Помоги проекту - поделись книгой:
произведенные в эти два года поставки российского золота значительно перекрывали суммы привлеченных в тот момент иеновых средств под российские военные займы 1916–1917 годов. Изначально, уже с момента подписания соглашения о первом займе в 50 миллионов иен и на протяжении всего 1916 года, Япония в интересах извлечения собственных экономических выгод последовательно затягивала размещение, иеновых сумм под российские займы. В нарушение условий использования привлеченных российских средств японская сторона кредитовала за счет российских займов проекты, не имевшие отношения к целям российско-японских договоренностей. Ведь соглашения о размещении российского займа в Японии преследовали не просто коммерческие, а конкретные цели и накладывали на принимающую сторону вполне определенные обязательства. Не случайно же государственный банк Японии участвовал в процессе использования российских ценных бумаг, и это лишний раз подтверждало, что данные соглашения носили отнюдь не характер частной сделки и рассматривались японским правительством как межгосударственные.
Более того, эмиссия российских ценных бумаг под заем в 50 миллионов иен была проведена 22 января 1918 года, то есть уже после Октябрьского переворота и заявления Советской России об аннулировании государственных долгов иностранным государствам (15 января 1918 г.). Это служит дополнительным подтверждением тому, что неоднократный выпуск Японией под названный заем облигаций преследовал спекулятивные цели. Таким путем японская сторона пыталась решать свои внутренние финансовые проблемы, не имеющие отношения к содержанию японо-российских договоренностей 1916 года.
Февральская революция в России, как и Октябрьский переворот 1917 года, как стало ясно в дальнейшем, также не способствовали соблюдению сроков и реализации кредитных соглашений. Эти события сделали невозможным привлечение японских средств под займы Министерства финансов царской России. Однако подобные форс-мажорные обстоятельства никоим образом не снимали взаимных обязательств обеих стран на международном уровне, поскольку окончательный расчет по военным кредитам в соответствии с подписанными ранее соглашениями должен был состояться не ранее 1920 года.
Между тем, в 1917 году японское правительство стало принимать односторонние решения. Пример тому выпуск в Японии новых облигаций по царскому займу без получения на это согласия со стороны преемников царского правительства.
Параллельно в японском министерстве финансов выявилась тенденция к тайному присвоению значительной части российского золота, доставленного под залог военных займов. Сопоставление объемов ввезенных в Японию с 1914 года по 1922 год российских золотых и серебряных монет с объемами фактического привлечения иеновых средств под оплату стоимости военных заказов России, обнаруживало наличие непривлеченного остатка средств по займам 1916–1917 годов и задолженности Японии перед Россией по непоставленной части оружия и боеприпасов. Из статистики японского министерства финансов видно, что в условиях практического отсутствия японского экспорта в Россию в названные годы, из России в Японию поступило золота и серебра на гигантскую сумму в 145.536.576 иен. Эти размеры золота, поступившего в Японию в 1916–1917 годах, значительно превосходили суммы предполагавшихся тогда к размещению иеновых средств. Так, если даже исходить из того, что к 20 сентября 1917 года были полностью размещены как заем в 50 миллионов иен, так и частично на сумму в 11.229.000 иен заем в 70 миллионов иен (разница между всей суммой займа и непривлеченного остатка, 58.771.000 иен), то и в этом случае японская задолженность по поставленному из России золоту составляла бы в тот момент 17029338 иен. Если же предполагать, что в рассматриваемый период в Японии был размещен даже полностью и третий по счету российский заем в размере 15 миллионов 500 тысяч иен, то все равно получается, что в японских государственных. банках осела “чистенькая сумма” в размере 1.529.338 иен (17.029.338 — 15.500.000 = 1.529.338). А это далеко не мелочь, ибо в послевоенный период при подобного рода подсчетах одна довоенная иена принимается за 1000 нынешних иен.
Здесь же можно привести и такой подсчет российских финансовых экспертов: если исходить из того, что с 1914 по 1922 годы в Японию было поставлено из России золотых и серебряных монет на сумму в 145.536.576 иен, а цена объявленных и фактически привлеченных по подписке российских облигаций составила 95.129.000 иен (6.122.900 + 15.500.000 + 18.400.000) то положительное сальдо взаиморасчетов от разницы названных итоговых сумм составила бы в пользу России 50.407.576 миллионов иен. Примечательно, что наличие неоплаченной японской валютной задолженности России подметил впоследствии (в 1929 г.) даже такой приспешник японских интервентов как белогвардейский казачий атаман Г. Семенов, который упоминая о банке “Ёкохама Сёкин Гинко”, принимавшем на свои счета залоговые платежи по царским заказам, писал, что в Японии “остались еще крупные суммы от прежних заказов императорского правительства, по-видимому свыше 2 миллионов иен от кредитов, переведенных Главным Артиллерийским Управлением…”
Обращает на себя внимание и другая сторона дела: значительная часть вооружений, закупленных Россией в Японии в счет займов, гарантированных завозом из России в японские банки золота, не была поставлена России в 1916–1917 годах.
