Платиновая леди

– Я знаю, кто убил Дину Ступину, – вдруг сказал он, принимая из ее рук одеяло. – Но они мне все равно не поверят. Похоже, я снова куда-то влипаю… Я написал Игорю имя убийцы. Интересно, он догадается посмотреть, что именно я написал, или как идиот будет вести свое расследование? Жаль, что вы не вместе, и сына вашего тоже жаль. А Шубин – дурак, можешь ему так и передать. Спать в агентстве, когда у него дома такая красивая и соблазнительная жена…

– Сам ему об этом скажи. Хотя это уже бесполезно. Я скорее стану твоей любовницей, Крымов, чем вернусь к нему. Такие вещи не прощают.

– Совершенно с тобой согласен. – Крымов покорно вернул ей одеяло, следя за тем, как ловко она заправляет его в пододеяльник. – Ложись со мной, ребенок все равно спит…

Она с трудом уложила его спать и вернулась на кухню. Собрала грязную посуду в раковину, вытерла стол, вскипятила воду, заварила чай и налила в большую чашку. Хотела бы она жить с Крымовым? «Жить с ним – все равно что с ветром…» – вспомнила она слова Юли Земцовой, с которыми было трудно не согласиться. Ни с Крымовым, ни с Шубиным. Тогда с кем же? С Чайкиным? Но почему ее муж или любовник должны быть непременно из их круга? Она найдет себе мужчину куда интереснее Шубина или Чайкина. Пусть поначалу он будет приходящим, может, это даже и неплохо, мужчина в больших дозах непереносим.

Сделав несколько глотков чая, Женя пошла в спальню, открыла шкаф и достала оттуда несколько своих нарядов. Нет, это никакие не наряды, а простые платья, к тому же уже потрепанные. Остаются только брюки, джинсы, спортивные штаны. Земцова привозит из Парижа несколько чемоданов, набитых красивыми вещами. Неужели все дело в одежде? Конечно, нет, но стоит попробовать обновить свой гардероб, а потом попросить Крымова сводить ее в какой-нибудь ресторан или казино. А почему бы и нет? Няня. Срочно нужна няня. Какие рестораны или казино, когда у нее на руках маленький Саня? Сегодня в двенадцать должна позвонить еще одна девушка, может, хотя бы с ней она сумеет договориться. Нужна такая няня, которая могла бы работать практически целые сутки, другими словами, жить в одной квартире с Женей на тот случай, если она все-таки выйдет на работу. Значит, у этой самой няни не должно быть никакой личной жизни. Это может быть молоденькая девушка, которой очень нужны деньги. У нее не должно быть молодого человека, и она не должна в этот момент нигде учиться. Всего несколько месяцев работы – и круглая сумма в кармане.

А где работать Жене? В агентстве? Шубин возьмет ее, куда он денется, все-таки пока что она его жена. Она, с одной стороны, будет рядом с ним, с другой – у нее будет своя личная жизнь. Шубин может снять себе квартиру или даже купить, деньги у него есть, а у нее, у Жени, начнется совершенно другая жизнь. Она познакомится с мужчиной, будет ходить к нему на свидания, а Шубин в это время пусть кусает локти…

Она сложила все вещи обратно в шкаф и села на кровать. Провела ладонью по той подушке, на которой уже давно не лежала голова Игоря. Она мысленно прощалась с ним, собираясь, однако, работать с ним бок о бок. Ну и пусть. Она не боится сложностей. Теперь главное – найти няню. Фантастическую няню. Не рановато ли она решила бросить Саню?

Послышался шорох, она резко повернула голову и увидела Крымова. Обнаженного. Он стоял, привалившись к косяку, и курил, разглядывая ее так, как ее еще никто и никогда не разглядывал. Казалось, он видел ее сквозь халат и пижаму. Его синие глаза смотрели на нее, раздевая… Красивое смуглое тело, округлые мышцы, коричневые соски, темный пах… Такого мужчину невозможно не любить. Как же она понимала в этот момент Земцову, Щукину и всех тех женщин, которые любили его, делили с ним постель и которые терпели его многочисленные измены! Неужели настала ее очередь? Господи, вот глупость, какая очередь…

Она встала, сбросила халат и перешагнула через него. Пижаму уже расстегивал Крымов…

…Она была очень далеко, на каких-то залитых солнцем экзотических островах, и море плескалось у ее ног, когда поняла, что лежит на плече у Крымова и смотрит сквозь ресницы на огонек его сигареты. Кто-то третий присутствовал где-то совсем близко, и она никак не могла понять, сон это или явь, пока взгляд ее не переместился чуть в сторону и она не увидела стоящего там же, где тысячелетие тому назад стоял обнаженный Крымов, Игоря.

