Помоги проекту - поделись книгой:
«Не тот это город, и полночь не та».
Голые и злые
«Территория» – это уже четвертый антрепризный спектакль, сделанный «под Нагиева». На этот раз вместо немудреной развлекательности какой-нибудь «Кыси» или «Милашки» (так назывались предыдущие спектакли с Нагиевым) перед несколько обескураженным зрителем появился «серьезный» Нагиев, в драматической роли загадочного чеченца, бегущего из тюрьмы вместе с русским Ваней (Игорь Лифанов). Посмеяться не удалось, (хотя один милый сюрприз авторы спектакля зрителю все-таки приготовили, о чем еще будет рассказ).
В начале представления что-то зарокотало и загрохотало, луч лазера начертал в воздухе название спектакля, а по бокам авансцены двое мужчин в камуфляже начали дико орать какие-то объяснения будущей ситуации: почему некий чечен Юсуп и русский опер из Ставрополья кому-то навредили и их надо ликвидировать. Ничего понять не удалось.
Затем на подмостках появились очень сердитые Нагиев и Лифанов, причем правая рука Нагиева была прикована к левой руке Лифанова полутораметровой цепью. Они стали бросаться друг на друга с рычанием, видимо, олицетворяя национальную рознь народов бывшего СССР.
Поскольку никаких таких цепей в тюрьмах РФ не существует, я стала размышлять, чем же руководствовалось воображение драматурга Марины Гавриловой, и вспомнила знаменитый фильм Стэнли Крамера «Не склонившие головы» («Скованные одной цепью», 1958). Там черный и белый арестанты как раз и бежали из тюрьмы, постепенно переплавляя расовый антагонизм в крепкую мужскую дружбу. Но американская картина была предельно ясной и эффектной, чего не скажешь об этом русском спектакле: он предельно невнятен. История не имеет ни четкого начала, ни финала, диалоги вялы, действие движется случайными, внешними толчками, характеры не выписаны и не развиваются. Так что остается просто смотреть на «живого Нагиева» и не менее живого Лифанова – милейшего и явно добродушнейшего артиста, который по злой иронии судьбы вечно играет в сериалах каких-то хрипящих отморозков.
Театральный антрепренер в пьесе А.Н. Островского «Таланты и поклонники» дает такое определение таланту актера: «Делает сборы – значит, талант». С этим все в порядке – Нагиев собирает полный зал всегда, в любой день и любую погоду. Однако педагоги артиста, если бы они решились посетить своего ученика, были бы расстроены: к сожалению, Дмитрий Нагиев находился на сцене в состоянии ужасного «зажима», то есть мышечной несвободы. От зажатости много и некрасиво кричал, как это обычно бывает в таких случаях. А кричать на сцене можно очень редко, очень осторожно и по строгому «рецепту» врача-режиссера. Привыкший скрываться за яркой маской фарсовых персонажей, Нагиев оказался несколько «голым» в роли без комикования, без переодеваний, без разных юмористических приспособлений. Этому горю мог бы помочь квалифицированный режиссер, умеющий работать именно с драматическими актерами, но Лев Рахлин, постановщик всех нагиевских представлений, специализируется на мюзик-холле, так что горю не помог никто.
Но голым Нагиев оказался не только в переносном, но и в прямом смысле. Пометавшись по сцене, разнообразно попинав и покусав друг дружку, Юсуп и Ваня решают идти куда-то в обход, через горы. В горах, по их утверждениям, начинается дождь. Чтобы сохранить сухую одежду, беглецы решают ее снять и прижаться друг к другу телами, чтоб не замерзнуть.
Я это видела, граждане! Картина была такая. Нагиев и Лифанов стали медленно раздеваться догола, причем Нагиев стоял передом, а Лифанов рядом с ним, но задом. Не заслоняя того места, которое вызывает некоторое любопытство у поклонниц Дмитрия. По крайней мере, на это хватило мизансценического искусства Льва Рахлина! Правда, честно говоря, на этом месте у Нагиева примерно то же самое, что у трех миллиардов мужчин Земли. А вот тыл Лифанова – это вещица более эксклюзивная. Там имеются ямочки! Когда Лифанов положил руку на плечо Нагиева и голые злые парни застыли в роскошной, почти античной позе, зал стал тихо веселиться. Так надо понимать, что горы, куда ушли наши герои, видимо, оказались горбатыми, и национальная рознь была преодолена старым казачьим способом…
Не знаю, какова прокатная судьба этого беспомощного безобразия. Дмитрий Нагиев и Игорь Лифанов – одаренные люди, и это видно даже из спектакля «Территория». Но не может сбыться театральная судьба драматического актера без работы в полноценном театре с равными партнерами, без настоящей режиссуры, без качественного драматургического материала, без постоянного труда над собой. Как бы ни был упрям Нагиев, логика жизни еще упрямее. Раньше зритель шел посмотреть на «живого Нагиева». Теперь пойдет смотреть на «голого Нагиева». А дальше что? Чем торговать будем? Внутренностями?
Как всякая звезда, Нагиев горд, самодостаточен и предпочитает оставаться в знакомом кругу приятелей, обслуживающих его творческие запросы: куда легче общаться с покладистым другом-постановщиком, чем отдавать себя в руки неизвестного, пусть в тысячу раз более талантливого режиссера. На этой «территории самомнения» уже сгорели бесследно десятки звезд и звездочек, решивших, что талант им дан лично и навечно, и каждое их шевеление есть факт искусства.
Увы! Талант не только дают, но и отбирают. За плохое поведение, за несоблюдение условий правильного хранения, за неверную эксплуатацию. Так что Дмитрию Нагиеву стоило бы подумать о многом. Впрочем, не ему одному.
Улыбка эльфа
Ровно десять лет тому назад я попала на спектакль «Бумбараш» в студию Табакова, в «Табакерку» (тогда знаменитую). Спектакль меня не увлек, но я обратила внимание на забавного юношу, с насмешливой улыбкой и синими тенями под лукавыми глазками. Он так увлеченно кривлялся в массовке и с таким удовольствием валял на сцене дурака, что не заметить его было невозможно. Фамилия его тогда писалась в общем списке, через запятую – «в спектакле заняты…» – я даже не поняла, как зовут молодого артиста. Лицо запомнила.
Да и трудно этого лица не запомнить – женщины такого не пропускают. Полностью воплощенный рецепт соблазна, но соблазна легкого, летучего. Какая-то красивая испорченность, насмешливая самоуверенность, огромное, неугасимое желание нравиться всем, обманчивый блеск, постоянная игра между трепетом ресниц и уголками губ… Великий писатель Томас Манн называл подобное обаяние – эльфическим, имея в виду нравы сказочных эльфов. Эти прекрасные и злые существа с удовольствием морочат и обольщают людей – и простодушные и корявые жители равнин не могут противиться чарующему дурману, исходящему от фантастической природы эльфа.
То ли эльфы помогли своему собрату, затесавшемуся в люди, то ли симпатичный юноша из массовки «Табакерки» оказался везунчиком, но всего-то через десять лет из анонимных статистов он, прямо скажем, далеко шагнул. Теперь имя Сергея Безрукова – главная приманка для публики. Вот и для «Поцелуя бабочки» Безруков оказался основной, так сказать, пыльцой.
В самом начале, в титрах этой картины красуется гордое: «фильм Антона Сиверса». Какие, однако, нахальные перцы пошли нынче в режиссеры. Обыкновенные ремесленные поделки для массового зрителя подаются как ручная работа мастеров. «Фильм Антона Сиверса»! Можно подумать, новый Тарковский явился. А на самом деле, даже для своего немудреного жанра, «Поцелуй бабочки» слаб, неважно придуман.
Главный герой фильма, программист Орланов, однажды просыпается в постели с незнакомкой, которую подцепил вчера в ресторане. Это изящная китайская девушка Ли. У нее есть два главных женских достоинства – она охотно и с аппетитом занимается любовью, но наутро исчезает и никогда не звонит. Это мужской идеал вообще. В сценарии Аркадия Тигая явно видны следы глубокой мужской тоски по девушкам, которые исчезают наутро и их надо разыскивать, тем самым придавая хоть какую-то ценность обесценившемуся от всеобщей инфляции сексу.
Когда Ли исчезла, программист Орланов поехал на работу – а он передвигается на личном катере, который каким-то образом паркует возле своего дома в центре Петербурга. Внезапно молодой программист понимает, что любит китаянку и жить без нее не может. Небывалая любовь Орланова заставила его нанять частного детектива и узнать, что возлюбленная – член китайской мафии. Ну, и так далее. Пара мордобойчиков, гонка на катерах по каналам, легкий пиф-паф и глупый хеппи-энд.
Ведь то, что Безруков влюбился в китаянку (у нас что на Руси – женщины перевелись?), могла искупить только медленная и мучительная смерть героини. Но в финале герои отправляются куда-то в русские просторы лелеять свою «лубофф». Поверить же в эту «лубофф» невозможно.
Безруков не характерный актер, он не создает некоего отдельного от себя человека. Он, за редким исключением, не меняет своей внешности, не варьирует голос. Поэтому вся нагрузка ложится на истинность и силу переживания. Герой должен «жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытья». Актер пытается показать силу чувств тем, что несколько раз отчаянно кричит «Я люблю ее!» Но когда он не кричит, а двигается по сюжету, у него все та же насмешливая улыбка, те же томные глаза, те же манеры вечного любимчика. И видно, что слегка скучающий эльф опять валяет дурака и по привычке морочит людишек.
Обаяние его не покинуло, так когда оно его покидало? И лидер преступного сообщества Саша Белый из «Бригады», и булгаковский Иешуа из «Мастера и Маргариты», и Сергей Есенин, и Бриллинг из «Азазели», и мошенник из «Китайского сервиза» – все эти роли сыграны Безруковым «на чистом обаянии», как повара в богатых домах жарят «на чистом сливочном масле». Улыбка сияет и точно плавает в воздухе, глаза излучают синие туманы, звучит насмешливая колдовская музыка, начинается карнавал, комедия масок, где не разобрать – кто это, Арлекин или Коломбина… А начнешь думать, вникать – что же, собственно, сыграл актер? И не знаешь, что и сказать.
Как раз всяких мошенников и авантюристов в жанровых картинах Безруков играет замечательно – легко, со вкусом и юмором. Но эльфическое обаяние его оказалось неуместным, например, для роли Иешуа. Картинные волнистые пряди падали на хорошо загримированное лицо, актер старался говорить медленно и значительно, и все-таки насмешливый и самовлюбленный эльф то и дело проглядывал сквозь все сознательные усилия. И когда Пилат на лунной дорожке спрашивал – «но скажи, ведь казни не было?», этот Иешуа улыбался так лукаво, так многозначительно и недобро, что в обманчивом лунном свете казался опасным и коварным самозванцем, надменным соблазнителем, а уж никак не сыном Божьим.
А роли идут валом, множатся – вот и Есенин сыгран, а на очереди сам Александр Сергеевич Пушкин. Неужто вся русская культура спешит принять на себя облик Сергея Безрукова, улыбнувшись нам на прощание злой улыбкой равнодушного к людям, насмешливого эльфа?
Не губите артиста
Вдовиченкова зритель отлично запомнил по фильмам Петра Буслова «Бумер» и «Бумер-2». Так несомненно, уверенной поступью, окруженный восторгом, в кино обычно входит молодой герой своего времени. Так появился Олег Меньшиков, так поразил Сергей Бодров и, казалось бы, так же полновесно и полноправно, в свой час, предъявил себя Владимир Вдовиченков.
Хороший парень плохих времен. Волевой, думающий, чувствующий, живой человек – в невольной роли подонка и убийцы. Герой и жертва, сила и слабость одновременно – самое сокрушительное сочетание в художественном образе, и непростое, обаятельное лицо артиста это сочетание воплотило. Удивительная искренность, честность игры была у Вдовиченкова в этих картинах, та степень непритворства, которая только одна и может завоевать суровые сердца недоверчивых подростков. «Это – наш парень, и это – про нас» – решили миллионы.
Как известно, самые прекрасные киноактеры могут быть никудышными театральными артистами, но пришедших на недавнюю премьеру в Театре имени Вахтангова по пьесе англичанина Теренса Реттигана «Глубокое синее море» (режиссер Павел Сафонов) поджидало приятное удивление: Вдовиченков хорош и на сцене.
В спектакле рассказывается история о мужчине и женщине, которые любят друг друга и при этом категорически друг другу не подходят. Женщине, ради любви оставившей семью, за тридцать, она образованная, сложная по натуре, с притязаниями на творчество и неустойчивой душой (Елена Сотникова). А мужчина по имени Фредди – простой двадцатилетний парень, не обремененный психикой и лирикой, спортивный, веселый, не дурак посидеть с приятелями и отличиться в каком-нибудь лихом состязании. Понимание между героями невозможно, немыслимо, они только мучают друг друга. Ясно, что женской по преимуществу театральной аудитории страдания героини ближе, и зритель готов осудить черствого, невнимательного мужчину. А не тут-то было! Владимир Вдовиченков делает все, чтобы предъявить правоту своего героя. Этого Фредди есть за что полюбить, и он тоже любит, только иначе. Проще и грубее, без задушевных сложностей и чрезмерной экзальтации, но любит – и страдает. При этом он твердо отстаивает права своей личности, свою жизненную позицию и вызывает уважение такой твердостью. Противясь постоянному психологическому шантажу, которому подвергает его возлюбленная, герой Вдовиченкова выражает себя, свое несогласие растворяться в слезливой истерической женской стихии – в танце. Он танцует лихо, зло, упрямо, сердито, как будто кричит и спорит своим ловким танцующим телом – но спорит красиво, артистично. Роль продумана и сделана, и теперь можно уверенно числить Вдовиченкова и театральной величиной.
Но заглянем в беспомощный кинокошмар под названием «Параграф-78», чьей рекламой нас мурыжат уже второй месяц, – там тоже играет наш герой. Однако его просто использовали. Заимствовали для примитивных сюжетных ходов его нервное, интересное лицо и не воспользовались ни одним достоинством актера. Вдовиченков, впрочем, играет даже в этом «Параграфе» лучше всех, потому что он актер высокого класса, потому что у него более тонкий и сложный нервный аппарат, потому, что он глубоко чувствует любую роль и ему вдобавок отпущено море обаяния.
Нет в распределении творческих даров никакой справедливости, и одним достается больше, другим меньше, третьим совсем ничего! Владимиру Вдовиченкову досталось довольно много, и потому хотелось бы видеть его в серьезных, ответственных, творчески состоятельных картинах. А их что-то пока не видно… Нет никакого желания наблюдать, как его обаятельная, оригинальная индивидуальность поглощается миром гламура и превращается в отвратительную маску – «медийное лицо». Взываем к режиссерам: не губите Вдовиченкова! Поручайте ему достойную работу, а не эксплуатируйте полюбившегося людям актера в пустопорожних «проектах», чтобы он своим живым дыханием заполнял их мертворожденное пространство!
Понимаем, что вопль наш смысла не имеет, – зато теперь наша совесть чиста: поддержали талант добрым словом. Тоже, знаете ли, дело.
Михаил Пореченков, друг человека
Михаил Пореченков – друг человека, особенно если человек является телезрителем. По субботам Пореченков сражается в «Кулинарном поединке», по воскресеньям Пореченков приводит в отечество целую армию экстрасенсов, а в будние дни вы без труда можете отыскать в телепрограмме какой-либо фильм с его участием – уж, во всяком случае, вечно живущий, непревзойденный «Агент национальной безопасности» всегда к вашим услугам.
Смотреть на Пореченкова приятно и полезно. Это актер-антидепрессант. Он выражает не реальность, а мечту, поскольку в реальности никаких таких пореченковых не существует. Вид же улыбающегося Пореченкова вообще вырубает интеллект и наполняет душу теплом и радостью. Поэтому даже самые вредительские телепередачи с его участием «пипл хавает», не проявляя бдительности.
Между тем, включив как-то «Кулинарный поединок», я обнаружила там «певицу» Ирину Салтыкову, которая разводила измельченную в блендере свеклу кетчупом и утверждала, что это – «оригинальный борщ». То есть русский стол из-за таких рецептов оказывался в смертельной опасности, и самое время было бы появиться богатырю и разметать врагов, покушающихся на и без того многострадальный русский желудок. Но нет! Михаил Пореченков, с обычным добродушным видом залюбленного мужчины, поглощал стряпню Салтыковой. С тем же видом, только слегка сощурившись, артист ведет и мракобесную «Битву экстрасенсов». Так что надо все-таки твердо отделить актера от созданных образов. Сам по себе Пореченков – современный человек, и вполне готов, как большинство «современных людей», одной рукой креститься, а другой – считать денежку.
Актер из Пореченкова получился хороший, во всяком случае – гораздо лучший, чем Арнольд Шварценеггер с его застывшим лицом биоробота. Но провинциальное положение нашего кино наглухо отрезает путь к мировой славе наших актеров. Там своих девать некуда, так что русских просят не беспокоится. Тем более что провинциальность нашего кино не выдумана иноземными вредителями, а реальна.
Конечно, обидно понимать, что ты лучше или, во всяком случае, не хуже никого, а мир об этом никогда не узнает. Но тот способ, которым Пореченков решил избыть обиду, трудно признать удачным.
Он снял патриотический боевик с собой в главной роли, причем этот боевик, где наш Ваня порвал за родную дочь эстонцев, японцев и других вражин, является довольно точной копией американской картины «Коммандо» со Шварценеггером. Понятно, что эстетические идеалы формируются у человека в юности, и фильм «Коммандо», торжествовавший в видеосалонах в то время, когда юный Миша решил поступать в театральный институт, произвел на него неизгладимое впечатление. Но возможно ли торжество русского духа в такой странной форме?
Сценарий картины написали модные в позапрошлом году драматурги братья Пресняковы, известные тем, что до сих пор не изобрели ни одного оригинального сюжета и ни одной самостоятельной шутки. Поэтому американский источник остался практически непотревоженным, а Пореченков осуществил без помех свою давнюю фантастическую мечту – он оказался ВНУТРИ американского фильма.
Тем не менее фильм «День Д» получился все-таки с отпечатком личности режиссера – он исключительно живописен и очень добродушен. Действие картины перенесено на Дальний Восток, и похищенную дщерь злодеи держат на одном из островов Курильской гряды. Ни разу в картине не возникает тревоги за судьбу героя, потому что его победоносная мощь не знает никаких изъянов. Он спокоен, как удав, и достигает цели без всяких там вражеских «саспенсов». Замахнулся – вдарил, стрельнул – убил. Похищенная девочка тоже особо не переживает и спокойно ждет, когда придет папа. Запоминается Михаил Трухин в роли дерганого придурка-наркомана, а также Александра Урсуляк, играющая отважную девушку – помощницу героя. У А.Урсуляк прелестная фигурка, а лицом она сильно напоминает юную Валентину Матвиенко. Может быть, это смутило питерских прокатчиков, и «День Д» как-то не слишком дружно вышел на экраны города? Как бы там ни было, я смотрела фильм на обычном сеансе в кинотеатре, и все восемь зрителей были, по-моему, довольны.
Плохо только то, что Пореченков в этой картине улыбается только в конце, что недодает зрителю обычных «пореченковских» витаминов. Он и вообще что-то похмурел в последнее время. На вопрос, что там с чувством юмора и для чего славный наш актер снял, как все повально снимают, американское кино, я ответить не могу. Сама тревожусь!
Вот поступили известия, что Пореченков будет играть в МХТ «Крейцерову сонату» Льва Толстого. Допустим, что эта жутковатая затея осуществится. В зал придет разболтанная, невежественная публика, для которой Пореченков – русский Шварценеггер из «Кулинарного поединка». Придет и увидит дикую проповедь грозного графа, в которой он призывает человека отказаться от половых актов вообще. Каким образом актер сумеет все это произнести, чтоб болтающая по мобилам чернь не ржала и не улюлюкала? Как он, цельный, добрый, сказочный, будет рассказывать чудовищную историю толстовской «Крейцеровой сонаты», где главный герой – психопат? Каким образом заставит себя врубиться в логику сумасшедшего, считающего половое общение с женщиной – главным врагом всего мира?
В голову приходит совсем страшное – а руководство театра вообще читало «Крейцерову сонату»??
Простите мне невольное волненье – судьба актера мне небезразлична. Ведь Михаил Пореченков – друг человека, а у человека всё меньше и меньше друзей на этом жестоком свете!
