Древний инстинкт

– Это неправда, никогда не верьте женщинам, которые будут говорить вам, что им все равно, изменяет муж или нет. Человек, сжигаемый изнутри ревностью и задумавший месть, никогда не подаст вида…

– Она снова беременна, у них уже трое детей, а ей все мало…

– Это он вам говорит? И ему не верьте. Это же он их делает, значит, знает, чего хочет. У них – семья, а вы, извините, обыкновенная поклонница, наложница, любовница, и ничего уже тут не попишешь.

– Вы не вправе оскорблять меня, между прочим, – заметила она с горькой усмешкой. – Вы мне – никто. Это Лена позволила мне жить здесь, а не вы. И не думаю, что то, что с ней произошло, связано со мной и Собакиным. Скорее всего, с вами, с теми женщинами или с той единственной женщиной, которую вы бросили, начав встречаться с Леной. Так что покопайтесь в своем прошлом, может, что и отыщете…

– Где Лена?

– Говорю же, не знаю.

– Но как-то же вы договорились встречаться, общаться?..

– Думаю, она сама позвонит мне – либо на сотовый, либо сюда. А сейчас, извините, мне надо в ванную…

– Где она взяла деньги?

– Не знаю.

Она молчала. Она из тех, кто умеет молчать.

Так получалось, что он был бессилен вмешаться в ход дела, понимал, что Оля и дальше будет молчать. И все это ради того, чтобы он не увидел Лену в бинтах и в повязках… Какая же дикость, глупость! Оставалось единственное – следить за Олей. Он, выйдя на балкон, чтобы его не было слышно, позвонил Кабалинову, справиться о деньгах. К счастью, деньги тот уже успел снять и теперь вез их Константинову.

– Саша, у меня большие неприятности. У тебя нет человека, который мог бы проследить за каждым шагом одной молодой особы? Только человек должен быть надежным. Дело уж слишком деликатное.

Он отключил телефон и вернулся в комнату. Вспомнил о том, что сказал ему напоследок Свиридов: «Человек, который смеется». Да, он видел эту книгу. Она лежала вот тут, на столе, и он даже листал ее: «Против скуки существует только одно лекарство». – «Какое?» – «Гуинплен».

Кто же это решил так развлечься?

Говорят, что мужчины не выбирают, это их выбирают. Значит, она его выбрала. Я не могу отделаться от этой мысли. Женщина, которая приходит, чтобы навести порядок и приготовить мне еду, довольно неплохо говорит по-русски. Ее зовут Моника. Иногда меня так и подмывает войти к ней на кухню, сесть на табурет, что возле плиты, и не спеша, обстоятельно рассказать ей все, что произошло со мной год назад. Она – не Русаков, она будет объективной слушательницей и, возможно, парой простых женских фраз объяснит мне природу моей потери. И, главное, укажет мне на мою вину, на мою ошибку. Ведь до сих пор я уверена, что рокировка на шахматном поле моей безалаберной жизни произошла исключительно по моей вине. И мое обращение к К. – лишнее доказательство (хотя ничего не было и никогда не могло быть!) моей связи с ним. Вот она, разгадка.

Моника часто готовит мне рыбу. Она вообще хорошо готовит, иначе ее бы не взяли на службу. Ей за сорок, она белокожа, с веселыми карими глазами, подвижна, стриженые волосы скрываются под потрепанной, выгоревшей бейсболкой. Она носит джинсы, пестрые молодежные майки (на одной из них крупными буквами по-русски выведено: «ЗАБЕЙ НА ВСЕ»). Интересно, знает ли она, что означает этот циничный подростковый призыв? Думаю, что знает, но оттого и носит, что считает это забавным – ведь на мысе Антиб не так уж и мало русских.

Сегодня утром, за завтраком (кто бы знал, как тоскливо сидеть за столом в полном одиночестве), я решила позвонить Р., чтобы узнать, как идет расследование. Пусть она думает, что я всерьез отношусь к этой ее бредовой затее. И вдруг узнаю, что расследование сдвинулось с мертвой точки. Р. встретилась с Т. Они мило поговорили и пришли к выводу, что К. здесь ни при чем. Тоже мне, результат расследования. Почему маньяк остановился на О.? И при чем здесь вообще она? Так, за компанию? Я сказала Р., что рада тому, что они поговорили с Т. Но что дальше-то? И если маньяк затаился, то как можно напасть на его след? Неужели я так никогда и не узнаю, за что мне разрезали рот?