Он тоже курил. Спальня была полна дыма. Крымов не видел друга и стряхивал пепел в стоящую у него на голом животе хрустальную пепельницу. Шубин же стряхивал пепел прямо на пол. Видимо, картина, открывшаяся перед ним, сделала его равнодушным к такого рода вещам.

Шубин вошел домой, открыв двери своими ключами, сначала прошел в большую комнату, не нашел там никого, затем заглянул в детскую – Саня безмятежно спал, Игорь поцеловал его в розовую щеку. В кухне на столе стояли бутылка водки и блюдце с нарезанным лимоном. Рядом – большая чашка с остатками чая. Женя могла быть только в спальне. Он пошел туда и остановился на пороге. Он увидел, что его место занято лучшим другом. Два обнаженных тела в его постели. Жена и друг. О таком он только читал в романах. Но даже не догадывался, что это произойдет с ним самим. Домашняя курочка превратилась в шлюху. Что ж, тем лучше. Теперь-то он уж точно уйдет, громко хлопнув дверью. И она не спросит его, куда ты и зачем, как можно бросать ребенка и все такое… Он теперь свободен. Однако он не смог сдвинуться с места и продолжал стоять, глядя неотрывно на свою жену, на ее розовое нежное лицо, такое спокойное и умиротворенное, каким он не видел его никогда… Похоже, то, что говорят про Крымова, вовсе не легенды, и он действительно способен пробудить чувственность в любой, даже самой холодной женщине. Такой, как Женя.

Шубин не знал, как ему себя вести, что делать, что говорить. Он стоял и смотрел. Крымов не видел его, а вот Женя, скорее всего, делала вид, что не видит его, наверное, ей трудно представить себе, что же будет, если она откроет глаза и встретится взглядом со своим мужем.

Он спрашивал себя, испытывает ли ревность? Ответ заставлял себя ждать. Женя смотрелась очень гармонично на плече красавца Крымова. У нее, оказывается, красивая полная грудь (которой она еще продолжала подкармливать Саню) и округлые стройные бедра. Все то, что прежде принадлежало Шубину, теперь – ничейное, общественное, теперь его жена могла принадлежать кому угодно. Он сам ей позволил поступать так, избегая близости с нею. И вот вынужден лицезреть это…

Наконец Жене надоело делать вид, что она спит. Сцена затянулась и грозила выплеснуться в скандал с мордобитием. Надо было что-то предпринимать. Крымов уснул и пусть себе спит, он и пришел к ней, насколько ей помнится, чтобы выспаться. И никто не виноват в том, что она позволила себя соблазнить. Значит, пришло время и ей стать настоящей женщиной. С Шубиным все было скучно и обыденно. С Крымовым же она испытала настоящий праздник.

Она выскользнула из постели и, голая, спокойно прошла мимо Шубина, как если бы он был частью дверного косяка. Даже не поздоровалась с ним, посчитав это излишним.

Она прошла на кухню, допила свой холодный чай и села за стол, обхватив голову руками. Шубин внимательно следил за ней. Он тоже не собирался с ней здороваться, и вообще ему казалось, что все это происходит не с ним. Он очень жалел, что рядом нет Тани, уж она-то прокомментировала бы ситуацию со свойственным ей черным юмором и сарказмом. У Шубина же отнялся язык. Женя освободила его от своего присутствия, значит, он мог прямо сейчас собрать вещи и уйти. Казалось бы, все складывалось для него как нельзя удачно. Вот только уходить почему-то не хотелось. Он мысленно твердил фразу, которая, по большому счету, была бессмысленной, но продолжала вертеться на языке, как назойливая, неотвязная мелодия: «Ты бы оделась, подруга». Но подруга, казалось, забыла, что сидит на табурете голая. Не обнаженная, не нагая, как пишут в романах, а именно голая, неприкрытая, бесстыжая, неприличная… И это его Женя Жукова?

Он вошел в кухню и сел напротив нее. Они посмотрели друг другу в глаза.

– Через пять минут ко мне должна прийти няня, надеюсь, она подойдет мне, и я выйду на работу. Скажи Щукиной, чтобы освободила мой стол, а сама пусть займет тот, маленький, что возле окна. Я должна работать, иначе свихнусь. Постарайся понять меня.

– Это все, что ты хотела мне сказать? – Потрясенный Шубин не сводил с нее глаз. – А он? – Шубин кивнул в сторону спальни.

– Об этом поговорим как-нибудь в другой раз. У меня суп есть, хочешь?

