Комната смеха

– Не помню… Мы все больше по имени друг к другу обращаемся.

– Да бог с ней, с вашей соседкой… Знаете, – Вадим посмотрел на часы, ему было пора встречаться с Лизой Гусаровой, – ничего-то я сейчас сделать не успею… Приеду сюда в следующий раз. Вы не могли бы оставить мне ключи от вашей дачи?

– А это еще зачем?

– Понимаете, я должен буду провести определенную работу с вашими соседями. Сейчас не июль месяц, холодно… Думаю, вы не будете против, если я приглашу их для беседы в ваш дом. А заодно покажите мне, как включать котел…

– У нас камин. Дрова вон в том сарайчике, за яблонями… Но только я не совсем понял, зачем…

– Алексей, мне кажется, вы чем-то напуганы. Если у вас была интрига с вашей соседкой Тамарой, так вы мне скажите об этом как мужик мужику. Поймите, я вас ни в чем не подозреваю, и мне абсолютно все равно, с кем вы спите, но меня интересует ваша жена Эмма. Я хочу понять, куда она отправилась в тот день в вечернем платье…

– В вечернем платье?

– Ну да! Это мы, мужики, поначалу не разобрались, что к чему…

Вадим старался окончательно запутать его и в то же самое время успокоить в отношении того, что он Алексея ни в чем не подозревает. А потому ему важно было отвлечь его такими вот ничего не значащими, по его мнению, деталями, как вечернее платье Эммы, туфли на высоком каблуке. Хотя на самом деле Вадим подозревал Алексея в том, что он пусть и косвенным образом, но имеет отношение к смерти своей жены. Он мог поссориться с ней и довести ее до такого состояния, что она, не помня себя от обиды, гнева или ярости, надела первое попавшееся под руку платье, села в машину и помчалась куда глаза глядят. Возможно даже, Алексей признался в тот день жене в том, что любит другую женщину и уходит от Эммы. Все эти мысли и предположения были навеяны, безусловно, разговорами Вадима с Анной, ее сестрой. По ее мнению выходило, что Эмму можно было вывести из себя лишь событием неординарным, из ряда вон выходящим, скандальным. Потому что она от природы была человеком уравновешенным, спокойным. Вероятно, произошло нечто такое, что потрясло ее и заставило действовать неосознанно, когда она надевала синее платье… Но что? Алексей пока не делал никаких признаний, следовательно, надо было собирать информацию о супругах среди друзей, соседей – словом, окружения. Большие надежды, безусловно, он возлагал в этом отношении на Анну, инициатора этого неофициального расследования. Но, как выяснилось, Анна не могла быть объективной по отношению к Алексею, поскольку испытывала к нему явное чувство неприязни. И это мешало Вадиму составить картину супружеской жизни Эммы и Алексея.

Конечно, он сознавал, что тратит свое рабочее время на пустое. И что занимается он делом о гибели Эммы Майер исключительно ради Анны. Но эта женщина стоила того. Он, даже беседуя с Алексеем, все еще находился под впечатлением от свидания с Анной. Вечер, который он провел в ее доме, превзошел все его ожидания. И то, что он не зря к ней пришел, он понял, едва переступил ее порог. Он возбуждался теперь всякий раз, когда вспоминал, как она встретила его, каким взглядом, каким поцелуем. А как она была нежна с ним позже…

– А вот ваша свояченица Анна сразу обратила внимание на платье и туфли. Их ведь, женщин, не проведешь. Они всегда зрят в корень.

Ему самому было противно говорить с этим и без того несчастным вдовцом таким пошловато-казенным тоном, но и вступать с ним в доверительно-дружескую беседу он не был настроен, поэтому решил свернуть разговор и как можно скорее вернуться в Москву. Как вдруг услышал:

– Не знаю, что ей вообще нужно! И зачем только она к вам пришла? Человек погиб, трагически. Эмму теперь все равно не вернуть. Так зачем бередить эти раны? Зачем посылать эти дурацкие посылки?

– Посылки? – поразился Вадим. – Вы что же, считаете, что их посылает вам Анна?

– А кто же еще? Разве вы из разговора с ней еще не поняли, как она ненавидит меня?

– Нет… А что, у нее есть причина ненавидеть вас?

– Да она невзлюбила меня с самого начала, как я только познакомился с Эммой. Анна всегда считала, что я ей не пара. Что я и недостаточно зарабатываю, да и внешне я не очень-то… Я всегда, все те годы, что был с Эммой, чувствовал, как она настраивает жену против меня. Думаю даже, что она подыскивала ей другого мужа… Конечно, все это недоказуемо, но подумайте сами: кто еще мог взять, к примеру, из нашего дома вещи Эммы? Кто, как не ее родная сестра, которая постоянно торчит там… как кость в горле! – воскликнул он в сердцах. – Платье, белье… Да, конечно, это ее рук дело!