В нашей печати в последние годы опубликован ряд статей, авторы которых, оперируя архивными документами, сообщают о том, что представитель царского правительства — Военный агент (атташе) России генерал-майор М.П. Подтягин, находившийся в 1916–1920 годах в Японии и ведавший закупками японского оружия и боеприпасов, так и не получил назад из японских банков и от японского военного ведомства те суммы, которые поступили в эти банки и в ведомство в качестве оплаты предполагавшихся поставок японского оружия, предполагавшихся, но так и не доставленных в Россию. Из имеющихся в архивах (речь идет в частности о так называемом “Архиве Куроки”) документов следует, что на счетах Подтягина была большая сумма, переведенная в распоряжение военного агента в Токио еще царским правительством. “Эти деньги — сообщалось в “Литературной газете” — так и остались на счетах японского банка. Более того, совершенно очевидно, что японское военное ведомство, получив в свое распоряжение значительные суммы российских денег, так свое обязательство и не сдержало: деньги российской стороне возмещены не были… По самым приблизительным оценкам сумма, находившаяся на счетах Подтягина составляет более 60 миллиардов долларов по сегодняшнему курсу.” Кстати сказать, не вернулись из японских банков в Россию не только “царские” депозиты, попавшие в банки в виде залога за японские поставки оружия и боеприпасов, которые так и не были реализованы, но и те проценты, которые набежали за 80 лет по этим российским депозитам. Все эти громадные суммы были с согласия и при содействии токийского правительства незаконно присвоены японскими банкирами.
Спрашивается: что же стало в дальнейшем с теми свободными банковскими депозитами, которые образовались на счетах банков “Ёкохама Сёкин Гинко”, “Тёсэн Гинко” да и некоторых других в результате того, что правительство России так и не востребовало излишки в суммах залогового российского золота, полученного ранее этими банками? Судя по сведениям, изложенным в книге “История банка “Ёкохама Сёкин Гинко”, опубликованной спустя несколько десятилетий, упомянутые депозиты некоторое время оставались на счетах этого банка. Но затем после нескольких лет выжидательной паузы и особенно после того, как представители Советской России на Шанхайской конференции 1925 года, посвященной переговорам о нормализации советско-японских отношений, проявили готовность не поднимать вопрос о долгах обеих сторон и отложить его обсуждение на неопределенное время, руководители банка и чиновники Министерства финансов Японии “приступили к делу”: в 1927 году государственные ценные бумаги на общую сумму 62 миллиона иен (это сумма в 58771000 иен, увеличившаяся после начисления процентов), приобретенные за счет российского императорского депозита были переоформлены согласно указанию японского правительства и преобразованы в правительственный ссудный фонд.
Что касается банка “Тёсэн Гинко”, то его архивные документы свидетельствуют о том, что этот банк уже в 1918–1920 годы за счет российского золота стал осуществлять инвестиционную поддержку вновь созданной акционерной компании “Нитиро Дзицугё” (в переводе на русский язык: “Японо-российское предпринимательство), в правление которой вошел ряд влиятельных чиновников японского правительства, включая Рюити Икэба — личного секретаря японского премьер-министра, Отохико Итики — заместителя министра финансов и Цугиёси Имамура — представителя японского Министерства финансов в штате японского посольства в Петрограде. В дальнейшем значительная часть капитала компании “Нитиро Дзицугё” была инвестирована в другие предпринимательские компании: “Тайхоку Гёгё”, “Тоё Такусёку”, “Кёкуто Гёгё” и прочие. Как явствует из отчетности компании “Нитиро Дзицугё”, только в 1920 году эта компания с ведома Правительства Японии перевела на другие счета огромную по тем временам сумму в размере около 6 миллионов иен.
В результате таких операций российские депозиты как ручейки из водохранилища стали растекаться по фондам различных частных японских фирм, превратившись с позволения и с помощью — японского министерства финансов из государственных капиталов в частные. Все эти операции чиновников японского министерства финансов представляли собой недопустимые, заведомо незаконные махинации, ибо правительственные ссуды, почерпнутые из российских депозитов, использовались при этом для субсидирования предпринимательства не имевшего никакого отношения к японо-российским договоренностям о военных займах. В сущности это была перекачка части российских “царских” денег на счета частных японских акционерных компаний.
Если говорить современным языком, то это было не что иное как отмывание национальной принадлежности-депозитных средств. И более того, — это было в сущности изъятие средств из государственного депозита российской империи для использования их в частных коммерческих операциях японских, фирм. По сути дела такие махинации следовало бы расценивать еще строже — как должностное преступление чиновников японского министерства финансов.
9. НЕУДАЧНЫЕ ПОПЫТКИ БЕЛОГВАРДЕЙСКИХ ЭМИГРАНТОВ ЗАПОЛУЧИТЬ ПРИСВОЕННОЕ ЯПОНИЕЙ РОССИЙСКОЕ ЗОЛОТО
Итак, если суммировать все о чем сообщалось выше, то складывается весьма масштабная картина захватов и присвоения японской стороной российского золота. Воссоздавая эскиз этой картины, российский знаток данного вопроса профессор В. Сироткин приводит, например, следующие подсчеты поступлений российского золота в японские руки. Во-первых, это “колчаковское золото”. Из фондов администрации Колчака японская сторона получила 68799 тысяч золотых рублей в развитие соглашений от 7 октября и 19 октября 1919 года между Росгосбанком во Владивостоке и банком “Ёкохама Сёкин Гинко”. Во-вторых, это “семеновское золото” на сумму 10 миллионов золотых рублей. По сведениям Сироткина, одна часть названной суммы была передана подчиненными атамана Г. Семенова под расписку представителям японских военных властей в ноябре 1920 года на железнодорожной станции Маньчжурия, а другая часть в декабре 1920 года в городе Порт-Артуре. В третьих, это “подтягинское золото”, которое бывший военный атташе России в Японии генерал М. Подтягин положил в банк “Ёкохама Сёкин Гинко” в дни своего пребывания на этом посту. Оно, по данным В. Сироткина, исчисляется в сумме 1050 тысяч золотых рублей. В-четвертых, это “петровское золото” в сумме 1320 тысяч золотых рублей, подтверждением чему служит расписка, данная 22 ноября 1920 года японским полковником Р. Исомэ начальнику тыла колчаковской армии генералу П. Петрову в том, что от него получено японской стороной 22 ящика с золотом. И, наконец, в-пятых, В. Сироткин включает в свой перечень “романовское золото”, т. е. золото, поступившее в виде залога под неновые кредиты из дореволюционной России в Японию по государственной линии, а также иеновые фонды в токийских банках, находившиеся на личных счетах военного атташе России М. Подтягина и финансового агента колчаковского Министерства финансов К. Миллера (перевод этих фондов с казенных счетов на личные был сделан по распоряжению А. Колчака во избежание притязаний на них со стороны Советских властей). Сумма только этих российских государственных средств, оказавшихся на личных счетах двух названных лиц, исчисляется В. Сироткиным соответственно в 1400 тысяч иен и в 6275 тысяч иен.