И, не дожидаясь ответа, Женя, едва не касаясь Шубина своим розовым телом, выскользнула из кухни, и он услышал, как она в спальне открывает дверцы шкафа, одевается. Через минуту в дверь действительно позвонили. Он слышал, как она вышла в переднюю и открывает дверь, здоровается с кем-то, вероятно, с няней. Откуда ей знать, согласится ли та работать у нее круглые сутки или нет? Или она говорила это от отчаяния? Хотя, быть может, они договорились обо всем заранее, по телефону. Он ловил себя на мысли, что думает о чем угодно, кроме того, что волновало его, по сути, сейчас больше всего. В спальне на его кровати спал Крымов. Спал, как ребенок. Как Саня. И ничего не боялся. А чего ему бояться, если он сам, Шубин, виноват в том, что его жена переспала с его лучшим другом. Он же бросил ее. Кто навещал Женю в роддоме, когда та лежала на сохранении? Крымов. Кто дарил ей букеты роз? Крымов. Кто постоянно оказывал ей знаки внимания? Крымов. Но кто бы мог подумать, что их отношения, с виду дружеские, зайдут так далеко? Никто. Да и Женька сама вряд ли могла предположить такое. Он пришел к ней утром… Розы… В вазе на столе в большой комнате он видел красные розы. Много, огромный букет. Итак, он пришел к ней утром, подарил цветы. Зачем он пришел? Чтобы утешить, приласкать, пока муж разбирается в своих чувствах и пытается понять, что же ему нужно… Может, он пришел по делу, или ему самому захотелось поплакаться в жилетку. Они нашли друг друга, поплакались… Удивительно, но ненависти к Крымову, как и к Жене, он не испытывал. Они оба – близкие ему люди, и оба предали его. Легко.

– Проходите, пожалуйста… Сейчас я покажу вам Саню…

Женя вела себя спокойно, словно ничего и не произошло. Показывала будущей няне ребенка, объясняла, что от нее требуется, и говорила тоном требовательной и уверенной в себе мамаши, будто это была и не Женя Жукова, а совершенно другая, незнакомая ему женщина. Когда она успела так измениться? Кто сделал ее такой? Неужели он сам, Шубин, когда, решив для себя, что не любит жену, исчез из ее жизни прежде, чем она это осознала?

– Знакомься, Игорь, это наша няня, ее зовут Наташа… – услышал он над самым ухом и очнулся.

Он увидел перед собой хрупкую миловидную женщину в джинсах и свитере. Это у нее не было ни личной жизни, ни работы, ничего… Это она согласна, по сути, жить у них круглые сутки, заменяя Сане родную мать. Получалось, что Женя предавала не только Игоря, но и Саню, маленького Саню. Сердце его сжалось. Он отказывался что-либо понимать…

На пороге кухни появился Крымов. Тоже в джинсах, но с голым торсом. Увидев Шубина, он на какое-то время замер, глядя ему в глаза и пытаясь понять его настроение, потом, натянуто улыбаясь, проговорил:

– Всем привет!

Глава 11

Ужинать Виталий пригласил свою невесту в ресторан. Они заняли столик рядом с тремя сдвинутыми столами, покрытыми зеленой скатертью с табличкой «Столик заказан». На двух противоположных концах ресторана были подвешены два огромных монитора, на которых синхронно двигались загорелые девушки на солнечном пляже, звучала расслабляющая и какая-то тропическая музыка. Хотелось прямо сейчас собраться и улететь куда-нибудь на Капри или на Мальдивы…

– Чем занимаетесь? – спросил Минкин, с удовольствием и даже с какой-то гордостью разглядывая лицо Тани Бескровной, не веря в свое счастье обладания такой красивой девушкой. – Снова расследуете какое-нибудь убийство?

– Убили жену предпринимателя Ступина. Ее звали Дина. Такая странная история. Ее застрелили перед дверью квартиры, когда она выходила оттуда. Если учесть, что она, можно сказать, открыто изменяла своему мужу с его другом, то получается, что он – первый подозреваемый. Его и взяли под стражу. Но теперь уже выпустили. Она спала с Соболевым, со своим любовником, а домой приходила, чтобы приготовить мужу еду и постирать. Ночевала, судя по всему, у матери. Мать была против их развода, потому что Ступин – богатый, но Дина собиралась выйти замуж за Соболева. Идиотская история, но ничего не попишешь. Не представляю даже, как искать убийцу. Следов он не оставил. Пистолета – тоже. И ни одной зацепки.

– И как же теперь?

– Не знаю. И Шубин тоже не знает, поэтому нервничает. Он вообще нервный стал, у него проблемы в семье. Домой идти не хочет. Мне его так жалко.