– Постойте, – несколько растерялся Гарманов. Он вдруг обругал себя за то, что до сих пор был так близорук и видел в Анне только женщину. А что, если смерть Эммы вообще не самое главное событие в жизни Алексея и свояченицы? Что, если смерть Эммы была выгодна кому-то из них двоих и является лишь первым звеном более сложного плана? Алексей валит все на Анну, Анна, в свою очередь, ненавидит Алексея… Кто-то хочет свести его с ума, подбрасывая чудовищные по своему цинизму посылки. Но зачем? Предположим, Алексей во время кризиса покончит собой. Что дальше? Кому выгодна его смерть? Анне? Но почему? Ему требовалось время, чтобы все обдумать.

– Постойте, но какой смысл Анне сводить вас с ума этими посылками? Даже если вы, отчаявшись, убьете себя, то какой прок от этого ей? Вы как-то связаны?

– В смысле… Мы не любовники, уж это точно… Кстати, у меня не было интриг ни с какими соседками, это я к слову. Я всегда любил лишь свою жену. Вот только она относилась ко мне, мягко говоря, с равнодушием. И хотя она и старалась делать вид, что видит во мне мужчину, и всячески подыгрывала мне, чтобы не давить на мое мужское самолюбие, я-то прекрасно чувствовал, как именно она ко мне относится.

– И как же?

– Мне неприятно об этом говорить, но Эмма не любила меня и жила со мной из жалости.

– Пусть так. Но теперь Эммы нет. Какой смысл, повторяю, Анне изводить вас?

– Понятия не имею. Может, существует завещание, о котором я не знаю, по которому все имущество и сбережения моей жены должны перейти к ней? Я не особенно-то разбираюсь в законах, и меня легко обмануть. Но квартира, в которой мы с Эммой жили, моя. А больше-то ничего особенного у меня и нет. Что касается драгоценностей Эммы, то я сам недавно предложил Анне забрать все. Зачем они мне? Поверьте, если она и ведет себя так по-свински по отношению ко мне и отправляет эти посылки, это со злости, просто так… Никаких имущественных интересов у нее нет.

– По-свински?..

– Я понимаю вас… Да, действительно, в это трудно поверить. С одной стороны, Анна терпеть меня не может, а с другой стороны, моя свояченица заботится обо мне, приходит, кормит, успокаивает меня… Честное слово, я и сам не могу понять, как же и я на самом деле к ней отношусь. Иногда ее приход спасает меня от страшной хандры, и я благодарен, что она есть и что сейчас мы с ней посидим, поговорим об Эмме… Но иногда она становится настолько назойлива в своем стремлении утешить меня, что я готов прибить ее… Вот так. – Он развел руками. – Слаб человек, сами знаете… И все-таки я не понимаю, зачем ворошить нашу с Эммой жизнь сейчас, когда ее уже нет? Она разбилась и сгорела. Ничего ужаснее и представить себе невозможно. Но это случилось, случилось… – Глаза его наполнились слезами. – И поверьте, мне сейчас все равно, кто укрыл розы… Я находился в таком состоянии…

Весь обратный путь Алексей молчал, глядя в окошко. Вадим же думал об Анне и спрашивал себя, зачем ей понадобилось поднимать столько бесполезных, как ему казалось, вопросов, связанных со смертью сестры. Машина была исправна, тормоза – в полном порядке. Алкоголя в крови жертвы не обнаружено. Можно было, конечно, попытаться найти свидетелей аварии… Вадим, придерживая руль одной рукой, другой достал телефон, связался с одним знакомым тележурналистом и попросил его подъехать к нему в прокуратуру.

– Надо бы сделать объявление по телевидению, – объяснил он Алексею после того, как поговорил с журналистом. – Может, свидетели найдутся. Вот тогда картина будет уже более ясной. Хотя мне, признаться, было все понятно с самого начала…

Алексей в ответ не проговорил ни слова.

Вадим довез его до метро и поехал на свидание к Лизе Гусаровой.

Глава 12

Я была в ярости. Ведь обещал же не водить баб!

После звонка Вадима я не находила себе места, представляя себе его любовницу. Вот только этого мне еще не хватало! Конечно, все его действия можно было оправдать единственным желанием излечить меня от тяжелейшей депрессии, и если исходить из этого, то я должна была радоваться тому, что мои мысли сейчас были заняты исключительно предстоящим визитом неизвестной мне дамы. Но, с другой стороны, я не могла не признаться себе, что, лежа под одним одеялом с Вадимом, я уже успела возомнить о нас бог знает что! Больше того, мне показалось, что я уже имею на него какие-то права. Конечно, это было моей ошибкой. Но ведь это касалось моих чувств, моего сердца. А сердцу, как известно, не прикажешь. Нет, я не была влюблена в него. Любить следователя прокуратуры невозможно, пустая трата чувств… Но как же я ждала его, прислушиваясь к звукам на лестнице! На моем письменном столе высилась уже целая гора книг по кулинарии, и я проводила долгие часы на кухне, пытаясь приготовить что-то необычное, чтобы поразить моего жильца в самое сердце. Точнее, в желудок. Конечно, он не верил мне, что я до встречи с ним спокойно обходилась замороженными полуфабрикатами и бутербродами. Думал, наверное, что я кокетничаю, когда говорю, что не умею готовить. Оказывается, даже таких, как я, можно кое-чему научить… Ради чего? Ради тихого восторга в момент, когда я, закрывая глаза, чувствую рядом с собой дыхание мужчины. Ночь за окном, тишина, и только мы вдвоем: я и мой жилец, моя мечта, моя фантазия, моя отрада, моя новая болезнь…

Я нечаянно заснула перед телевизором. Думаю, виной тому были те самые волшебные красные таблетки, которые дал мне доктор, знакомый Вадима. От них мне действительно стало намного лучше, хотя и постоянно клонило в сон. Кроме того, ко мне стала приходить медсестра, которая делала мне очень болезненные уколы, после которых у меня болели порезанные места. Кажется, это были витамины или что-то общеукрепляющее. Словом, я постепенно выздоравливала. И все было замечательно, не считая последнего звонка Гарманова. «А пока мы с ней будем разговаривать в спальне, пожалуйста, сделай вид, что тебя нет дома. Договорились?..» Хорош договор! И почему это им надо разговаривать именно в спальне, как будто для этого нельзя подыскать более нейтральное помещение, кухню хотя бы или ту же гостиную, а уж я бы подождала, пока они не наговорятся, в спальне.

Спальня… Зачем мне такой жилец? Слезы уже подошли так близко, что я чуть не разревелась от досады. Все думала, думала, как же мне себя вести, когда Вадим явится с дамой и удалится с ней в спальню, пока не уснула. А когда проснулась, то поняла, что звонят в дверь. На улице было уже совсем темно. Я посмотрела на часы. Девять вечера! В такое время могли бы побеседовать где-нибудь в кафе за рюмкой чая… Я хотела было уже открыть, но вспомнила о просьбе Вадима сделать вид, что меня нет дома. Вероятно, звонком он как бы предупреждает меня о своем приходе (а своей даме объяснил свой поступок приблизительно так: «На всякий случай, дорогая, чтобы убедиться, что квартира пустая»; черствый, жестокий человек!), потому что сразу же после звонков послышался скрежет замка, и я шмыгнула на кухню и затаилась там среди кастрюлек и сковородок.

Приглушенный свет в гостиной так и остался гореть. Было бы неестественным выключить его сразу же после звонка в дверь. Пусть гостья моего жильца думает, что Вадим оставил гореть торшер еще ранним утром.

Так, сидя в полной темноте на кухне, я переживала, мягко говоря, не самые приятные минуты в своей жизни. Мало того, что меня изнасиловали и избили чуть ли не до полусмерти, после чего моя голова стала жить по своим, только ей понятным законам, так теперь еще в мою же собственную квартиру какой-то следователь прокуратуры приводит любовницу! За что мне все эти несчастья? Чем я их заслужила? Лишь тем, что всю жизнь была серой мышкой и больше всего на свете боялась влипнуть в какую-нибудь историю? Я много училась, потом работала и вела примерный образ жизни. И в результате меня использовали как последнюю шлюху, да еще и наградили шизой! Выводы напрашивались сами собой. Надо было жить, что называется, на всю катушку: приводить в квартиру толпы мужиков, пить водку, курить, колоться…

Я тихо плакала, кусая кухонное полотенце. Изредка до моего слуха доносились отдельные реплики, но я даже не старалась прислушиваться, чтобы случайно не услышать то, что вконец могло бы расстроить меня… Пусть себе развлекается. Завтра же вылетит отсюда. Подумаешь, следователь прокуратуры! Да видали мы таких…

Дверь спальни распахнулась и ударилась о стену. Послышались торопливые шаги, возня в прихожей, после чего хлопнула и входная дверь. В передней вспыхнул свет, и я увидела Гарманова. Он осторожно прикрыл дверь спальни и теперь шел прямо ко мне. Он улыбался и довольно потирал руки.