Кстати, я почти прекратила пользоваться пудрой. Я целыми днями валяюсь на пляже, много читаю. Думаю, что никогда больше не возьму в руки Гюго. Просто не смогу. А ведь «Человек, который смеется» был моим любимым романом. И никто мне его не подкидывал. Книга стояла на книжной полке. Другое дело, что ее кто-то достал и переложил на стол. Но это мог сделать кто угодно – и О., и Д. Что в этом особенного? Даже я могла, да потом забыла… Нет, не могла. Я бы все-таки запомнила.

По Москве не скучаю. Мне нравится жить здесь, на вилле. Тишина, покой, все дышит уединением. Моника научила меня разжигать камин, и, хотя нехолодно, я все равно уже пару раз растапливала его дровами. В саду есть домик, где хранятся дрова. Никто на всем белом свете не знает, как я была бы счастлива провести пару месяцев с Д. здесь, на вилле. А потом уже ничего не будет иметь значения. Я даже подумала о том, чтобы позвонить ему и пригласить сюда. Предложить ему игру – мы оба ничего не помним. Просто живем вместе, и все. Но мы люди, у нас есть память, и никуда от нее не деться. Он не поверил в то, что у меня не было никаких отношений с К., мне же невозможно поверить в то, что он не по своей воле женился на О. И теперь воспитывает ее ребенка. Такое вообще возможно? Почему она, а не я? Что такого есть в ней и чего нет во мне? Такой вопрос рано или поздно задает себе любая женщина. И я не исключение.

Все-таки я заманила Монику в сад, усадила рядом с собой и достала фотографии.

– Это я, Моника.

С фотографии на нее смотрело изуродованное, распухшее, с лиловыми отеками лицо, обезображенное грубыми, до ушей, разрезами губ.

Она с испугом посмотрела на меня и схватилась своими натруженными ладонями за свои чистые, покрытые ровным загаром щеки, как бы ужасаясь увиденному. Спросила: кто же это меня так?

– Не знаю. Никто не знает…

И тут меня словно прорвало. Я так долго ждала нейтрального и благодарного слушателя! Я говорила и говорила, описывая Монике свои мучения, рассказала о том, как у меня в доме поселилась совершенно незнакомая мне женщина, которая тоже пострадала из-за меня. Ведь я же хотела быть объективной с самого начала. А потому, за исключением описаний своих физических страданий, старалась лишь констатировать факты. Не помню, сколько по времени длился мой рассказ, но на Монику он произвел глубокое впечатление. И когда я закончила, оказалось, что уже почти ночь. Какой же я была эгоисткой, что заставила ее забыть про свое свободное время и провести тут практически весь день. Рассказав ей все, я стала ждать ее реакции… И вдруг услышала:

– Ты заплатила такие деньги за аренду этой виллы, вместо того чтобы за эти деньги купить недвижимость здесь же, в Канне, Антибе, Жуан-ле-Пене? Конечно, эти дома были бы попроще, но все равно недвижимость, как же неосторожно ты поступила? Это твой доктор тебе посоветовал?

Казалось, этот вопрос занимал ее больше всего. И я поняла, что разубедить ее в том, что в тот момент, когда он советовал мне это, я находилась на грани нервного срыва и меня не интересовала недвижимость в Канне, было невозможно. Моника – практичная и совсем даже неглупая женщина – в плане эмоций оставалась холодной, выстуженной самой жизнью или же от природы была лишена каких-либо высоких чувств. Я была разочарована. Потратить на нее столько времени в ожидании естественной реакции взрослой женщины на то, что мне кто-то изуродовал лицо, а потом близкая подруга увела любимого человека, и получить вместо этого урок европейской деловитости и практичности – это было слишком. И тогда я решила задать вопрос ей напрямик:

– Моника, как ты думаешь, кому это было надо?

– А ты разве не поняла?

И тут она выдала такое, что прежде и не приходило мне в голову. Причем сказала она это тоном человека, которому непонятно, как это я до сих пор не сообразила, что вообще произошло год тому назад со всеми нами…

– Осталось только найти этого человека, – с теплой улыбкой произнесла она, поднялась, потянулась всем своим уставшим за день телом и поправила свитер. – А насчет виллы ты подумай. Никогда не поздно отказаться… Зачем четыре месяца валяться на пляже или лежать на кровати, глядя в потолок, когда можно с умом потратить деньги, тем более что тебе они, прямо скажем, упали с неба… Нет, я понимаю, конечно, что тебе пришлось многое пережить, но я сама разрезала бы себе рот, только чтобы мне дали такие деньги. Несколько десятков тысяч евро – за эти деньги можно пострадать. У нас не принято говорить, за какие деньги я работаю здесь, но поверь – это гроши…

Ей не пришло в голову, что до того, как попасть в клинику к доктору Русакову, я собиралась стать женой очень богатого человека и что пусть не эта, так другая вилла была бы нашей, если бы мы только пожелали…

Она ушла, а я все еще находилась под впечатлением ее слов. Неужели и тут я просмотрела самое главное? Моника потрясла меня своим практицизмом, и я весь остаток позднего вечера ждала прихода Русакова. Я еще не знала, что ему скажу, но мне уже невыносимо оставаться здесь одной…

Все. Позвонили. В комнате жарко натоплено. А я в джинсах и свитере. Сейчас переоденусь, приведу себя в порядок и открою ворота. Постараюсь много не пить, чтобы все запомнить.

Глава 6

Свиридов пил чай вместе с судмедэкспертом Куликовым – худым, черноглазым, темноволосым, в вечном толстом свитере, с интересом листая папку с результатами экспертиз.

– Значит, Вениамин, действительно, как ты и говорил, рот ей разрезали обыкновенными ножницами, теми самыми, что мы нашли на месте преступления, то есть в ее спальне?

– Да, этими самыми, Верочка же все написала. Но самое удивительное, конечно, в том, что в крови твоей Репиной не обнаружено ни капли алкоголя, ни грамма снотворного, наркотических или каких-либо других веществ, которые привели бы ее в бессознательное состояние. Если бы она находилась в сознании, разве позволила бы, чтобы над ней так поиздевались? Но она даже не сопротивлялась, не боролась… Вот такой удивительный случай. Что с ней произошло, понятия не имею… Но кровь чистая. Повторяю, никаких наркотиков, ничего…

– Но можно определить хотя бы приблизительно, когда, в котором часу преступник порезал ее?

– Да, приблизительно от пятнадцати до восемнадцати часов восьмого июня. Об этом свидетельствуют порезы, их состояние, вид запекшейся крови… Она словно спала крепко и ничего не чувствовала… Если честно, впервые с таким сталкиваюсь…

– Может, это гипноз?

– А что еще? Конечно, гипноз. Вот бы увидеть этого гипнотизера, посмотреть ему в глаза…

– Не советую, вдруг и тебе что-нибудь отрежет…

Свиридов допил чай и достал сигарету. Он вдруг вспомнил глаза Бессонова, дружка Репиной, когда он спросил его про книгу Гюго. Как эффектно он ввернул эту фразу, как удивил его, потряс… Конечно, невесту изуродовали, разрезали рот до ушей, а на столе оставили роман «Человек, который смеется». Понятно, что книга была положена неспроста, прямая связь угадывается, и неплохо бы выяснить, кто и когда принес в дом этот роман. Но об этом он спросит у него позже, а пока что пусть этот крутой Бессонов, дизайнер, мать его, призадумается о том, кто из его любовниц таким вот образом разделался со своей соперницей. Пусть парень составит список дамочек… Но какие страсти! Какая любовь!..

В кармане замурлыкал мобильник. Свиридов схватил его, включил.

– Свиридов слушает.

Через пять минут они с Куликовым уже сидели в машине и мчались на Зоологическую улицу.

…На лестничной клетке было тихо, никто, слава богу, не толпился, не шумел. Покалечили девушку. Очнулась, пришла в себя, тоже, скорее всего, от гипноза, а щеки разрезаны и, надо же такое придумать, грубо зашиты синими нитками! И ножницы здесь, на столике, в спальне, и нитки с иголкой. Они успели увидеть Татьяну Иранову за пять минут до того, как ее увезла «Скорая помощь». Девушка находилась в шоке, постоянно стонала от боли, твердила, чтобы из дома вынесли все зеркала.

В квартире та же самая картина. Чистота и порядок. Ни следов борьбы, ни грязи, ни окурков, ни запаха спиртного. Уютненькая квартирка, все дорогое, красивое. Женщина, судя по всему, тоже, как и Репина, жила одна. Ни одной мужской вещи в доме. Пахнет хорошо, духами или мылом. А в спальне кошмар – вся постель залита кровью. И кто же здесь так потрудился? Преступник или преступница? Обиженная на весь белый свет женщина. Сколько ей лет? В каких отношениях была с жертвами? Да и знакома ли была с ними вообще?

Следователь взял с полки альбом с фотографиями. На снимке жертва, Татьяна, с каким-то мужчиной. Видный парень, высокий, молодой, веселый, вон как улыбается. А зубы как у голливудской кинозвезды. Надо бы выяснить, что за мужик, откуда, кем ей приходится или приходился. Может, для ускорения процесса показать альбомчик Бессонову? А вдруг они из одной компании? Он позвонил ему и пригласил к себе, в прокуратуру.

– Ты ногти потерпевшей осмотрел? – спросил он у Вениамина.

– Чистые ногти. Девушка не сопротивлялась. Спать легла, или ее кто заставил спать лечь. Но не стану торопиться с выводами. Надо анализ крови сделать… Чертовщина какая-то, честное слово!

А на кухне, на подоконнике, рядом с горшком, в котором цвела пышная оранжевая герань, лежала новенькая книжка. Виктор Гюго…

Свиридов подозвал работающих в квартире экспертов, показал на книгу.

– Вот еще один Гуинплен. Обратите внимание. Особенно на то место, что обведено фломастером… В самом начале… Вера, открой и проверь, я прав? Вижу сквозь страницы…

Вера, неразговорчивая, со строгим лицом и упрямым ртом молодая женщина, кивнула головой и руками в резиновых перчатках взяла книгу.

…По дороге в прокуратуру решили заехать в кафе, перекусить.

– Ты, Веня, что будешь, винегрет или селедку?

– Если угощаешь, и то и другое. А если нет, то солянку с черным хлебом и компот. Вообще-то я мало ем.

– Это ты-то мало ешь? Просто не в коня корм. Ладно, угощаю, выбирай…

Вениамин поставил на поднос оладьи со сметаной, отбивную с гречкой и борщ, Свиридов же взял себе печенку с картошкой и капусту.

– Подождет Бессонов, никуда от него клиенты не денутся. – Свиридов щедро сыпанул в капусту черного перца, придвинул к себе тарелку.

– Как будто от нас куда клиенты денутся… Хорошо, что девчонки живые, такие симпатичные, молоденькие…

– Типун тебе на язык, Веня…

– Зря ты оладьи не взял. Пойду возьму себе еще варенья к ним…

Свиридов решил все-таки подстраховаться и перезвонил Бессонову на сотовый.

– Это Свиридов. Буду через тридцать минут. Ждите.

Бессонов ждал. Да и как ему не ждать, когда он только и думает о своей невесте…

После обеда Свиридов поехал в прокуратуру. Бессонов встал, увидев его.

– Ну что, нашли ее? – спросил он. – Где она?

– Нет, пока не нашли. Вот, взгляни на этот альбомчик, никого из этих людей раньше не встречал?

Дмитрий взял альбом и принялся листать. Яркая красивая молодая шатенка в купальнике в объятьях… Константинова!

– Да это же Константинов!

– Кто такой?

– Шеф Лены. Мы работаем с ним через стенку. Разве вы с ним еще не встречались?

Шеф Репиной. Это уже интересно. Тепло, тепло…

– Жена его, что ли?

– Понятия не имею. Я вообще мало что знаю о его личной жизни. Работаем просто рядом, вот и все.