– Домой-то почему не хочет? Вроде у него сын родился?

– Родился. К сыну – хочет, а к жене – нет. Разлюбил, и точка.

Таня посмотрела на Виталия и подумала о том, что, возможно, и он, Виталий, когда-нибудь разлюбит ее, Таню, и что тогда делать? Страдать, как страдает Женя Жукова, симпатичная, между прочим, и нормальная девчонка, с которой она работала без напряга, хотя и знала, что та ревнует Шубина к ней, к Бескровной. Ну уж нет, нельзя так прикипать к мужчине, чтобы потом отрывать его от себя с мясом и кровью. Без инстинкта самосохранения здесь не обойтись. Никак. Но Минкину об этом говорить не стоит. С мужчинами вообще лучше помалкивать и поменьше рассуждать. С ними надо жить и радоваться, стараясь ни в чем не сомневаться и не забивать себе голову разным хламом вроде ревности. Ревность – это как болезнь. Минкина она ревновать никогда не будет. Это он пусть ее ревнует. И пусть мучается. Ему по штату положено.

Она улыбнулась Виталию, они чокнулись бокалами с вином.

– Не представляю, как вы только находите убийц. Ведь убийцы не дураки, ими движет страх, а потому они все тщательно планируют.

– Правильно. Тогда скажи мне, пожалуйста, а как бы ты поступил, если бы убил Дину Ступину? Ты бы прятался, заметал следы?

– А ты как думала – приду и повинюсь? Я бы держался до последнего. Убежал бы с пистолетом, не стал бы оставлять, я же не профессионал, спрятал бы его так, чтобы ни одна живая душа не нашла, и сам бы вел себя, словно ничего такого и не было в моей жизни.

– Хорошо, твоя позиция мне понятна. Тогда скажи, за что ты ее убил?

– Ревность.

– Еще?

– Ревность.

– Еще?

– Сказал же, ревность. За что еще убивать женщину? Она была женой Ступина. Ты говоришь, Ступин – человек богатый. Стало быть, такая причина, как деньги, исключается. Знаешь, она могла быть свидетелем другого преступления, о котором вам пока еще ничего не известно. Такое часто случается. Быть может, даже и сама не подозревала об этом. Жила себе спокойно, пока ее не нашли и не убили для собственного спокойствия. Другими словами, если бы я был убийцей и, стреляя в жертву, понял бы, что за мной наблюдает какой-то случайный прохожий, я бы сделал все возможное, чтобы этого свидетеля убрать.

– Минкин, никогда бы не подумала, что ты такой кровожадный.

– Это я не о себе говорю, а рассуждаю, как убийца. Это разные вещи. И вообще, Таня, мы с тобой не так часто встречаемся, чтобы и в ресторане говорить о твоих жмуриках…

– Мы были в морге с Шубиным и матерью Дины. Я видела эту девушку. Совсем молоденькая. Убили выстрелом в голову. Почти в упор. Другими словами, убийца просто подошел к ней и выстрелил. Она не ожидала… Да и кто ожидает, что из лифта выйдет убийца? Ты вот стоишь на своем этаже, ждешь, когда к тебе поднимется лифт, он приходит, двери раскрываются, и тот, кто стоит в лифте, стреляет в тебя… Ой, Виталя, прости, что-то я увлеклась. Втягиваю тебя в свои страшные истории…

Но перед глазами возник Минкин в белом халате, стоящий в оранжевой коробке лифта. Двери раскрыты – все происходит в считаные секунды, – и Виталий выстрелом в упор убивает ничего не подозревающую Дину Ступину. Она лишь успевает широко раскрыть глаза, и немой вопрос застывает в них. За что? Кто ты? Я еще так молода… Или же она знала, кто и за что ее убивает?

– Крымов написал имя убийцы на листке и передал Шубину. Это он так шутит, а Игорь воспринимает все всерьез. Ну, посуди сам, если бы Крымов действительно знал имя убийцы, неужели стал бы скрывать от нас? У нас же общее дело. Серьезное дело. Убита жена Ступина…

– И что этот листок? Шубин взял бы и прочитал. Может, дело пошло бы быстрее.

– Условия этой игры посложнее. Игорь прочитает имя убийцы лишь после того, как сам найдет его. И сравнит. Правда, они как дети?

– Правда. Поедем ко мне…

Виталий в такси крепко держал ее за руку, словно боялся, что она выпрыгнет из машины. Ревность жила в нем всегда, он знал это, но теперь, когда у него была Таня, он ревновал ее к воздуху, ко всему, что ее окружало, – к трудяге Шубину, к бывшему алкоголику Чайкину, к волоките Закутскому, к ловеласу Крымову, к авантюристке и мошеннице Щукиной, к продажному Корнилову…

Он, Минкин, позволявший себе на рабочем месте развлекаться с медсестрами (как он считал, лишь на физиологическом уровне), с ужасом представлял себе все те порнографические сцены с участием Тани, которые рисовало его воображение, и страдал от этого, как если бы видел все на самом деле. И никакие силы не могли его заставить думать иначе…

До знакомства с Таней он и думать не мог, что когда-нибудь встретит женщину, которая станет для него и другом, и любовницей одновременно и на которой он (немыслимое дело!) захочет жениться и иметь от нее детей. Но появилась Таня, казалось бы, он должен был распрощаться со своими привычками и образом жизни холостяка, но все почему-то продолжалось. В обеденный перерыв в его кабинете, как по расписанию, появлялись те женщины, к которым он привык и близость с которыми доставляла наслаждение. Таня была далеко, и он не видел причины отказываться от них. Тогда почему же Таня должна отказываться от тех утех, которыми были заполнены ее свободные часы? С кем она проводит время? С Шубиным или Крымовым? Сколько раз он хотел спросить ее, сколько у нее любовников и кто именно, но всякий раз останавливал себя. А если у нее никого нет, тогда как? Она внимательно посмотрит ему в глаза и поймет, что он спросил об этом исключительно потому, что сам испытывает чувство вины перед ней, что это у него куча любовниц, как же иначе? И что тогда делать? Лгать ей? Ей, пожалуй, солжешь…

Он гладил ее колено, а она в это время вспоминала Марту, их поездку в морг, Закутского, которому они привезли окорок и бутылку коньяку. Дина Ступина лежала на металлическом столе на колесах. Марте стало плохо. Закутский со знанием дела приволок нашатырь. Затем разговор пошел как по маслу. Перед смертью никаких половых сношений, ни капли спиртного. Молодая здоровая девушка. Могла бы жить еще лет сто, если не больше. Все органы здоровы. Предохранялась внутриматочно, значит, не хотела иметь детей от Ступина. И снова – ни одной зацепки. Когда он стал говорить, какую пищу принимала жертва перед смертью, Марту чуть не стошнило. Рыбные котлеты. Кто приготовил рыбные котлеты? Дина их терпеть не могла. Соболев не мог накормить ее дома этой дрянью. Стало быть, Ступин приготовил? Но с какой стати? Где он взял рыбу? Бедная девочка могла проглотить эту гадость лишь в момент сильного волнения. И Марта, и Таня отметили про себя, что надо бы выяснить, кто же готовил эти рыбные котлеты. Другими словами, где еще могла быть Дина в то утро? С кем она завтракала?

Марта так просто помешалась на этих котлетах и постоянно твердила, что Дину заставили их съесть или же она была в невменяемом состоянии, раз проглотила эту дрянь. «Гадость» и «дрянь» составили на тот момент ее основной лексикон.

Шубин казался подавленным. Когда вышли из морга и свежий влажный ветер ударил в лицо, он вдруг сказал, что хочет спать. Таня сначала отвезла в агентство его (он, бледный, поцеловал ее в щеку и пожелал спокойной ночи), а потом Марту домой. И только после этого договорилась с Виталием встретиться в ресторане. И вот теперь они едут к нему домой. Минкин был возбужден и не мог скрыть этого. Он был как ребенок, которому очень хотелось поиграть со своей игрушкой. Игрушкой в этом смысле выступала Таня. Он будет играть, пока не наиграется, пока не уснет, успокоенный, обласканный, счастливый. А Таня наверняка будет долго ворочаться в постели, думая об убитой Дине и представляя себе убийцу…

Машина резко затормозила у подъезда дома, где жил Виталий. Он расплатился с водителем и за руку потянул Таню к двери.

– Подожди, давай постоим, подышим… Я же недавно была в морге. Мне кажется, что моя куртка пахнет моргом… И голова кружится.

– У меня тоже кружится, но от другого… Я думал, что ты испытываешь такое же нетерпение, что и я… – Его тон, тон обиженного ребенка, вызвал почему-то в ней раздражение. – Выброси из головы весь этот криминальный мусор. Настройся на меня, я же вот он, неужели ты нисколько не соскучилась по мне?

– Соскучилась, Виталя. Но говорю же, мне немного не по себе… Знаешь, такое чувство, как будто сейчас вот что-то вспомню, но мысли разлетаются, как осколки… Никак не могу собрать.

– Я помогу тебе. Пойдем, иначе мне придется тащить тебя наверх на руках…

– Сумеешь?

– Да, я сильный. Ну же?

Он был настойчив.

– Послушай, Минкин, как ты относишься к рыбным котлетам?

Он закрыл глаза и представил себе на раскаленной сковороде рыбные котлеты. Он никак не относился к ним, как и они, рыбные котлеты, к нему никак не относились.

Между тем Таня уже набирала чей-то номер на мобильном телефоне. Взгляд ее был отстраненный, она находилась где угодно, но только не с Минкиным. Снег, сменивший дождь, застревал в ее волосах, таял на разгоряченном лице. Где же она сейчас была? С кем?

– Алло, Николай Борисович? Добрый вечер. Это Таня Бескровная, помните? Да… Не стоит. Я хотела спросить вас, вы любите рыбные котлеты? Да, согласна, очень странный вопрос. И все же: да или нет? Да? Вы умеете их готовить? Нет? Но Дина примерно за час до смерти ела именно рыбные котлеты. Она ела их у вас? Это вы их приготовили? Нет? А кто же? Никто? Странно… Может, вас кто угостил? Или она ходила к соседке… Ни с кем в доме не дружила? И все-таки напрягите память. Это очень важно. Возможно, Дина тем утром завтракала с убийцей… Постарайтесь вспомнить буквально каждую минуту, которую вы провели с вашей женой. А потом перезвоните мне, хорошо? – Она отключила телефон. – Извини, Виталий. Я согласна подняться к тебе прямо сейчас…

Она уже в лифте успела представить себе все то, что должно произойти сейчас в квартире, в спальне. Ее тело молчало, не испытывая того желания, от которого измаялся Минкин. Но сказать ему об этом – означало оскорбить, причинить боль. Он, мужчина, судит по себе: если хочет он, значит, должна хотеть и она. А она хочет одного – оказаться в своей квартире, принять душ, забраться с коробкой конфет и чашкой зеленого чая на кровать и уставиться в телевизор. Хорошо бы посмотреть какой-нибудь сложный, затуманенный сюрреализмом и чужими страхами и сомнениями фильм, тем самым ощутив собственную душевную защищенность и силу на фоне киношных опасности и отчаяния. Это испытывают все, кто смотрит фильмы о смерти, но разве ж кто в этом признается? Сейчас же она чувствовала себя не защищенной от человека, за которого собралась замуж. Она не хотела подниматься к нему наверх, не хотела, чтобы ее раздели и уложили на кровать, и мысль о том, что замужество предполагает именно такое, замаскированное под любовь, насилие, приводила ее в ужас. Как сказать ему, что она не испытывает желания, что самое лучшее для нее в данный момент включить хорошую музыку, потанцевать, поговорить…

Минкин между тем буквально силой втолкнул ее в квартиру и принялся целовать.

– Я хочу… – попыталась она прервать поцелуй, чтобы сказать ему то, что хотела.

– Я знаю, я тоже хочу…

– Я хочу… Синатру. Я хочу послушать Синатру и потанцевать.

Она слегка оттолкнула его от себя, чтобы увидеть выражение его лица. Уверенная в том, что прочтет в его глазах возмущение, если не ненависть, Таня увидела лишь легкое недоумение, очень скоро сменившееся совершенно очаровательной улыбкой.

– Я тоже хочу Синатру. Пойдем потанцуем.

Таню удивила его покорность. Как же он не был похож на того Минкина, которого Таня знала прежде. Неужели он так любит ее, что готов терпеть от нее все, вплоть до унижения? Чтобы проверить это, надо было попроситься домой. Но теперь, когда большая, тонущая в полумраке комната заполнилась медленной и грустной песней в исполнении Фрэнка Синатры, Тане захотелось остаться здесь, рядом с Минкиным, обвить его шею руками, прижаться к нему и, представляя себя роковой женщиной начала пятидесятых (в черном платье и черных перчатках, с сумкой в блестках и прической «Волна»), отдаться музыке.

Минкин же, отравленный чувством вины перед Таней, готов был исполнить любое ее желание, лишь бы она не успела разглядеть его позеленевшие от обмана и предательства глаза, не бросила его, как испортившуюся вещь. Он и сам не узнавал себя, человека, для которого порядок был нормой, единственным способом существования. В порядке содержались его дом, его рабочий кабинет, бумаги в портфеле, его аккуратно сложенная пижама под подушкой, стопка самых лучших презервативов в тайнике его автомобиля, золотые слитки и пачки денег в сейфе, вмурованном в стену его спальни, носки в ящике комода, флаконы с одеколоном на туалетном столике, предназначенном для его будущей жены, тарелки на сушилке и даже его любовницы, приходящие к нему в строгой последовательности…

Таня вторглась в его жизнь как ветер и смела многое из того, чем он так дорожил и к чему был привязан всей душой. Вместо этого мертвого (о чем он даже и не подозревал) порядка вторглась сама жизнь – веселая и отчаянная женщина, своим появлением внесшая в его существование живописный беспорядок и прежде не испытанную им радость. Исчезла из-под подушки его любимая пижама (теперь он спал голый), в ванной комнате появились беспорядочно разбросанные полотенца, зубные щетки, баночки с кремами и чудесный розовый женский халат. На кухне на всем свободном пространстве появились комнатные растения в разноцветных горшках – фиалки, бегонии, гортензии и чудный рододендрон (Минкину предписано было поливать их каждый день, за неисполнение полагался штраф в сто долларов); в прихожей – роскошная испанская, очень смешная и нефункциональная калошница; в спальне неимоверно длинные, занимающие все окно и часть напольного узбекского ковра, кружевные занавески… Про пистолет, который Таня хранила «на всякий пожарный» в меховом ботинке (засунутом к тому же еще и в толстый шерстяной носок) под кроватью, и говорить не приходилось.

Они танцевали, прижавшись друг к другу, и каждый думал о своем. Таня – о Марте, недоумевая, как может так себя вести мать убитой дочери (по всему видать, она так и не пришла еще в себя и казалась предельно растерянной, а потому постоянно прикладывалась к фляжке с коньяком); Минкин – о том, как бы ему постепенно расстаться со всеми своими любовницами, пока Таня не узнала про них.

Синатра же медленно, но верно подталкивал их к постели…

Утром Таня не обнаружила возле себя своего жениха. Минкин, следуя строгой последовательности, в это время заглядывал в рот очередному пациенту, в миллионный раз недоумевая, отчего так несовершенен человеческий организм, почему зубы не вырастают по мере их выпадения, как волосы или ногти, к примеру. Вспоминая ночь, проведенную в объятиях дорогой его сердцу Тани, он, мысленно продолжая беседовать с ней о каких-то милых мелочах вроде покупки большого дуршлага и давая согласие на ночную летнюю прогулку на цирковой повозке по трехкилометровому мосту через Волгу, он автоматически произносил, обращаясь к пациенту, готовые фразы относительно протезирования металлокерамикой, испытывая при этом чувство раздвоенности. И с ужасом ждал обеденного перерыва, когда в дверь его чистенького, стерильного кабинета постучит такая же чистенькая и стерильная медсестра… Он скажет ей, что они не смогут больше встречаться. Причину объяснять совсем необязательно. И сколько же раз ему придется произносить эти холодные, как скользящие по спине льдинки, слова? Собственно, не так уж и много – всего три раза. Девушки чередовались, и особой разницы между ними он не чувствовал…

Таня включила телевизор – показывали «Криминальное чтиво» Тарантино. Оторваться было невозможно. В перерывах на рекламу она бегала в кухню, чтобы принести себе то кофе, то горячий сырный бутерброд, то остатки бисквитного торта. И хотя за окном поливал зимний, мерзкий дождь, ей в этой теплой и оранжево освещенной спальне было очень даже уютно. Вот только дело, о котором она думала, не сдвигалось с мертвой точки – она не понимала, за что можно было убить Дину Ступину.

Она провела в постели несколько часов, ожидая звонка от Шубина. Она знала, что если он позвонит, то обязательно отправит ее куда-нибудь – что-то выяснить, что-то подтвердить, что-то проверить… Но он не звонил. Значит, и у него не появилось ни одной зацепки. Возможно даже, что и он спал себе спокойно в агентстве, подложив под голову сложенный вчетверо свитер.

Постель была убрана, а сама Таня готова к тому, чтобы начать новый день, когда телефон все же зазвонил. Это был Шубин. Убитым голосом он сказал, что едет на такси в агентство, – пару часов тому назад он застал свою жену, Женю Жукову, с Крымовым.

Глава 12

Валентина сидела в удобном кресле, откинув назад голову, и мальчик-гей, взбивая в пышную мыльную пену ее волосы, готовил ее к стрижке в дорогом парикмахерском салоне. Наконец-то она могла спокойно подумать о том, как ей жить дальше.

После того как она покинула колодец, сжимая в руках украденные у Ступина деньги, ей удалось снять не квартиру, а комнату, но в самом центре Саратова, на Московской, почти на чердаке. В коммунальной квартире, рассчитанной на три семьи, пока что проживала лишь молодая пара, дверь в третью комнату была заперта, сказали, что жилец уехал за границу работать по контракту. Валентине досталась просторная, с французским окном до самого пола и с небольшим круглым оконцем под потолком комната. Соседка сказала ей, что эта квартира, расположенная на самом верху старинного трехэтажного особняка, на самом деле находилась на четвертом, скрытом от глаз, чердачном этаже и предназначалась в свое время для слуг. Валентине показали ее стол на кухне со скошенным потолком и полукруглым окном, заставленным горшками с цветами. Над столом висела решетчатая металлическая сушилка, был вбит крепкий железный крюк для сумок и полотенец. Две старинных плиты, большие чугунные, вызывали уважение, и, глядя на них, хотелось готовить. Хозяйка (молодая мамаша в красных брючках и белой майке, державшая за руку визжащую сопливую девчонку лет трех), сдававшая комнату через агентство, сказала Валентине, что та может пользоваться постельными принадлежностями, которыми был буквально забит старинный желтый, с зеркалом посередине шкаф, а также посудой, часть которой находилась в маленьком буфете, стоявшем в небольшом коридорчике перед комнатой, а часть на полке в кухне. Так что на первое время жилица была обеспечена самым необходимым. В том же самом коридорчике слева находилась дверь, ведущая в чулан, где Валя нашла ведро и тряпку. Хозяйка ушла, получив деньги и уведя визжащую дочку, в комнате стало очень тихо. И Валентина, еще не веря в то, что у нее теперь есть пусть пока не собственный, но все же тихий и надежный угол, легла, вытянулась на широкой кровати и расслабилась, закрыла глаза, стараясь успокоиться и перестать думать о том, что она украла деньги. И только спустя полчаса заставила себя подняться, вымыть полы в комнате, постелить постель, перемыть всю посуду и сходить в расположенный на первом этаже этого же дома магазин за продуктами. Она купила спагетти, масло, томатный соус, хлеб, чай и печенье. Приготовила себе еду на кухне, поужинала в комнате и включила телевизор. В мире, оказывается, много чего изменилось. Террористы в разных странах взрывали дома и автомобили, убивая ни в чем не повинных людей; казалось, все информационные агентства в этот день настроились лишь на трагедии. И только один репортаж из старинного русского городка рассказывал о чудесной девочке, умеющей распознавать людские болезни, ставить безошибочно диагноз. Девочку повезли в Лондон – проверять ее способности…

После ужина Валентина прибралась и легла на чистую постель, не отрывая взгляда от экрана телевизора. Ее увлек английский фильм «Площадь Беркли» о жизни молоденьких нянь и служанок начала века. Спокойное и даже какое-то замедленное действие фильма в конечном счете усыпило ее. Она видела сон, где служанкой была уже сама Валентина, прогуливающаяся по красивому парку с маленькой девочкой. У девочки в руках была большая металлическая бабочка, которую она возила по земле с помощью длинной палки. Палкой же она принялась стучать о деревянную, крашенную белой краской лавку, да так громко, что Валентина проснулась. Стучались в дверь. Это пришли ее арестовывать за воровство. А она успела лишь оплатить комнату и купить спагетти… Таким образом, почти все украденные ею деньги находились пока еще в целости и сохранности.

На самом деле стучала соседка Лена. Она отдала Валентине ключи от входной двери и сказала, что мыть коридор эту неделю будет она, Лена, а вот следующую – Валентина.

Лена ушла, а Валентина вернулась в постель и спряталась с головой под одеяло. Ее всю трясло от страха…

…С аккуратно постриженной головой она вышла из парикмахерской и пешком отправилась в сторону торгового центра. Теперь ей предстояло купить одежду, с помощью которой она собиралась соблазнить Ступина. Она понимала, что этот мужчина вряд ли кинется на женщину, одетую в дешевую одежду с рынка, но и одеваться в дорогих магазинах она не могла себе позволить. Оставалось одно – купить приличные джинсы и блузку. Она ходила из магазина в магазин, раздевалась и одевалась в душных примерочных кабинах, мало думая о том, как именно она собирается познакомиться с мужчиной, который должен был стать ее мужем. Инстинкт самосохранения словно толкал ее в спину, еще начиная с того рокового дня, когда она, взяв ведро и тряпку, отправилась мыть лестницу в том доме, где жил Ступин. И не случайно, по ее мнению, она подслушала разговор Дины, в котором она сообщала своему мужу о том, что ключи от их квартиры провалились в щель… Так пусть и дальше все идет своим ходом. И даже если случится такое, что ее схватят на улице и арестуют, посадят в тюрьму, она и это воспримет как должное, как закономерный итог ее непонятной и совершенно бесполезной жизни.