– Прикинь, как ушла! Дверью хлопнула. Злая баба, ужасно злая.

– Чем же ты ей так насолил, что она чуть не разнесла мне стену? – хмыкнула я, едва сдерживаясь, чтобы не осыпать его упреками.

– Помнишь, я расспрашивал тебя о том, по какой причине женщина не может надеть платье? Так вот, эта девица, Гусарова, с которой я пришел, как раз и есть та самая портниха, которая сшила то самое синее платье, в котором погибла, разбилась на машине Эмма Майер. Гусарова сшила платье, затем надела его и отправилась на свидание. После этого на платье остались следы, пятна… Когда Эмма, для которой шилось это платье, их обнаружила, то устроила скандал, позвонила портнихе и сказала, что платье это она не принимает, а возвращает обратно, чтобы та вернула ей деньги за ткань и что она, Эмма, сделает так, чтобы от нее отвернулись ее клиентки… Вот, собственно, и все. А пригласил я ее сюда якобы на свидание, чтобы убедиться в том, что это правда и что она действительно грешит такими вещами… И, представляешь, она пришла ко мне на свидание в одном из тех платьев, которые я сегодня уже видел у нее дома. Майер правильно сделала, когда позвонила ей и сказала все, что она по этому поводу думает.

– Но зачем тебе все это, если Майер все равно погибла?

– Если ты покормишь меня ужином, я, пожалуй, тебе кое-что расскажу…

Хитрый и коварный Вадим! Заманил портниху, та надела новое чужое платье, чтобы понравиться ему, и вдруг такое! Расспросы, унизительные выяснения, касающиеся погибшей клиентки… Да уж, тут не только дверью хлопнешь, но и стены снесешь! Зато у меня поднялось настроение. Я с готовностью бросилась кормить своего жильца. И все бы так же чудесно и продолжалось, если бы не телефонный звонок. Я взяла трубку – женский голос попросил позвать Вадима.

– Да, хорошо, я сейчас приеду, – с нежностью в голосе сказал он, и лицо его при этом осветила счастливая улыбка.

Я ушам своим не поверила. И сразу же поняла, почему Гарманов сутки назад пришел за полночь и отказался от второго ужина. Ни один мужчина не отказался бы от хорошего куска мяса и бокала вина, тем более если учесть, что он был на задании. Стало быть, ни на каком задании он не был, раз вернулся сытым. И кормила его – на ночь глядя – женщина. Вот эта самая женщина, к которой он только что умчался как на крыльях. Его настоящая любовница. И если «свидание» с Гусаровой, скорее всего, было все же связано с его работой и с погибшей Эммой Майер, то уж этот звонок имел отношение к его личной жизни.

Перед тем как уйти, он подмигнул мне, как своей младшей сестре, мол, не горюй, я вернусь, и мы с тобой продолжим наши игры, и оставил меня одну.

Я убрала остатки ужина со стола, выключила свет в кухне, но включила все светильники в гостиной. Я не могу сказать, что мне было страшно. Нет, просто очень одиноко и нестерпимо тихо. В такие минуты хочется включить телевизор, забраться под теплое одеяло и начать жить виртуальной, телевизионной жизнью, забыв обо всех печалях и тревогах. Переключая с канала на канал, я искала либо комедию (как посоветовал мне доктор-оптимист), либо какой-нибудь наиглупейший боевик-пародию. Но вместо этого экран выдал мне криминальную хронику, первые звуки которой заставили меня затрястись всем телом…

– Сейчас вот подошел свидетель этого трагического происшествия, – говорил, пуская облачка пара, молодой красноносый (в легкой куртке-ветровке) журналист на фоне залитой светом уличных фонарей набережной. Я даже узнала это место: Водоотводный канал, Зверев мост… Микрофон оказался возле лица немолодой полноватой женщины в черном надвинутом на лоб берете. Глаза ее за толстыми стеклами очков казались просто огромными. – Вот эта женщина первая обнаружила несчастную девушку здесь, возле дома… Скажите, – он обратился к свидетельнице, – вы рядом живете?

– Нет, я живу далеко, но работаю неподалеку. Возвращалась домой, шла к метро, вдруг вижу: прямо передо мной, на асфальте – девушка…

Камера поплыла вниз и показала картинку: прикрытое простыней тело с торчащими из-под нее разведенными босыми ногами. Простыня небольшая, короткая, словно наспех взятая у жителей дома, возле которого нашли тело. В нескольких местах – в области головы и на уровне груди – простыня пропитана кровью. Жуткое, невообразимо жуткое зрелище, особенно для меня, еще недавно вот так же лежавшей на асфальте…

– Вы никогда прежде не видели жертву?

– Может, и видела… Лица-то не видно, волосы растрепались и закрыли половину лица… Видно только, что молодая, красивая…

Теперь камера высветила крупным планом часть лица свидетельницы, черную глянцевую пуговицу на берете, мочку уха с болтающейся на ней красной дешевой серьгой и толстые губы со старческими темными усиками. Неприятнейшая особа. Такие сами лезут в свидетельницы, чтобы только покрасоваться в кадре.

– Девушка была изнасилована, – продолжал бесстрастным тоном молодой журналист, – избита и выброшена из окна третьего этажа. Представители закона отказываются комментировать это преступление. Оно и понятно, дело так называемых «асфальтовых девушек» одно из самых громких на сегодняшний день, а потому правоохранительные органы тщательно следят за тем, чтобы информация, касающаяся этих преступлений, не стала достоянием убийцы. По неофициальной версии, в Москве появился маньяк…

И дальше журналист принялся смачно рассуждать на тему о маньяках, вспомнил даже лондонского Джека-потрошителя.

Мое воображение нарисовало мрачного типа в грязной засаленной одежде, сбитых башмаках и с большим кухонным ножом в руке. Я горько улыбнулась своей фантазии. Нет, вовсе не таким должен был выглядеть этот душегуб, раз мы с Баськой так легко клюнули на его приглашение и согласились зайти к нему в квартиру. Хотя, возможно, приглашая нас, он мог сказать, что мы идем к его другу или подружке, жене или родственнице. Баська! Что я знала о ее знакомых? Да если разобраться, то практически ничего. Она была общительной девчонкой, ее многие знали, здоровались при встрече. У нее был легкий и веселый характер, а потому ее всегда окружала толпа подруг и приятелей. Вероятнее всего, на улице Бахрушина мы встретили все же именно ее знакомого или приятеля, потому что у меня не было знакомых, проживающих в этой районе. Но какой же предлог понадобился для того, чтобы нас, двух неглупых девчонок, затащить в чужую квартиру и изнасиловать? Кассета с новым нашумевшим фильмом? Шампанское?

Я понимала, что дело не в шампанском или новом диске. Главное заключалось в том, что мы с Баськой безоговорочно верили этому человеку. Я спросила себя: кому из знакомых мужчин могу довериться лично я? Да целой сотне мужчин! Среди них коллеги по работе, наши общие с Баськой знакомые, одноклассники, однокурсники… Но ни один из них не мог быть маньяком. Это я знала точно. Но тогда кто же? Я все больше склонялась к мысли, что нас пригласил к себе Баськин приятель, и вот тут-то мне и пришло в голову навестить ее мать и брата и попроситься побыть немного в комнате своей подружки. Я знала, что назавтра были назначены похороны Баськи и что ее тело, скорее всего, уже находится в ее квартире и гроб наверняка стоит в гостиной. Все это воспринималось ужасно, трагично, но, пока Баська была там, мне хотелось без дневной суеты, спокойно и без лишних свидетелей попрощаться с ней.

Словом, забыв на время про измену Гарманова, я позвонила матери Баськи, Зое Петровне. Я понимала, что час поздний, но чувствовала, что в эту ночь в доме Басовых никто не спит.

Трубку долго не брали. Я слушала длинные гудки, и мне было не по себе от тихих равнодушных, сонных звуков. Наконец я услышала чуть слышный и словно бы простуженный голос. Я узнала его.

– Зоя Петровна, это я, Валя.

– Валечка? Ты?..

Мне показалось, что она даже обрадовалась мне. Хотя радость как таковая покинула эту семью…

– …Как ты? Мы с Герой переживаем за тебя. Но раз ты звонишь, значит, жива… А вот нашей Кати нет. Ты, наверное, хочешь проститься с ней?

– Да, я потому и звоню. Можно приехать к вам прямо сейчас?

– Конечно, можно! Ты ее не бойся, ей сделали макияж, она выглядит неплохо. Я и волосы ей уложила, платье новое надела… Подожди, – до нее словно только что дошло, что я собираюсь к ней приехать прямо сейчас. – Валя, но сейчас ночь… Ты будешь, надеюсь, не одна? Ты должна остерегаться этого гада. Он ведь на свободе. Продолжает убивать… Это больной человек, безусловно… Ты сказала мне, что ничего не помнишь, но он-то этого не знает… Ты не боишься? Он же наверняка знает, что ты жива. Но ты не должна забывать, что ты пока что единственный оставшийся в живых свидетель. Я хочу, чтобы ты жила. Такие молодые и красивые девушки, как вы с Катей, не должны так рано уходить из жизни.

