Новое море

- Видел? - гордо спросил Сева. - Он у нас частушки петь умеет. Спорим!

Но частушки петь Вова так и не стал - очевидно, у него не было настроения.

Все вместе они пошли в дом - сначала в спальню, где в углу стояла Бовина кроватка с белой веревочной сеткой. Тут Сева надел на братика лифчик и штаны. Вова был еще такой маленький, что носил лифчик.

Потом Сева стал показывать Пташке все самое удивительное, что у них было.

Он достал из угла за шкафом охотничье ружье с двумя похожими на сучки курками; приложившись, прицелился в синевшее за окном небо и осторожно поставил ружье обратно.

- Настоящее, - сказал он. - Спорим!

Но спорить тут было нечего: Пташка и сам видел, что настоящее.

- А я папе скажу, что вы ружье трогали! - вдруг ехидно пропел Вова.

- Скажи только - я тебя возьму и застрелю! - пообещал Сева. - Скажешь? - грозно спросил он, делая вид, что опять берется за ружье.

- А вот и не застрелишь! - Вова засмеялся и побежал прятаться за кровать.

Но старший брат больше не обращал на него внимания.

Он повел Пташку в ванную и выдвинул из угла небольшой Продолговатый ящик. В нем были уложены разные молотки, клещи, гаечные ключи, плоскогубцы и даже крошечные слесарные тиски.

- Видел? - гордо сказал Сева. - Папа мне все разрешает брать. Только, говорит, на место клади.

Он задвинул обратно ящик и повел Пташку в небольшую комнату, соседнюю по коридору.

Тут все было тщательно прибрано. Узкая, кровать покрыта белым, как только что выпавший снег, покрывалом. На тумбочке с кружевной салфеткой в синей граненой вазе стояли свежие цветы. В углу - крошечный столик с аккуратной стопкой книг. Над ним на стене - большой лист белой бумаги с надписью, как на плакате:

ГОВОРИ ПРАВИЛЬНО!

- Это тети Настина комната, - сказал Сева. - Вот тут ты будешь жить, правда?

Пташка с удивлением рассматривал комнату. Все вещи были ему еще незнакомы. Только маленькая рамка из речных ракушек была ему давно и хорошо известна. Он взял ее со стола и увидел на вложенной в рамку фотографии тетю Власьевну в белом платке и стриженого мальчика в длинных штанах с большой бляхой на ремне. Этот мальчик был он сам - Пташка.

- Смотри-ка, чего тут написано! - воскликнул Сева, указывая на большой лист.

Пташка увидел под надписью «Говори правильно!» длинным столбиком написанные слова:

Килом е тр, а не кил о метр.

Сл у чай, а не случ а й.

Ср е дства, а не средств а .

Нав е рх, а не н а верх.

Звон и т, а не зв о нит… - прочел он.

Столбик был довольно длинный. Внизу синим карандашом и совсем другим почерком было написано: инжен е ры, а не инженер а .

- Это для чего тут? - спросил Сева.

- Это она за чистоту языка борется, - сказал Пташка.

А Вовка, должно быть, не понял, в чем дело.

- Языка? - удивился он. - А я его никогда не мою. Я, когда умываюсь, только руки мою да лицо. А язык у меня и так чистый. Вот посмотри!

И он высунул, как только мог сильнее, свой язык.

Язык у него был действительно чистым, розовым и влажным.

С крыльца послышались шаги.

- Мама идет, - сказал Сева.

Все разом побежали на террасу.

- К нам мальчик приехал! - закричал Вова.

Молодая румяная женщина, с такими же, как у Севы, темными глазами, поставила на стул корзинку, из которой торчали зеленые султаны укропа, и, схватив Вову подмышки, приподняла его, поцеловала и опять поставила на пол.

- Вот и хорошо! - сказала она, глядя на Пташку. - Только что же гость у вас в кепке ходит? Вы бы ему раздеться предложили, умыться с дороги. Сейчас кушать будем, только молоко вскипятим. Сева, поди растопи плиту… Господи! - воскликнула она, опять наклоняясь к Вове. - Лифчик-то на левую сторону надели!

Немного погодя Пташка, умывшись и чувствуя себя свежим и чистым, сидел вместе со всеми за столом.

Глафира Алексеевна (так звали Севину маму) расспросила Пташку, как он доехал, и дала всем по полной тарелке ячневой каши с молоком.

- Ешьте, - сказала она, - да отцу надо снести покушать.

- Мы вместе пойдем, - сказал Сева. - Пойдешь? - обратился он к Пташке.

КАК ДЕЛАЮТСЯ МОРЯ

И вот они идут по широкому степному склону к реке.

- Мой папа знаешь кто? - с гордостью спрашивает Сева.

- Кто?

- Спорим, не угадаешь! Он дамбы водой намывает.

- Дамбы?

- Ну да, дамбы. Неужели не знаешь? Это вроде морских берегов. Ведь когда море делают, сначала же надо сделать ему берега!

- Здесь тоже море будет?

- Ну да! Вот где мы идем, тут оно и будет. По морскому дну идем! - преспокойно сказал Сева. - Здесь тебе скоро с головкой будет. Рыбы тут станут жить. Вот в этой яме, может быть, сом поселится со своими сомятами.

- Врешь ты все!

- Ничего не вру! Мой папка уже берега намывает водой.

- Водой? - опять удивляется Пташка.

- Ну да, я же тебе говорил. Вода эта вместе с землей идет пульпой называется. Вон, видишь, трубы тянутся? Это от папиного землесоса. Он по этим трубам знаешь сколько земли нагнал! Он потому и землесос, что землю сосет.

Действительно, там, где впереди них за приподнятым берегом угадывалась река, Пташка увидел широкие трубы, уложенные по длинным деревянным мосткам.

Когда они приблизились к берегу, оказалось, что это не просто берег, а насыпь, большая песчаная гряда, простирающаяся до самого строительного поселка. На пологом склоне за насыпью какие-то машины расчищали землю широкими лопатами, толкая ее перед собой.

- Это что там? - спросил Пташка.

- Бульдозеры площадку выравнивают, - небрежно сказал Сева, всем тоном показывая, что и это для него вовсе не диковинка.

На воде, близ дамбы, возвышалось судно, похожее на большой буксир. Широкие трубы тянулись прямо к нему. Гул, похожий на шум водопада, доносился оттуда.

- Вот он, папин землесос, - сказал Сева. - Моего папу - Стафеева - здесь все знают!

На воде лежали пузатые понтоны, похожие на железнодорожные цистерны. По двум доскам, проложенным с берега, мальчики перебрались на понтоны и подошли к землесосу. Рабочие-лебедчики не обратили на них никакого внимания - должно быть, давно знали Севу.

По крутому железному трапу ребята поднялись к высокой крашеной надстройке. Над дверью была надпись: «багермейстерская».

Сева с ходу толкнул дверь, и Пташка вслед за ним очутился в рубке. Здесь перед высоким верстаком, утыканным какими-то кнопками, стоял, жмурясь от солнца, рослый, молодой еще мужчина в полосатой морской тельняшке. Ветер, врываясь в открытое окно, шевелил его густые вьющиеся волосы. Это и был, конечно, Севин папа - Стафеев.

- Обожди, сынка! - сказал он не оборачиваясь. - Сейчас я кончу: еще десять минут.

Сева сделал рукой предупреждающий знак, оба мальчика застыли у стены.

Приподнявшись на цыпочках, Пташка с любопытством смотрел в окно. Он видел, что концом нижней палубы, заставленной лебедками, землесос почти упирается в берег. Вода ревела и пенилась перед ним, как за кормой большого корабля. Должно быть, эта вода и размывала постепенно берег, а затем вместе с землей втягивалась, как бы всасывалась, в широкую трубу, протянувшуюся через всю палубу.

Стафеев внимательно следил за работой землесоса и по временам нажимал то одну, то другую кнопку.

Сбоку над «верстаком» были вделаны в стену приборы, похожие на часы, только с другими знаками на циферблатах. С глубоким почтением Пташка разглядывал таинственные названия: манометр, вакуумметр…

Неожиданно гул смолк, и Пташка услышал нежную музыкальную мелодию, возникшую где-то неподалеку.

- Идите ко мне в каюту, - сказал Стафеев. - Я сейчас…

В каюте, куда пришли мальчики, стояли койка, покрытая солдатским одеялом, столик с чернильницей. В углу, на маленькой тумбочке, поблескивал зеленоватым огоньком ламповый радиоприемник.

- Ну, жара! - сказал, появляясь на пороге, Стафеев. - Перед дождем, что ли, так парит?… А что это за мальчик? - спросил он, только теперь обратив внимание на Пташку.

- Это тети Настин брат, - сказал Сева. - Он только сегодня приехал.

- Понятное дело. - Стафеев вытер со лба пот, вздохнул и сказал: - «О лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи!…» А что, если нам, ребята, выкупаться?

Он взял из тумбочки кусочек розового мыла, снял с гвоздя полотенце. Все трое они опять спустились на нижнюю палубу.

- Подождите, надо выключить ток, - сказал Стафеев.

Он отдал сыну полотенце и мыло, толкнул дверь с надписью «машинный зал» и спустился по маленькой лестнице.

Оба мальчика остались у порога.

В открытую дверь Пташка увидел, что широкая труба, тянувшаяся к землесосу от самой степи, проходила, оказывается, через этот машинный зал.

Сева показал на большую, выкрашенную серой краской машину.

- Вот это она нагнетает воду, - сказал он. - Она так ее нагнетает, что вода несется по трубам вместе с землей вон туда, до самой дамбы. И там тоже так хлещет, что только держись! - добавил он и, спустившись по ступенькам, осторожно похлопал машину рукой, как большое, сильное животное.

Между тем его отец подошел к железному шкафу, стоявшему у стены, и стал надевать резиновые боты такой огромной величины, что казалось - их оставил здесь какой-нибудь великан.

- Смотри, какие боты! - воскликнул Пташка. - Это чьи?

- Старшего механика, - сказал Сева, нисколько не удивляясь.

А Стафеев, надев толстые резиновые перчатки и неуклюже шагнув в ботах, подвинулся к шкафу, встал на резиновый коврик и открыл дверцы. Затем он с усилием повернул колесо вроде руля и, закрыв шкаф, стал снимать боты.

- Это что он делал? - спросил Пташка.

- Ну, ток же отключал! - нетерпеливо сказал Сева.

- А боты такие зачем?

- Неужели не знаешь? Тут у электричества такое напряжение: проскочит искра - сразу убьет! А через резину она уж ни за что не проскочит!

Купаться с понтонов было очень хорошо. Мальчики то и дело ныряли вниз головой. А Севин папа сначала намылился, а потом, весь в белой пене, бросился в воду.

Он пыхтел, фыркал, отплевывался и, видимо, испытывал настоящее удовольствие.

Когда он затем поднялся на понтон, оказалось, что вся грудь у него и сильные загорелые руки до самых плеч разукрашены, как у вождя воинственного индейского племени. Кроме великолепных якорей, тут были изображены две диковинные синие птицы, змея с рыбьим хвостом и головой женщины; и не то луна, не то солнце, отбрасывающее вокруг тонкие синие лучи.

- Что это у вас? - спросил Пташка.

Но Стафеев только с досадой махнул рукой.

- Вот сделаешь глупость, а она на всю жизнь остается, - сказал он.

Когда они вернулись в каюту, он расстелил на столе газету, достал хлеб, зеленый лук, сел и, поставив перед собой миску с тушеным картофелем и мясом, стал есть.