– Тогда вопрос номер один и очень важный. Между вашей невестой и этим самым Константиновым ничего прежде не было? Только давай, Дмитрий, отвечай как есть. Ведь девушку эту только что на «Скорой» увезли – ей щеки разрезали и зашили, понял? Я-то думал, что все вокруг тебя крутится или, наоборот, вокруг нее, Репиной твоей, а тут, оказывается, Константинов! Неожиданный поворот, я бы так сказал!

– Она нравилась ему…

Дмитрий говорил через силу, так ему было неприятно это вспоминать. Меньше всего предполагал он, что будет говорить о Лене с посторонним человеком, да к тому же со следователем прокуратуры. А ведь еще сегодня утром он говорил о Лене с самим Константиновым. Весь их красивый, чудесный роман всплыл наружу и стал предметом обсуждения сотрудников константиновской фирмы, а теперь еще и следственных органов… Как такое могло случиться? Альбом. Интересный альбом, ничего не скажешь.

– Нравилась, это понятно, Репина твоя красивая девушка была… Ладно, не злись, просто так выразился… И что же? Нравилась, значит, Константинов оказывал ей знаки внимания… Они были любовниками?

– Нет! – вспыхнул Бессонов. – Они никогда не были любовниками.

– Но за что-то ее порезали! И Татьяну Иранову порезали! На фотографиях видно, елки-палки, что они ладят между собой, вон, она у него на коленях сидит, счастливая… Смеется-то как! Наверно, преступница (я теперь просто уверен, что орудует женщина) видела эти фотографии или саму Татьяну в обществе Константинова. Может, подобная фотография есть и у твоей Репиной?

– Между ними никогда ничего не было, и я не собираюсь это обсуждать.

– Ладно, не кипятись, мы вообще ничего не знаем о наших женщинах. Что на самом деле между ними было – ты и понятия не имеешь… Но я поговорю с Константиновым, он-то признается, когда я расскажу ему про Иранову…

Бессонов едва сдерживался, чтобы не наброситься на Свиридова. Такой самоуверенный, наглый тип! Да что он мог знать о Лене?! Надо срочно позвонить Константинову, предупредить, чтобы тот молчал о деньгах, тем более что Кабалинов уже должен был привезти ему эти проклятые сорок тысяч.

– Да, кстати, я понимаю, Репина скрывается от тебя, потому что не хочет, чтобы ты видел ее такую… Думаю, что ей уже сделали операцию… Но деньги-то она где взяла? В банке? Ночью? Ведь она ночью исчезла. Понятно, что с помощью этой самой квартирантки, Ольги. Ты говорил с ней? Виделся с ней? Не молчи, это же важно.

– Да, я виделся с ней, хотел хоть что-то узнать, но она говорит, что Лена села в такси и уехала, сказав, что сама будет ей звонить…

– Не знает, значит, адреса клиники?

– Говорит, что не знает. Может, и правду говорит.

– А что про деньги сказать можешь? Могли быть у твоей подружки деньги на операцию? Да к тому же наличные?

– Не знаю. Мы про деньги с ней не говорили. – Он сказал чистую правду. Тему денег они всячески избегали. Временами Дмитрий как будто даже стыдился того, что у него много денег, поэтому старался не говорить о тех возможностях, которые были ему доступны в связи с его материальным положением; что же касается Лены, то она испытывала, вероятно, чувство неловкости оттого, что ее состоятельный друг может подумать, будто она встречается с ним лишь из-за денег. Но если бы ей понадобились деньги в какой-нибудь другой ситуации, не связанной с пластической операцией, Лена, он был уверен в этом, непременно бы попросила их у него.

– Думаю, что деньги она заняла. Позвонила кому-то из друзей и заняла. Уж слишком крупная сумма для простого менеджера. – Бессонов старался делать вид, что ничего не знает.

– И у кого же из ее друзей может быть такая сумма? Уж не у Константинова ли?

– Не думаю, что они друзья, – вспыхнул Дмитрий.

– Тем не менее он ее шеф. Ну да ладно, этим вопросом я займусь сам, может, мне он что и расскажет. Во всяком случае, если она постеснялась обратиться к тебе, Бессонов, то к другим своим приятелям, с которыми ее связывали не такие высокие отношения, – он сделал ударение на предпоследнем слове, – она могла обратиться запросто. Наверно, Константинов и был как раз таким мужчиной в ее жизни…