– Но я должна с ней проститься… Сейчас вот закажу по телефону такси и приеду.

– Хорошо, мы с Герой будем ждать тебя.

Я позвонила и вызвала такси. Оделась и села ждать у окна. Пусть Гарманов вернется и не найдет меня дома. Пусть понервничает. Я не собиралась ему даже записки оставлять… Однако, когда я увидела из окна, как к дому подъезжает такси, во мне проснулась другая Валя Орлова, менее жестокая и бессердечная. Она-то и черкнула Вадиму записку: «Я у Баси. Пока».

Глава 13

В эту ночь они не говорили об Эмме. Хотя Анна чувствовала, что Вадим хочет ее о чем-то спросить, но не решается, боится, видимо, испортить вечер. Они пили вино, а потом, прижавшись друг к другу, крепко спали, отдыхая каждый от своих мыслей и проблем. Утром Вадим долго не мог уйти от нее, он словно прирос к ее телу. Говорил на ухо нежные слова, целовал ее и ласкал, как если бы прощался с ней навсегда.

– Ну говори, я же знаю, что ты хочешь спросить меня про нее, – сказала она, вытягиваясь на постели, как кошка, и показывая ему красивую полную грудь и соблазнительные линии бедер. – Тем более что ведь это я все затеяла…

– Но зачем? Зачем ты, именно ты все это и затеяла? – спросил Вадим, целуя ее в ладонь.

– Я за здравый смысл, понимаешь? Пусть это мелочь – это платье… Но все равно, она не могла его надеть, понимаешь? Вот поэтому-то я и пришла к тебе, чтобы сказать об этом. Согласна, это был импульсивный поступок. Но он был. Значит, кому-то там, – она махнула рукой вверх, – было угодно, чтобы я это сделала. Представь себе, что к тебе приходит человек и говорит, что я вышла замуж за Алексея. Ты бы поверил?

– Ты? За Алексея, которого ты ненавидишь?..

– Ну да! Что, удивительно, да? Вот и я удивилась, потому что хорошо знаю свою сестру.

– А за что ты так ненавидишь зятя?

– Не могу сказать, что я его ненавижу. Скорее, не уважаю. Но и к нему у меня двойственное чувство. С одной стороны, я его презираю, а с другой – жалею и не могу бросить. Знаешь, между прочим, в тот день, когда он получил вторую посылку, он приезжал ко мне. Ты был у меня, мы были в комнате… Словом, у Алексея был ключ Эммы от моей квартиры… Помнишь, кто-то настойчиво звонил в дверь, я еще сказала тебе, что это, наверное, соседка. А потом хлопнула дверь. Мы были слишком увлечены друг другом… А ведь это Алексей открыл дверь своим ключом, вернее, ключом Эммы, и вошел в квартиру. Заглянул, я думаю, в комнату, увидел нас и ушел, хлопнув дверью. Позже, когда тебя уже не было, он заявился и набросился на меня с упреками. Как это я посмела быть с мужчиной, когда у меня умерла сестра… И все в таком духе. Я с трудом объяснила ему, что жизнь не остановилась… Мне был неприятен этот разговор. Но потом, когда он мне рассказал, зачем, собственно, приехал, и показал мне пакет с бельем Эммы, я поняла его и простила. Согласись, все это просто чудовищно… Ты будешь искать того, кто отправляет эти посылки?

– Да, конечно.

– Ты лжешь мне. У тебя, как я понимаю, и без того много работы. Думаешь, я ничего не знаю? Ведь я тоже смотрю криминальную хронику… Кроме того, тебе позвонили ночью, и я подслушала, как ты говорил по своему мобильнику… Еще одна «асфальтовая девушка»?

– Да… Мне давно уже пора быть на работе, а я все еще здесь… Прикипел я к тебе, не могу оторваться… У тебя есть фотография?

– Какая еще фотография?

– Твоя, конечно. Я бы хотел иметь ее и, когда мне захочется, смотреть на тебя…

– Какой ты смешной! Конечно, есть… – Анна выскользнула из постели, накинула розовый халатик и выдвинула верхний ящик комода. Достала небольшой фотоальбом и вынула из-под прозрачной пленки фотокарточку, протянула Вадиму: – Вот, держи. Дарю тебе на память.

На снимке Вадим увидел Анну, сидящую на подлокотнике кресла. На ней было синее платье.

– Не понял… Эта пряжка от пояса… пуговицы… Вы что, заказали себе одинаковые платья? Или я спутал?

– Нет, ты очень внимательный. Это действительно то самое синее платье. Этот снимок сделан как раз в тот вечер, когда я была в гостях у Эммы с Алексеем. Сначала, как я тебе уже рассказывала, она примерила платье и, увидев пятна, расстроилась и сказала, что больше никогда не наденет его, но потом его надела я… И оказалось, что мне оно идет еще больше, чем Эмме. Я предложила ей продать его… – Анна пожала плечами. – Быть может, я не такая брезгливая… Словом, я предложила ей это, но она отговорила меня… Но поскольку платье это было на мне, я попросила, чтобы Эмма сфотографировала меня в нем. Думаю, если бы Эмма не погибла, я бы заказала себе точно такое же, но у другой портнихи… Словом, такая вот история этого снимка… Не правда ли, мы с сестрой были очень похожи?

Но Вадим, похоже, не услышал этого. Поцеловав Анну на прощанье, он спрятал фотографию в карман, выпил чашку кофе и ушел, пообещав позвонить.

Едва за ним закрылась дверь, Анна достала из шкафа пакет с бельем Эммы и вытряхнула содержимое на постель. Спрятала полиэтиленовый мешок и надорванный с одной стороны большой и плотный пакет из оберточной почтовой бумаги под кровать, чтобы ничто не напоминало ей о том, что эти вещи кем-то присланы. И взглянула на разбросанные по кровати прозрачные женские вещички так, как если бы их сбросила с себя сама Эмма перед тем, как отправиться в ванную. Сколько раз так бывало, когда она приходила к сестре с ночевкой и перед сном принимала ванну. Свои вещи, белье она вот так же разбрасывала по кровати и вообще чувствовала себя здесь, у Анны, как у себя дома. Они близко общались, доверяя друг другу самое сокровенное, и понимали друг друга без слов. Анна, овдовев, жила одна, постепенно продавая доставшиеся ей от мужа, человека очень состоятельного, драгоценности и тратя сбережения. Работать нигде не хотела, однако время от времени вязала на заказ свитера. И никто из окружавших ее людей не знал, что в последние два года ее полностью содержала сестра. В сущности, именно этот факт и составлял самую большую тайну, которая тщательно скрывалась от всех, особенно от Алексея. Ему, по мнению сестер, вовсе не обязательно было знать, в какой степени Анна зависит от Эммы материально. Все началось в один прекрасный вечер, когда Эмма приехала к сестре чрезмерно возбужденная, веселая и, не скрывая своей радости, сообщила ей, что теперь ее жизнь изменится. Что работа, которая прежде приносила ей лишь разочарование и отнимала фактически все время, теперь будет приносить хороший и стабильный доход. «Мы получили заказ, американцы хотят, чтобы мы работали на них. Зарплату теперь я буду получать в валюте…» Сестры «обмыли» эту удачу, распив бутылку хорошего вина, после чего Эмма, сославшись на усталость и желание как можно скорее поделиться новостью с мужем, уехала, оставив Анне сто долларов. «Это тебе, и не смей отказываться. Мы с тобой сестры и должны друг другу помогать… Купишь себе новые туфли или меховую шапку…» После этого Эмма стала чаще ночевать у Анны. Но приезжала всегда поздно, а иногда даже под утро. Говорила, что работы было много, а сроки поджимали… Верила ли Анна сестре? Конечно, нет. Уж слишком счастливой и довольной выглядела Эмма после трудного и продолжительного рабочего дня. Глаза ее сияли и выдавали ее с головой. У нее был кто-то, кто любил ее и кого любила она, и этот кто-то щедро оделял ее подарками и деньгами. Но вот почему Эмма до самой смерти так и не раскрыла тайну своей второй, параллельной жизни и не назвала имя своего любовника, Анна не поняла. Хотя предположить можно было только одно: она боялась сестру как соперницу. Это никогда не произносилось вслух, но Анна всегда чувствовала это. Больше того, Эмма не раз проговаривалась, что ей было бы больно, если бы она узнала, что самый близкий ей человек завел роман с ее мужем. Конечно, она говорила это так, как если бы речь шла о ком-то другом, в принципе. Но Анна понимала по-своему, конкретно: я не хотела бы, чтобы ты, моя сестра, спала с моим мужем. И это при том, что Эмма знала, какие чувства Анна испытывает к Алексею, и что ни за какие деньги она бы не согласилась стать любовницей зятя. Вероятно, в Эмме было сильно развито чувство собственницы. Муж, Алексей, принадлежал ей полностью и являл собой, по сути, основу ее супружеской жизни. Пусть у них не было детей, но был муж, человек, который держал дом, заботился о том, чтобы в нем был порядок, чтобы им двоим в этом доме было спокойно и комфортно. Пусть он не зарабатывал больших денег, но все равно считался главой семьи, и Эмма всячески старалась культивировать в нем это чувство хозяина. Быть может, таким образом она старалась усыпить его бдительность и приглушить вспышки ревности. Конечно, ей повезло в том плане, что кто-то неизвестный, имеющий прямое отношение к институту, возможно, кто-то из руководства, умело прикрывал ее отсутствие, поэтому в течение почти двух лет Алексей так ничего и не заподозрил. Это было удивительно, фантастично, но было! И вот теперь, когда Эммы не стало, Анна с горечью поняла, что сестра если и делилась с ней какими-то своими интимными тайнами, то связаны они были именно с Алексеем, с ее супружеской жизнью. И ни слова за целых два года о любовнике! В отличие от Анны, которая могла в подробностях рассказать сестре о мужчине, с которым в данный момент встречалась. Хотя было время, когда Эмма пыталась заморочить голову и Анне, рассказывая о каких-то биологических опытах, неожиданных результатах экспериментов, и в такие минуты Анна ловила себя на мысли, что Эмма, в первую очередь, играет сама с собой! Словно она сама хочет поверить в то, что существуют как бы две жизни: одна, где у Эммы, кроме мужа, никого нет, где есть место хорошо оплачиваемой любимой работе, и другая, заполненная тайными встречами с состоятельным любовником…

И было еще кое-что, что порой умиляло Анну и в чем она была уверена: желая поделиться с сестрой своими сокровенными тайнами, касающимися ее отношений с любовником, Эмма вместо того, чтобы назвать его имя и расставить наконец все по своим местам, представляла дело таким образом, будто бы все это происходило с мужем, Алексеем. И это при том, что днем раньше, предположим, она рассказывала о муже совершенно другие, неприглядные вещи.

Бывали периоды, когда Эмма была нервна и чем-то сильно раздражена. Анна относила это к длительному отсутствию возлюбленного сестры. Иногда ей казалось, что Эмма все понимает, знает о том, что Анна догадывается об истинном положении вещей, и ценит ее выдержку. Другая сестра на месте Анны давно бы уже задала прямой вопрос и постаралась разговорить Эмму, вызвать ее на откровенность. Но Анна рассуждала так: раз сестра по каким-то своим причинам не желает раскрываться, значит, пусть все и остается как есть. Какое право она имеет вмешиваться в жизнь пусть и родной сестры, если та не хочет этого? К тому же Эмма содержала ее!

Анне не хотелось думать о сестре плохо, однако она не могла не догадываться, что Эмма хотя бы с помощью денег покупала ее понимание и молчание.

Настроение ее от этих мыслей испортилось. Она села на кровати и вдруг отчетливо поняла, что же так мучило ее все эти последние дни. Вадим! Точнее, его недоверчивый взгляд, который она поначалу объясняла определенной мужской робостью, неуверенностью. Теперь она поняла, что он испытывает к ней, вероятно, двоякое чувство… С одной стороны, она нравится ему как женщина, но с другой – он, возможно, в чем-то подозревает ее! Зачем именно она все это затеяла? Но разве она смогла бы объяснить точными словами импульсивный поступок, связанный с навязчивым желанием выяснить, каким образом погибла ее сестра и что предшествовало тому, что она в вечернем платье и в туфлях на высоких каблуках отправилась в холодный, замерзший сад укрывать розы… С кем она разговаривала перед смертью?.. Хотя, возможно, истинным мотивом обращения в органы было и еще одно, не менее навязчивое желание попытаться выяснить, кто же эти два года был любовником сестры. Про себя она думала, что он, этот таинственный мужчина, пусть и косвенным образом, но все же связан с трагедией Эммы. Ведь в этом синем платье, которое наверняка шилось для него, она могла, поступившись принципами, отправиться к нему на свидание. А мужу сказала, чтобы он не ждал ее к ужину, потому что она поехала на дачу.

И что же получилось в результате? Вадим делает вид, что хочет выяснить, кто посылает Алексею эти страшные посылки, а на самом деле просто тянет время и старается использовать его для встреч с Анной. Видимо, он не считает нужным искать того, кто пытается свести с ума несчастного вдовца. Но все же: какой смысл в этих посылках? Пусть даже предположить, что Алексей через какое-то время станет психически нездоров. Что дальше? Кому это на руку? Из каких побуждений люди творят подобное зло? Что движет ими: ненависть, желание отомстить? Или же все гораздо проще: отправитель – сумасшедший? Но в любом случае он должен быть вхож в круг знакомых Алексея и Эммы и бывать у них. Ведь каким-то образом он заполучил себе вещи Эммы!