Приведенные выше цифры представляют собой, разумеется, далеко не полный и не окончательный перечень российских золотых авуаров, оказавшихся в руках японцев в годы японской интервенции в Сибири и на российском Дальнем Востоке. В этом перечне отсутствуют, например, упоминания о российских золотых слитках, вывезенных в Японию японскими военачальниками и оказавшихся затем в распоряжении генерала Гиити Танаки, который в последующие годы стал премьер-министром страны. Но даже из этих неполных, предварительных подсчетов можно видеть, сколь велика была доля российского золотого запаса, оказавшаяся во владении Японии после разгрома белогвардейских отрядов и изгнания японских интервентов за пределы Советского Союза.
Между тем бесцеремонные, незаконные захваты Японией чужой казны, да еще в таких огромных количествах, породили ропот и осуждение даже среди некоторых из белогвардейских политических деятелей и генералов, сотрудничавших с японскими интервентами, либо действовавших как наемники японской военщины. В то время лидеры белой эмиграции уже убедились в том, что советское руководство, отказавшееся в первые же дни своего пребывания у власти оплачивать зарубежные долги царского правительства, не проявляло в последующие годы намерения востребовать и задолженность иностранных государств России. Не проявляла интереса Москва ни залоговому золоту, вывезенному из России в Японию без оплаты равноценными поставками вооружений, ни к казенному “царскому” золоту, откровенно похищенному японскими интервентами или обманно полученному ими на “временное хранение”, и нет ничего удивительного в том, что кое-кто из белогвардейских генералов-эмигрантов предпринял тогда попытки отсудить у японцев хотя бы малую часть незаконной добычи.
Одним из первых стал собирать материалы к. такому судебному иску белоэмигрант Валериан Моравский, занимавший неоднократно видные посты в тех антибольшевистских “автономных” режимах, которые то возникали, то рушились в Сибири и на российском Дальнем Востоке в период японской оккупации. В частности, последним взлетом в его неустойчивой политической карьере был пост министра финансов “белого” правительства, сформированного во Владивостоке в 1922 году и в том же году исчезнувшего при вступлении туда Красной Армии.
Вскоре после своего бегства из Владивостока в Харбин Моравский начал составлять подробный документальный реестр всех поставок “царского” золота в зарубежные страны и в том числе золота, поступившего в банки Японии в период с 1916 по 1922 годы. Для этого Моравский опросил сотни лиц, так или иначе причастных к денежным переводам и к перевозкам золота за границу. В итоге этой работы он собрал большое число подлинников и копий платежных квитанций, а также расписок в получении денежных переводов, отправленных в конкретные банки на конкретные счета.
Итогом долгих поисковых работ В. Моравского стали несколько написанных им справок, в которых на основе собранных квитанций и расписок он исчислил и суммировал потери России от вывоза “царского” золота за границу через Дальний Восток. Эти потери по его подсчетам составили гигантскую сумму в 250 миллионов золотых рублей.
Первоначально В. Моравский предполагал, что иски на возвращение России хотя бы части неоплаченных долгов будут направлены российскими властями в адрес соответствующих японских банков и учреждений. Но затем, трезво оценив реальную обстановку, он стал высказываться за то, чтобы подобные иски предъявлялись не напрямик к японским властям и банкам, а к бывшему царскому военному атташе М. Подтягину и к бывшему финансовому агенту России в Токио К. Миллеру.
Советам Моравского вскоре внял бежавший из Забайкалья в Северо-восточный Китай и проживавший в Харбине казачий атаман Г. Семенов, который не раз передавал названным выше официальным российским представителям в Токио большие денежные суммы, предназначенные на закупки оружия и боеприпасов. В исках Г. Семенова речь шла о том, что ни Подтягин, ни Миллер не выполнили своих обязательств по закупкам оружия и боеприпасов как для колчаковской армии на сумму 6400 тысяч иен, так и для семеновских отрядов — на сумму 1400 тысяч иен, а деньги, полученные от Колчака и Семенова перевели на свои собственные, личные счета в банках “Ёкохама Сёкин Гинко” и “Тёсэн Гинко”.
В дальнейшем выяснилось, однако, что до судебного процесса против К. Миллера дело не дошло. По-видимому, К. Миллеру удалось как-то договориться с истцом и снять вопрос с судебного обсуждения. Что же касается судебной тяжбы с Подтягиным, начатой атаманом Г. Семеновым, то она затянулась на целых семь лет (с 1922 по 1929 годы) и кончилась для Семенова неудачей.
Одна из причин неудачи заключалась в том, что Г. Семенов, проживавший в то время за пределами Японии, перепоручил ведение этой тяжбы в японском суде двум своим давним “друзьям” — японским подданным Синкэй Куроки и Кэн Судзуки. Как явствует из недавних публикаций российской прессы, оба названных ходатая по иску атамана Семенова, Хотя и были с давних пор связаны с японской военной разведкой, тем не менее, не обладали таким влиянием, чтобы склонить токийских судей в пользу Семенова. В то же время, как выяснилось в ходе процесса, в правящих кругах Японии существовали влиятельные группировки, незаинтересованные в утечке царских депозитов из японских банков. Ведь успех Семенова в иске Подтягину создал бы прецедент для удовлетворения аналогичных исков и других возможных претендентов на российское золото.