Альберт, волшебник в изгнании
Исключительно симпатичная, словно тихо светящаяся, лишенная всякой фальши и притворства личность Филозова любима и теми, кто знает его только по кино и не видел в театре, а это, конечно, большое упущение. В хороших режиссерских руках актер творит чудеса. Театральный зритель мог видеть, как Альберт Филозов, без преувеличения, несколько раз покорял вершины искусства: он сыграл главные драматические роли в прославленных спектаклях Анатолия Васильева «Взрослая дочь молодого человека» и «Серсо», а затем блеснул исключительными комедийными талантами в отличной шутке И. Райхельгауза, спектакле «А чтой-то ты во фраке?». Это была композиция по водевилям Чехова, которую разыгрывали вместе с Филозовым Любовь Полищук и Алексей Петренко, – самый смешной спектакль, который я видела в жизни.
Однако никакой «позы величия» актер так и не нажил. В нем вообще есть что-то сказочное, и недаром он много снимался в сказках («Черная курица, или Подземные жители», «Мэри Поппинс, до свидания» и пр.). Удивительная чистота «внутренней музыки» души, благородство, сдержанность и одновременно человеческая глубина отличают артиста. Никак невозможно сказать, чтобы это существо состояло в родстве с обезьяной. Нет, Дарвин имел в виду других особей, и мы их видим в больших количествах, но наш Филозов тут ни при чем.
Он скорее напоминает какого-нибудь «волшебника в изгнании», жителя неведомого королевства, залетевшего в наш пестрый земной зоопарк. Оттого, наверное, его голубые глаза как будто все время удивлены: что такое? куда я попал?
Кстати сказать, и его первая большая работа в кино была связана с темой потерянности – Филозов сыграл главную роль в картине «Вид на жительство», роль молодого советского ученого, оставшегося на Западе. Эта необычная для советского кино тема, а также участие в фильме актрисы В. Федоровой, вскоре тоже покинувшей СССР, сильно попортила судьбу оригинальной ленты. Ее сейчас нет в активной зрительской памяти, что досадно – впрочем, Филозова вообще трудно назвать «везунчиком». Вот и прекрасную роль в картине «Апокриф», где Филозов играет родственника П.И. Чайковского, широкий зритель не видел – фильм все никак не выйдет в прокат. Что такое! Есть у актера и проблемы с маньяком, которого иначе называют «судьбой», – в прошлом году на актера напали какие-то злобные твари… Нет, единственное место, где «волшебник в изгнании» может чувствовать себя спокойно, – это сцена, и тут все в порядке.
Родной театр полностью уважил своего актера. За «Неделю с Альбертом Филозовым» зритель мог увидеть его в спектаклях «Город» и «Пришел мужчина к женщине», «Холостой Мольер» и «Русское варенье»… Филозов – актер разнообразный, душевно пластичный, играет всякое, вот только тихий свет и удивление во взгляде остаются неизменными в любой роли.
Удивление чистосердечного и деликатного человека – перед загадочными обстоятельствами окружающей жизни, где свет еле-еле пробивается сквозь тьму.
Но ведь пробивается!
Настоящий солдат живописи
Читателю, наверное, приятно будет узнать, что художник (кстати, двоюродный внук самого Валентина Серова), прославившийся еще в 60-х годах, чьи картины хранятся в главных музеях страны, жив-здоров и находится, как говорится, в полной боеспособности. Младшему сыну живописца – семь лет. На автопортретах разных годов мы видим серьезное, даже суровое лицо художника с бесстрашными большими глазами и упрямо сжатыми губами. Серьезность и упрямство мастера подтверждают и его работы, созданные в самых традиционных жанрах – пейзаж, портрет, натюрморт, картины на библейские и исторические темы.
Когда-то это было нормой, сегодня – убивает наповал. Когда-то Жилинский был участником огромного процесса, активно действующим лицом русской советской культуры. Сейчас он одинок, как дуб из русской песни, который «стоит-растет среди долины ровныя, на гладкой высоте». Быть может, Жилинскому и хотелось бы с кем-нибудь посоревноваться – но в современной ситуации ему сражаться абсолютно не с кем. Так больше никто не работает.
Нынешние критики, презрительно цедя какие-то дежурные слова о «советском академизме», словно снисходительно похлопывают «старикана» по плечу – дескать, вот умора, всплыл мастодонт со своими интеллигентскими советскими заморочками насчет духовности. Но хамский вид нашей «современной» культуры, презирающей всякую серьезность, всякую ответственность и всякое мастерство, сильно подпорчен этой выставкой. Жилинский – тоже современная культура, хоть он не рассказывает в глянцевых журналах о своих интимных связях и не держит персональных галерей своего имени.
Прежде всего – и это важно, раз мы говорим о художнике, – поражает качество живописи. Ее обдуманность и тщательность, ее намеренное стремление к совершенству. Видно, что художник употребляет все мастерство и все силы на всякую картину. Это особенно видно в натюрмортах – «Травы Иордана», «Ирисы», «Букет с испанским блюдом», «Весенний натюрморт». Кажется, лучше сработать невозможно. Жилинский ищет красоту, а не выпячивает ее, в его натюрмортах нет пышности и роскоши – напротив, какие-то сухие былинки, скромные цветы. Ветка черемухи в «Весеннем натюрморте» уже отцветает, лепестки осыпаются, и эта летучая, на грани исчезновения красота и трогает сердце. Собственно говоря, и многофигурное монументальное полотно «Весна Художественного театра» говорит о том же – художник взял момент радости, воображаемой встречи всех мастеров театра в начале века, но этот невероятно цветущий миг культуры обречен в своей красоте и беспечности…
Печаль излучают и знаменитые полотна «Гимнасты СССР» и «На новых землях», где изображены советские герои спорта и целины. В свое время эта печаль не читалась – читалась лишь красота, правда, чем-то словно просвеченная, не торжествующая, странная. Сегодня видно, как зависли над землей эти бесплотные, невесомые силуэты, как строго и скорбно-торжественно смотрят они из своего Небытия. И отец художника из картины «Реквием», посвященной невинно репрессированным советским людям, покорно поднял руки для обыска, столь же прекрасный и обреченный, как ветка черемухи из «Весеннего натюрморта». Эту страдальческую обреченность прекрасного Жилинский не демонстрирует намеренно. Она «просто есть», ее видят суровые глаза любящего, но не влюбленного в жизнь художника.
Как правило, у нас на Руси частенько бывает так – чуть проклюнулась слава, живописец начинает эксплуатировать те черты своей манеры, что приглянулись публике, в точности разыгрывая затем сюжет страшной повести Гоголя «Портрет». И вот уже перед нами забронзовевший генерал от ИЗО, которого странно и представить себе за работой. А Дмитрий Жилинский остался солдатом – настоящим солдатом живописи в ее прямом смысле и назначении.
Его метод – синтетический, основанный на постоянном изучении самых высоких образцов, от византийских икон и живописи Возрождения до русского художества ХIХ-ХХ веков. На этот метод поддается далеко не всякая действительность, а потому художник тщательно ищет свои сюжеты, не впадая, пожалуй, ни в какой соблазн. Ни в авангардизм, ни в китч, ни в концептуализм, ни во что. Он «просто художник», с убийственной серьезностью играющий роль традиционного «просто художника», пишущего людей, цветы, деревья, небо и Бога.
Он может написать портреты датской королевской семьи и увидеть за парадными мундирами живые и забавные характеры. А может создать картину «Одна», где старушка сидит возле печки. И если на датских принцев можно взглянуть с любопытством, то от старушки отойдешь не сразу, разглядывая все тщательно прорисованные детали ее каморки (вплоть до баночек с вареньем) и воображая себе ее горестную судьбу – судьбу миллионов. Я давненько не задерживалась возле картин современных художников долее чем на пять секунд – а на выставке Жилинского провела около часа, проникаясь все большей и большей симпатией к его личности.
Строгость вкуса и чувство меры, ищущее, не самодовольное мастерство, умение увидеть и передать мгновения летучей, обреченной красоты, упорная приверженность традициям – словом, классик, решительный классик.
Отчего же личность Дмитрия Жилинского столь мало востребована? Конечно, он работает – работники такого уровня без хлеба не сидят. Но разве голос подлинного мастера, настоящего классика русской советской и постсоветской живописи, не пригодился бы при обсуждениях важных проблем культуры, облика наших городов, в вопросах образования и художественной жизни? Но, видимо, для активного участия в современности наш «солдат живописи» слишком серьезен. Никакой пены, мишуры, конъюнктуры, мельтешения.
Или, может статься, не тех, кого надо, портретировал – то есть не портретировал тех, кого надо. Эх, ничему особенно жизнь не научила солдатика – а ведь он 1927 года рождения.
Мог бы догадаться.
Русское чудо-чудовище
Я впервые увидела его на сцене ленинградского Театра имени Ленсовета, году эдак в семьдесят третьем. Он тогда играл чисто комедийные роли – крупный, какой-то диковатый, с уморительной глуховатой скороговоркой. Помню его в спектакле «Левша» по Лескову в роли неистового казака, атамана Платова, где Петренко лепил образ могучего и при этом отчаянно смешного богатырского придурка. Проглядывали уже и тогда в актере природная мощь и явное знание «предмета исследования» (я имею в виду русского человека). Конечно, в Петренко от рождения живет наше – родное, и русским духом тут несет издалека: это не надо объяснять. Ни к чему.
Вот просто зыркнет на тебя со сцены или экрана узким, хитрым, звериным, умным-безумным, каким угодно, бездонным глазом – и просверлит насквозь. Или насмешит до колик, или напугает отчаянно. Что-то там звенит-гудит «под куполом» лба, там свои просторы немереные, под стать родным просторам. Сильно чувствуется в Алексее Петренко огромное внутреннее пространство. Он не только внешне большой, богатырский, со своим могучим певческим басом и «академическим» торсом, он и внутри огромный, многое вмещающий. Оттого он так диковинно говорит: будто не наружу слова выбрасывает, а втягивает невольно внутрь, как мощный двигатель. И вылезают слова из уст его не просто так, а протискиваясь и отряхиваясь, как настороженные, ценные звери.
Кино его разглядело не сразу, но взялось за него интересно – а открыл его гениальный первооткрыватель актеров Алексей Герман. В его картине «Двадцать дней без войны» Петренко произносил монолог на пятнадцать минут. Всю жизнь сильного, страстного, трагического человека рассказывал без обычного актерского штукарства и притворства. С лютым истовым накалом. Оторопь брала: так не играют. Таких актеров не бывает. Или бывают редко-редко, вызревают столетиями, как драгоценные изумруды в глубине гор…
Он снимался в фильмах Динары Асановой и потрясающе сыграл трагедию русского алкоголизма в ее ленте «Беда». Фильм еле-еле выпустили и потом не показывали по ТВ, кажется, никогда, а это изумительная работа, и Петренко там – на разрыв сердца играет. Мужика нашего, горемычного, знакомого до слез, у которого – беда, всем известная, жуткая наша беда. По имени русская жизнь…
Живут в Алексее Петренко, таинственным образом, прожитые реки русской истории – оттого он так силен в образах Распутина («Агония»), Петра («Сказ про то, как царь Петр арапа женил»). Там, в ролях этих, не просто сила и мощь, там настоящий огонь горит пожарищем – то ума сказочного, гениального, то бреда окончательного, болотного, русского. Потому что одно с другим у нас крепко связано!
Кто видал Петренко на сцене – так годами и ходит как отравленный. Одна радость, такого же встретить и начать вспоминать: а помнишь, как он в «Серсо» у Васильева пел «Севастопольский вальс»? А помнишь «А чтой-то ты во фраке» у Райхельгауза, ведь ничего смешнее в жизни мы потом не видали, правда?
Что делать! Пока наше чудо-чудовище вне постоянной сцены. Норовист. Разборчив. Неуживчив. Эх!
Все-таки классику поиграл немножко – «Женитьба», «Жестокий романс» (великолепен!). Грандиозный кошмар абсолютной тирании сыграл в «Пирах Валтасара» (он там за Сталина). Никите Михалкову приглянулся, стал незабвенным генералом Радловым («Сибирский цирюльник») Сам-то по себе генерал дурачок в парике, шут, а живет и в нем великорусское чудо неистового проживания жизни: уж запить – так до чертиков и наполеонов в глазах, а протрезвиться – так со всеми стихиями и с Божьей помощью.
Теперь часто играет Петренко генералов, начальников всяких: очень уж стал импозантен, величием отливает и во всех ракурсах скульптурно хорош.
Никакого умаления мощи не чувствуется. Этот дуб еще пошумит!
Ролей, ролей ему хороших, настоящих, русских, огромных, под стать богатырской его силушке – чего ж еще желать актеру!
Поделиться книгой: