детям в русских школах, сильно отличалось от фонетического варианта, считавшегося нормой в немецких учебных заведениях.

...А потом все кончилось. Приторная мелодрама обернулась настоящей трагедией. Юрген отлично запомнил тот вечер, когда он вернулся домой с чувством, что все закончилось, что теперь он свободен. Руки его дрожали, когда он выкладывал из кармана маленький фотоаппарат, где последний кадр запечатлел башни герцогского замка и красивую молодую женщину, показывавшую ему язык. Ветер трепал ее волосы, он говорил – холодно, ей надо бы надеть капюшон, она может простудиться, нельзя вести себя так легкомысленно... Стемнело, она стояла на мосту, и волосы ее, разметавшиеся по плечам и трепетавшие на сильном холодном ветру, были почти черными, как и глаза. И Юргену вдруг показалось, что зрачки ее глаз наливаются теплым малиновым светом, наливаются какой-то страшной, непонятной силой... Они в тот вечер бродили из бара в бар, пока не набрались так, что уже не чувствовали ни холода, ни ветра. И удивительно, что он, Юрген, которому всегда было наплевать на всех своих женщин, напомнил ей о капюшоне.

– Мне очень нравится эта история про Агнес. Представляешь, какой-то старый козел решил избавиться от своей незаконной снохи, банщицы, ты же сам говорил, обвинил ее в колдовстве. Да кого угодно в то страшное время можно было обвинить в колдовстве! Но ведь колдуньи не тонут. Это всем хорошо известно. Именно так и проверяли женщин, подозреваемых в колдовстве. Бросали в воду: если утонула – значит, не ведьма, а если не тонет – сам понимаешь...

Сама-то она утонула, его даже приглашали в морг – опознать тело... Значит, она не была ведьмой...

Да, конечно, может, он и ошибался, и слова, которые она говорила ему на мосту, были совершенно другими, но он слышал имя – Агнес, видел ее лицо, ее глаза и почему-то подумал, что она говорит именно про это – про воду, про ту черную и ледяную дунайскую воду под мостом...

Она попросила его сделать снимок, но он сделал ролик. Фотоаппаратом. Короткий, но выразительный. Хотя была уже почти ночь. Но Юрген был уверен, что ролик получится, как и последний кадр.

– Юрген? Где она?

Мать смотрела на него такими глазами, что ему стало не по себе. Он грубо ответил, что не знает.

– Ее нет. Она не пришла ночевать. Люлита звонила... – застонала мать.

– Мама, она – шлюха! Она вернулась в ресторан, в котором мы были вчера, и села за столик к мужчине, который преследовал нас все эти дни.

Он говорил чистую правду.

– Что было потом?

– Думаю, она с ним и ушла. У него собака... Возможно, он был очень одинок. А она... эта ваша гостья... Она может свести с ума самого добропорядочного мужчину. Она – ведьма. Она как Агнес...

– Ты слишком много пьешь, Юрген. Ты разрушаешь свою семью. Посмотри, что стало с твое женой, с Сабиной! У нее бессонница, ты знаешь, что она уже не может спать без таблеток? Тебе не жаль ее? А твоя дочь, Керстнер? Где она пропадает целыми днями и ночами? На очереди твои младшенькие...

– Заткнись! – Он замахнулся на мать. – Я все знаю!

И он подошел к ней вплотную.

– Я все, все знаю! Знаю, как ты поступила со всеми нами, что ты обманула нас... Ты – тоже ведьма, все вы, бабы, ведьмы, и я вас ненавижу!

– Юрген, ты сам во всем виноват. Я всю жизнь жила только для тебя...

– Заткнись!!!

– Нет уж, выслушай меня! Я отдавала вам почти все, что зарабатывала в магазине, я работала на твою семью, Юрген. На чьи деньги ты купил квартиру, где вы сейчас живете? Молчишь? Да, я оформила магазин и свой дом на Люлиту. И теперь я спокойна, что, когда девочки подрастут, им будет, где жить...

– Но ты же любишь Сабину, почему ты не отдала все ей?

– Сначала я так и хотела сделать, но потом подумала... Она – твоя жена. И все сделает, как ты ей скажешь. Подпишет любую бумагу. Отдать ей – все равно что отдать тебе. И я бы отдала, бог тому свидетель, но ты поспешил со своими разговорами о доме престарелых. Люлита рассказывала мне все эти годы о том, как живется старикам. И сколько было случаев, когда их насильно определяли туда. Я хочу пожить спокойно в стенах родного дома, рядом со своей верной подругой. И я вынуждена была обезопасить себя. Из-за тебя, Юрген, из-за твоей ненасытности, жадности и жестокости! Сколько денег ты пропиваешь, не считал? Ты же почти каждую неделю приходишь ко мне и забираешь все мои деньги!

– А тот дом... – Он взял ее за плечи и заглянул в глаза. Но почему-то не заметил в них страха. Мать смотрела на него спокойно, только по лицу ее пошли розовые пятна.

– Я не знаю, о чем ты.

– Дом. Тот дом, твой дом...

– Я не понимаю.

– Все ты понимаешь! – Он вдруг почувствовал такой прилив ярости, что сжал кулаки. – Я... Я ненавижу тебя! Ты – моя мать, но я – ненавижу тебя. И знаешь почему? Потому что ты мне постоянно лжешь, с того самого момента, когда ты все дни стала пропадать на Линденштрассе. Я видел, видел документы! Ты лгала мне.

– Юрген, мы всегда были с тобой как чужие.

И вдруг она обмякла, и он едва успел подхватить ее. Последние ее слова были:

– Где она?

...А через час явилась Люлита. Встревоженная, позвала свою подругу:

– Ульрика, ты где?

Юрген вышел из темной комнаты, где на кровати лежала мертвая Ульрика Хассельман, и сказал, что мама умерла. Люлита так посмотрела на него, что он в который уже раз за этот день испугался этого убийственного женского взгляда. Его словно зарезали ножом. Люлита молча упрекала его за смерть матери.

– Юрген, у нее было слабое сердце...

– Зато у тебя, старая ведьма, сердце в порядке! И вообще все в порядке, – зашипел он, давясь слезами. – Ты обокрала нас, ты разрушила нашу семью! Змея, что ты шипела ей в уши, за что она отдала тебе магазин и свой дом?

– Я все верну твоим дочерям, когда придет время, – она ответила так быстро и уверенно, словно давно ждала этого вопроса. Ни один мускул не дрогнул на ее бледном лице.

Потом она проворно вошла в комнату, где лежала ее мертвая подруга, а Юрген спустился вниз, в кухню, достал бутылку текилы.

А когда вернулся, Люлита уже звонила знакомому доктору. Плакала в трубку. Она ушла, сказав, что вернется утром. Только спустя час Юрген, наливавшийся текилой, сидя рядом с покойницей и еще не понимая, что она больше никогда не встанет и ничего не скажет, понял, что пропал его фотоаппарат.

...Сабина крепко спала, когда он вернулся домой. В спальне горела лампа. Он заглянул к девочкам – Ирис и Ева тоже спали. В комнате Керстнер было темно. Он включил свет. Все вещи дочери были разбросаны по ковру, на постели – высыпанная из сумки косметика, апельсиновые корки, пепельница, полная окурков. И это его любимица, Керстнер... Такая красивая и умная девочка. Что с ней происходит, в самом деле, где она пропадает все дни и ночи? Он предоставил ей полную свободу, считая, что только так сможет расположить ее к себе. Ему нужна была Керстнер как близкий человек, который способен понять его. Но нужен ли он ей?