К тому же Семенов и. сам допустил существенный юридический промах: в соответствии со специально оформленной им доверенностью один из ходатаев по его делу, а именно Синкэй Куроки, получил все права на владение и распоряжение в будущем теми денежными суммами, которые были названы в предъявленном М. Подтягину иске. И этим промахом Семенова умело воспользовался Подтягин, который, судя по всему, не желал передачи российского государственного золота ни атаману Семенову, уже не располагавшему никакими реальными возможностями для возврата в Россию и установления там своей власти, ни тем более японскому подданному Куроки, который в случае успеха мог бы пустить исковые деньги вообще неизвестно куда. Поэтому отбиваясь от домогательств истцов, Подтягин аргументировал свою неуступчивую позицию защитой им российских государственных интересов.” В письме к Г. Семенову с разъяснением своей позиции Подтягин писал: “Как Вам известно, вся моя роль в этом процессе сводится лишь к тому, что, когда на сказанные деньги заявили претензии японские подданные г.г. Куроки и Судзуки, предъявившие иски ко мне в японском суде, я вынужден был принять меры к защите этих денег по той простой причине, что я не мог и не могу признать ни их прав, ни прав лиц, по полномочию коих они действуют, на находящиеся под моей доверенностью русские казенные деньги”.
Твердость генерала Подтягина в отстаивании сохранности вверенных ему казенных средств и его предусмотрительность в деле сохранения документов, подтверждавших государственную принадлежность депозитов, находившихся на его банковских счетах, привели к тому, что суд отклонил семеновский иск. Возможно, этим была отбита охота заниматься подобными судебными тяжбами и у некоторых других российских претендентов на “царское” золото.
Полезным с точки зрения национальных интересов России результатом упомянутой выше судебной тяжбы Семенова с Подтягиным стало в то же время признание японскими судами всех инстанций фактов зачисления в 1916–1922 годах на валютные счета японских банков “Ёкохама Сёкин Гинко” и “Тёсэн Гинко” российского “залогового золота” на основе русско-японских соглашений, заключенных в 1916 году царским правительством и в 1919 году правительством адмирала А. Колчака. Это признание стало препятствием для попыток кого бы то ни было из японских политиков, юристов и историков предавать забвению тот факт, что некоторые японские банки со времени японской интервенции в России так и остались по сей день неоплатными должниками России.
Еще одна безуспешная попытка российских белоэмигрантов заполучить хотя бы малую часть захваченного японцами золотого запаса России была предпринята в 1932 году. На этот раз истцом выступил уже упоминавшийся ранее генерал-майор П. Петров — тот самый простодушный Петров, который осенью 1920 года, будучи начальником тыла разбитой колчаковской армии, сдал на границе с Китаем “на временное хранение” офицеру японской военной разведки полковнику Р. Исомэ 22 ящика с “царским” золотом, поверив всерьез в юридическую весомость расписки последнего о получении названных ценностей.
Свой иск о возврате белогвардейцам сданных на хранение полковнику Исомэ ящиков с золотом П. Петров предъявил непосредственно японским властям и, в том числе, руководству Квантунской армии, игравшей ведущую роль в японской интервенции в России. В долгой судебной тяжбе по этому иску Петров опирался на поддержку некоторых влиятельных военных кругов во главе с генералом Садао Араки, которые по каким-то соображениям, связанным с борьбой, развернувшейся в те годы между отдельными группировками японских генералов и офицеров, сочли возможным даже оплачивать расходы Петрова на его проживание в Токио в период, пока велось судебное разбирательство.
Но надежды белого генерала на справедливость японского правосудия оказались столь же беспочвенными, как и то наивное доверие, которое он проявил при въезде в Китай к распискам полковника Исомэ. В 1940 году, спустя восемь лет после начала судебного разбирательства иск генерала Петрова был официально отклонен японским судом, а дело о похищении 22 ящиков с золотом было закрыто. Нагрянувшие затем материальные невзгоды заставили Петрова вскоре покинуть Японию и переселиться на тихоокеанское побережье США в город Сан-Франциско.
В последовавшие далее бурные военные годы никто другой из уроженцев России уже не пытался в судебном порядке ставить вопрос о незаконности захвата Японией российского золота, как и о неправомерности дальнейшего сокрытия этого золота в сейфах японских банков. Уж очень явственно высветилось в те годы нежелание правящих кругов милитаристской Японии поступаться добром, захваченным либо силой, либо хитростью в соседних странах Дальнего Востока.
10. ВОЗМОЖНОСТЬ ПРЕДЪЯВИТЬ СЧЕТА ЯПОНИИ СУЩЕСТВУЕТ, НО СОВЕТСКОЕ РУКОВОДСТВО ЭТИМ НЕ ВОСПОЛЬЗОВАЛОСЬ
Некоторые японские и американские историки, а вслед за ними кое-кто из наших соотечественников склонны возлагать ответственность за агрессивную грабительскую политику правящих кругов Японии, проводившуюся в отношении соседних стран в первой половине ХХ-го века лишь на японскую военную клику (гумбацу), якобы целиком узурпировавшую в те годы власть в стране. Факты свидетельствуют, однако, что активное участие в разграблении оккупированных Японией соседних стран принимали наряду с генералами и другие группировки правящей элиты императорской Японии. Особо велика была в этом деле роль крупнейших банков и концернов страны. Речь идет о группе жадных до наживы финансовых дельцов, которая получила название “дзайбацу”, что в переводе на русский язык означает “финансовая клика”. Ознакомление с трудами японских историков показывает, что войны и территориальные захваты Японии неизменно сопровождались обогащением верхних слоев японской буржуазии, которые являлись по сути дела главными закулисными инициаторами агрессии.
В надежде пожать плоды завоевательных походов военщины в соседние страны, японские “дзайбацу” подталкивали и императора Хирохито и его генеральское окружение на все новые и новые зарубежные авантюры. Это по их наущению была аннексирована и превращена в японскую колонию Корея. Это они грели руки и на японской интервенции в России, и на захвате Маньчжурии, и на вторжении японской армии в центральные районы Китая и на оккупации стран Юго-Восточной Азии. Не случайно в конце 30-х — начале 40-х годов финансовые круги Японии стали ревностными поборниками фашизации страны и реорганизации ее экономической системы по образцу и подобию гитлеровской Германии, что рассматривалось ими как подготовка японского тыла к тотальной войне за создание под эгидой Японии “Великой восточноазиатской сферы сопроцветания”. Предполагалось при этом включить в названную “сферу” силой оружия и Китай, и страны Юго-Восточной Азии и ряд районов Советского Союза. После окончания второй мировой войны обо всем этом писали в своих книгах даже консервативно настроенные американские ученые. Известный американский японовед Томас Биссон в свое время писал: “Многие все еще представляют себе, что дзайбацу и военщина занимают на японской сцене какие-то отдаленные друг от друга, независимые места. Но это не совсем так. Обе группировки необычайно тесно переплетены друг с другом. Многие офицеры армии и флота занимают руководящие посты в концернах дзайбацу… И только теперь, после войны мы узнаем, что Тодзио, которого неизменно выставляли “чистым милитаристом”, нажил миллионы на совместных с дзайбацу махинациях”.
Сказанное выше позволяет ясно понять и закулисные обстоятельства похищения Японией российского золота. Японские генералы, захватившие на оккупированной территории России золотые слитки и монеты, и японские банкиры, прятавшие “трофейное” русское золото в своих сейфах с тем, чтобы никогда не возвращать его настоящим владельцам, выступали в этом грязном деле как сообщники. На тех и других лежит поэтому в равной мере ответственность за подобные нечистоплотные махинации. И те и другие запятнали себя неблаговидным поведением в отношении нашей страны. Да только ли генералы и банкиры? — в сущности вся правящая верхушка японского общества была так или иначе причастив к интервенции в Сибири и на русском Дальнем Востоке, а следовательно и ответственна за тот грабеж, который учинили японские интервенты на оккупированных ими территориях нашей страны. Ответственность за похищение части золотого запаса России лежит поэтому не столько на отдельных генералах, политиках, и банкирах, сколько на правительстве Японии, развязавшем интервенцию и контролировавшем ее ход от начала и до конца.
Разгром японского милитаризма в итоге второй мировой войны и последовавшие затем демократические реформы привели к большим переменам в общественной жизни Японии. Но перемены это были не столь радикальны как в Германии, где на руинах нацистской диктатуры возникли два новых государства, не имевших корней в гитлеровской государственной и политической структуре. В Японии костяк государственного аппарата и его стержень — монархия в лице императора Хирохито была сохранена в итоге реформ, проведенных в условиях американской оккупации. Сохранив императора в качестве “символа государства и единства японского народа”, реформаторы не нарушили преемственности власти: в первый послевоенный период кабинеты министров Японии продолжали формироваться в соответствии с прежней практикой, то есть по назначению императора, а затем в последующие годы — после вступления в силу новой конструкции, смена правительств проводилась по решению парламентского большинства с последующей аттестацией императором. Но ни при одной из смен правительства в послевоенный период не было и речи о разрыве с прошлым: как в довоенные и военные годы, так и в послевоенные десятилетия эстафета власти в Японии без каких-либо оговорок передавалась от одного кабинета министров к другому. А это означало, что соответственно от каждого кабинета переходили к его преемникам не только властные полномочия, но и различные обязательства, взятые предшественниками, а также ответственность за те неблаговидные деяния, которые свершались Японией в отношении других стран, как и обязательства по различным зарубежным долгам.
Не произошло в послевоенный период существенных изменений и в. экономической структуре Японии, хотя по началу оккупационные власти США пытались ослабить своих конкурентов — японских финансовых магнатов путем так называемой “декартелизации”, предусматривавшей роспуск головных компаний ряда ведущих концернов страны. Но, как говорится в русской пословице, “ворон ворону глаз, не выклюет”. Эта пословица была вполне применима к политике американских оккупационных властей в Японии, отвечавшей прежде всего интересам и воле финансовых кругов США. Американская политика не предусматривала ни ликвидации японских банков, ни экспроприации тех золотых запасов и ценных бумаг, которые находились в их хранилищах.
Правда, многие из японских концернов и банков претерпели в ходе послевоенных реформ существенную структурную реорганизацию, в итоге которой в ряде случаев сменились не только их руководящие кадры, но и названия.
Такие метаморфозы произошли, в частности, и с банком “Ёкохама Сёкин Гинко”, на чьих счетах находились в предшествовавшие годы крупные депозиты из российской государственной казны. Банк этот, выполнявший в довоенные и военные годы функции основного валютного канала императорской Японии и контролировавший основную часть зарубежных финансовых операций страны, как выяснилось, продолжил свое существование, и в послевоенный период. Объективная потребность в существовании столь важного; для жизнедеятельности японского государства финансового учреждения побудила японские правящие круги уже в первый период американской оккупации Японии позаботиться о сохранении в целостности и персонала, и недвижимого имущества, и авуаров этого банка. Но в то же время руководство этого учреждения сочло за лучшее сменить его название, с тем, чтобы оно не напоминало общественности о прошлых тесных связях банка с экспансионистской, милитаристской политикой Японии. В результате после реорганизации, проведенной в декабре 1946 года, “Ёкохама Сёкин Гинко” был переименован в “Токе Гинко”, что в переводе на русский язык означает “Токийский банк”. А с мая 1949 года в соответствии с национальным законом о валютном регулировании “Токе Гинко” взял на себя функции основного японского банка, специализирующегося на операциях с валютой. Это означало, что именно “Токе Гинко” стал правопреемником “Ёкохама Сёкин Гинко”, унаследовав от последнего не только его функции, но и его авуары, включая как золото и прочие драгоценности, так и ценные бумаги.
Более того в последующие послевоенные годы связи этого учреждения с японским государственным аппаратом стали еще теснее, чем у его предшественника. Именно на банк “Токе Гинко” были, например, возложены функции правительственного агента по реализации японской государственной помощи развивающимся странам, сокращенно именуемой в Японии как “ОДА”. Именно по счетам этого банка проходили в минувшие годы и проходят и по сей день так называемые “иеновые займы”, предоставляемые Японией правительствам многих стран Азии, а также проценты по этим займам.
Свидетельством дальнейшего, и при том “на целый порядок” большего, возрастания финансовой мощи банка “Токе Гинко” стало решение его руководства о слиянии с другим великаном японского финансового мира — банком “Мицубиси Гинко”. Это слияние было осуществлено в 1995–1996 годах. В результате был создан банк-гигант, именуемый “Токе Мицубиси Гинко”, который стал не только крупнейшим банком Японии, но и одним из крупнейших мировых банков с капиталом, оцениваемым предварительно в 1996 году в 604926 миллионов долларов. Банк этот в отличие от обычных частных банков продолжает сохранять свою особую роль в сфере валютных операций японского правительства. Все это говорит не только о финансовом могуществе нового банка, но и о его способности без особых затруднений выплачивать долги тем зарубежным вкладчикам, включая Российское государство, которые когда-то поместили свои капиталы на счета одного из его предшественников, а именно банка “Ёкохама Сёкин Гинко”. Сомневаться в этой способности не приходится. Вопрос заключается лишь в том, имеется ли в данный момент и появится ли в будущем готовность правительства Японии и руководителей этого банка расплачиваться с нашей страной, чьи депозиты и ценности они унаследовали со времен японской интервенции в России.
Преступления, совершенные правящими кругами милитаристской Японии в отношении соседних стран в первой половине ХХ-го столетия, оставили глубокий, неизгладимый след в национальном сознании народов не только России, но и Китая, Кореи и стран Юго-Восточной Азии. Ведь японские захватчики вели себя в этих странах так же преступно, как и в оккупированных ими районах Сибири и российского Дальнего Востока. Разве могут простить народы названных стран массовые расстрелы японскими оккупантами их мирных жителей? Разве могут миллионы корейцев, китайцев, филиппинцев, индонезийцев и других жителей стран, оказавшихся в предшествовавшие годы под пятой японских захватчиков, забыть, как сжигали японские солдаты их деревни и города, как насиловали и увозили в публичные дома их женщин, как грабили и отправляли в Японию все, что попадалось под руку? — Разумеется нет.
Именно поэтому до сих пор, хотя со времени окончания второй мировой войны прошло уже полвека, японскому правительству приходится и в Китае, и в Корее, и на Филиппинах выслушивать из уст государственных деятелей названных стран малоприятные напоминания о злодеяниях, совершенных японской военщиной, а в ряде случаев и требования о возмещении того материального, физического и морального ущерба, который был нанесен японцами населению этих стран и остался до сих пор невозмещенным. До сих пор, например, продолжается обсуждение на, правительственном уровне вопроса о компенсации страданий, причиненных японской военщиной десяткам, если не сотням тысяч корейских и филиппинских женщин, насильно загнанных в годы войны японскими оккупантами в публичные дома для японских офицеров и солдат, расквартированных на территориях названных стран. Правительство, дипломаты и общественность названных стран сегодня, как и в предыдущие годы, настоятельно требуют от Японии выделения крупных денежных компенсаций женщинам, ставшим жертвами японской политики поощрения насилий и распутства.
В переговорах с японскими государственными деятелями не только официальные представители названных стран, но и руководители такой великой державы как КНР не стесняются, а, наоборот считают своим долгом напомнить японской стороне о всех тех преступлениях, которые были совершены японскими милитаристами в те годы, когда японские оккупанты беззастенчиво грабили Китай, проливая кровь его жителей. Не требуя репараций с Японии за ущерб, причиненный Китаю японскими милитаристами, китайские руководители и дипломаты считают, тем не менее, правомерным получение от Японии денежных грандов и прочих безвозмездных субсидий на развитие медицины и содействие научно-техническому прогрессу. Объясняет это китайская сторона тем, что таким путем Япония выполняет свой моральный долг и возмещает Китаю в какой-то мере материальный ущерб, нанесенный японцами в годы войны.
Только одно из граничащих с Японией государств, а именно наша; страна в течение семи с лишним десятилетий, прошедших со времени японской интервенции в Сибири и на российском Дальнем Востоке, воздерживалась и продолжает воздерживаться от предъявления Японии счета за тот колоссальный ущерб, который нанесли японские интервенты населению Советской России. Объясняется это прежде всего тем, что на протяжений 20-х и 30-х годов предгрозовая международная обстановка, сложившаяся на Дальнем Востоке, а также реальное соотношение сил между еще не окрепшим Советским Союзом и вооруженной до зубов милитаристской Японией, проводившей интенсивную подготовку к войне, не позволяли нашей стране рассчитывать на какой-либо успех в предъявлении японцам финансовых требований. В те годы усилия советского руководства были направлены лишь на то, как бы избежать опасного военного конфликта в отношениях с Японией, оккупировавшей Маньчжурию, а затем и Центральный Китай и наращивавшей численность своих вооруженных сил на советских дальневосточных границах.
Сегодня курьезом может показаться тот факт, что в ходе советско-японских переговоров о восстановлении нормальных отношений между двумя странами, проходивших на территории Китая в 1924–1925 годах, не советская, а японская сторона требовала компенсацию за некие мнимые долги, которые якобы остались непокрытыми царской Россией. Эти требования были основаны на заведомых передержках. Но затевать тогда денежный спор с японским правительством, ведшим переговоры с позиции силы, и предъявлять японской стороне встречные претензии было бы чревато для Москвы затягиванием и срывом переговоров. А это было бы лишь на пользу Японии, ибо японцев устраивало тогда полное отсутствие правовых норм в советско-японских отношениях. В частности, их устраивало бы и дальнейшее продолжение оккупации Северного Сахалина и тот полный беспредел, который творили в то время японские рыбопромышленники в территориальных водах Советского Союза. Сказалось, к тому же на позиции советской стороны и ее нежелание ворошить вопрос о взаимном возмещении долгов, поскольку в тот момент у нашей делегации, ведшей переговоры с японцами, не было достаточных документальных свидетельств, позволявших предъявить японцам требования о возврате Советскому Союзу золота и прочих ценностей, незаконно присвоенных японскими генералами и банкирами.
Видимо, те же причины побудили советских дипломатов не вдаваться в переговоры по вопросу о возврате Японией “царского” золота и в послевоенный период, хотя вопрос этот, вообще говоря, мог быть поднят на уровень конкретного обсуждения во время советско-японских переговоров о нормализации отношений двух стран, проходивших сначала в Лондоне, а затем в Москве в 1955–1956 годах. В “Совместной декларации” о нормализации отношений между СССР и Японией, подписанной в итоге переговоров 19 октября 1959 года, вопрос о неоплаченных долгах не был поднят вообще. В тексте декларации речь шла лишь о том, что Советский Союз “отказывается от всех репарационных претензий к Японии” и о взаимном отказе обеих стран от всех претензий друг к другу. Но при этом имелись в виду лишь претензии, возникшие в результате войны СССР с Японией, начавшейся 9 августа 1945 года.
Одна из причин такой сдержанности Советского Союза в претензиях к Японии состояла, судя по всему, в том, что советская сторона не была как и в 1924–1925 годах в должной мере осведомлена о вывозе похищенного японскими интервентами “царского” золота в Японию, а также о судьбе государственных депозитов России в японских банках. Однако главная причина крылась все-таки, по-прежнему в присущем советскому руководству нежелании вести вообще какие-либо дискуссии по вопросам касающимся зарубежных долгов царского правительства, будь то задолженность России иностранным кредиторам или наоборот задолженность иностранных банков российскому правительству. Ведь в течение всех семидесяти лет советской власти кремлевское руководство никогда не изъявляло готовности оплатить зарубежные долги царской России, а потому воздерживалось и от шагов ответного характера, а именно не предъявляло претензий к зарубежным должникам царской России.
Такая пассивность советского руководства, естественно, притупила интерес и внимание общественности нашей страны к судьбе “царского” золота, попавшего в хранилища японских банков, а также к неоплаченной задолженности Японии по невыполненным ею военным заказам России. Однако новая ситуация, сложившаяся в нашей стране после распада Советского Союза и превращения Российской Федерации в самостоятельное государство, а также новый подход руководителей российской внешней политики как к царским зарубежным долгам, так и к долгам зарубежных стран России привлекли общественное внимание к этому казалось бы забытому вопросу российско-японских отношений.
11. В РОССИИ НАЧАЛСЯ ПОИСК ПУТЕЙ К ВЗЫСКАНИЮ НЕОПЛАЧЕННЫХ ЯПОНИЕЙ ДОЛГОВ
Поворотным моментом в отношении руководства нашей страны к вопросам, связанным с выявлением неоплаченной задолженности России некоторых из зарубежных стран и в том числе Японии, стал визит бывшего Президента СССР М.С. Горбачева в Париж в 1990 году. В ходе этого визита Горбачев, стремившийся утвердить за собой репутацию поборника “нового мышления”, заключил с французским правительством соглашение, в соответствии с которым советская сторона впервые с момента Октябрьской революции 1917 года объявила себя правопреемницей предреволюционной Российской империи, а также всех временных режимов возникавших на ее территории в 1918–1922 годах. Такой поворот в подходе советского руководства к прежним долговым обязательствам Российской империи как и к недополученным ею долгам был закреплен в 1992 году Президентом России Б.Н. Ельциным во время его пребывания в Париже. Российский президент подтвердил тогда данное Горбачевым согласие на выплату Франции и другим странам Запада “старых долгов” царской России.
Как результат нового подхода, проявленного М.С. Горбачевым и Б.Н. Ельциным по отношению к долговым обязательствам России, изменилось и прежде индифферентное отношение к данной проблеме российского МИДа. Ответственные работники этого учреждения при участии историков, политологов и специалистов в сфере банковских операций приступили к выявлению тех депозитов, которые имелись у царской России в зарубежных банках и остались невостребованными, а также к инвентаризации принадлежавшего Российской империй имущества, которое после падения царского режима и установления советской власти перешло во владение лиц, не имевших на то прав и полномочий.
В 1992 году был создан в качестве общественной организации Международный экспертный совет по зарубежному российскому золоту, недвижимости и “царским долгам”. Членами этого совета наряду с российскими гражданами стали и те граждане других государств, чьи родители русского происхождения покинули Россию в период гражданской войны. В их число вошли, в частности, Сергей Петров — сын того генерала П. Петрова, который сдал японцам “на хранение” 22 ящика с “царским” золотом на станции Маньчжурия летом 1920 года, а также Никита Моравский — сын того белоэмигранта В. Моравского, который в первые же годы своей эмиграции стал вести учет похищенных японцами российских ценностей. С помощью привезенных ими финансовых документов и прочих архивов, унаследованных у своих отцов, членам совета удалось внести большую ясность в вопросы, связанные с выявлением утраченных Россией ценностей.
В этой связи одной из первых стран, попавших в поле зрения российских специалистов, оказалась Япония, чья роль в похищении и присвоении “царского” золота и невостребованных банковских депозитов России выявилась буквально с первого же взгляда.
Так, уже в августе 1991 года на первом конгрессе соотечественников возник вопрос о похищенном Японией “колчаковском” золоте. Вопрос этот поднял тогда прибывший на конгресс из США Сергей Петров, выступивший во время своего пребывания в Москве по телевидению “Россия” и в газете “Известия”. В дальнейшем в российской печати появились десятки газетных и журнальных статей на данную тему, поскольку тема эта заинтересовала многих российских журналистов. Большой интерес к ней проявили, в частности, корреспонденты российских газет, находящиеся на работе в Японии. Параллельно в московской печати, а также в зарубежных изданиях появился ряд публикаций по данному вопросу доктора исторических наук, профессора кафедры политологии Дипломатической академии МИД РФ Владлена Сироткина. При его участии были созданы три телевизионных фильма, показанных по каналам московского телевидения. Все эти публикации и фильмы, основанные на предварительном изучении истории похищений японцами и “пропаж” в Японии российского золота позволили российской общественности и соответствующим государственным ведомствам убедиться в правомерности и необходимости предъявления Японии нашей страной исков с целью возврата принадлежащих Российскому государству банковских вкладов и иных ценностей.
Примечательно при этом, что некоторые зарубежные юридические фирмы, и в частности, британские быстро оценив суть и перспективы возможной судебной тяжбы России с Японией по данному вопросу, без промедления предложили свои услуги по возвращению “царского” золота.
Активную деятельность в том же направлении развернул и упомянутый выше Международный экспертный совет по зарубежному российскому золоту, недвижимости и “царским” долгам, подключивший весной 1994 года к своей работе влиятельную группу национально ориентированных бизнесменов во главе с Марком Масарским. Опираясь на свои связи с администрацией президента, названные бизнесмены заполучили поддержку Б.Н. Ельцина, который, как сообщалось в печати, “дал поручение правительству разобраться с проблемой российского золота и недвижимости за рубежом”. Дальнейшей проработкой данного вопроса занялись, и судя по всему продолжают заниматься ею по сей день, правительственные учреждения, и в частности, Комитет РФ по драгоценным металлам и драгоценным камням (Роскомдрагмет).
Параллельно в стенах Государственной Думы обсуждением проблемы возврата осевших за рубежом российских депозитов и имущества занялась специальная Комиссия по доработке законопроекта “О зарубежной собственности и имуществе РФ”, созданная в рамках Комитета по собственности, приватизации и хозяйственной деятельности Государственной Думы. В эту комиссию наряду с депутатами Думы вошли и такие российские и зарубежные эксперты как В. Сироткин, М. Масарский, С. Петров и Н. Моравский, а также компетентные специалисты из служб МВД, Минобороны и Центробанка. Своей непосредственной задачей эта комиссия поставила подготовку законопроекта, направленного на создание механизма возвращения остающихся за рубежом в чужом владении российских депозитов и ценностей.
Конечно выцарапывание старых, да к тому же и полузабытых долгов у зарубежных государственных ведомств и банковских учреждений дело долгое и нелегкое. Но и небезнадежное. Хотя корыстные побуждения и собственные национальные интересы доминируют в деятельности зарубежных финансовых учреждений, будь то учреждения частные или государственные, тем не менее их руководителям приходится принимать во внимание и учитывать в какой-то мере и соображения иного порядка, а именно считаться с необходимостью соблюдать международные правовые нормы и заботиться о сохранении доброй репутации и “чести мундира” вверенных им учреждений. Все это относится в полной мере и к японским частным и полугосударственным банкам, и к правительственным финансовым ведомствам, а также к тем лидерам финансового мира и государственным деятелям, которые возглавляют эти учреждения. “Стране восходящего солнца”, совершившей в прошлом целый ряд преступных, разбойничих акций в отношении своих соседей, надлежит в наши дни проявлять особую заботу о своем нынешнем имидже как страны, навсегда покончившей с милитаризмом, войнами и грабежами соседних стран. Ради сохранности именно такого имиджа, Японии, видимо, стоит позаботиться и о выплате “царского” золота, захваченного неправедными путями у нашей страны.
Надо надеяться, что трезвые политические расчеты возобладают над своекорыстием и что предстоящие российско-японские переговоры по поднятым выше вопросам приведут ко взаимоприемлемым договоренностям.
Пришло время, когда российская сторона должна получить то, что было у нее незаконно похищено и присвоено в годы японской интервенции в Сибири и на Дальнем Востоке. Это требование не содержит в себе, разумеется, никакой антияпонской направленности. Оно ни в коей мере не направлено на разжигание национальной вражды ни к Японии, ни к японскому народу. Речь идет лишь о взыскании с Японии старого невыплаченного долга. Выражая готовность возместить зарубежным кредиторам “царские” долги, российская сторона вправе ждать ответные шагов и от тех зарубежных стран, которые остаются ее должниками. В первую очередь это относится к Японии. Пора поэтому и японскому руководству серьезно подумать о том, как расплатиться с нашей страной за незаконно похищенные японскими интервентами ценности и, прежде всего, за российское золото, присвоенное японскими банками.
Поделиться книгой: