Новое море

Потом все это уплывало куда-то в сторону и через несколько минут возникало опять, уже в новом направлении.

Пташка смутно понимал, что здесь, в степи, осуществляются громадные работы, которые изменят степь.

Машина замедлила ход и, свернув к обочине шоссе, остановилась.

Дядя Федя вылез из кабины и заглянул в кузов.

- Я здесь, - сказал Пташка. Ему показалось, что дядя Федя хочет проверить, не потерялся ли он опять.

Но дядя Федя сказал:

- Выходи, Митя, пройдемся немного.

Пташка соскочил на землю и, с удовольствием разминая ноги, догнал дядю Федю. Они медленно поднялись на прогретый солнцем пологий склон, поросший шелковистым ковылем. Дядя Федя остановился и обнял Пташку за плечи.

- Ты отца своего помнишь? - спросил он.

Пташка почувствовал, что ему передается взволнованное, сосредоточенное состояние, владевшее сейчас дядей Федей.

- Не знаю… - растерянно сказал он. - Маму я, наверно, помню… Я ее сегодня во сне видел…

Дядя Федя вздохнул, внимательно посмотрел Пташке в лицо и, не сказав ничего, пошел дальше.

Они взяли немного в сторону, спустились под уклон, и Пташка совсем рядом перед собой увидел вдруг невысокий могильный холм и звезду над маленькой деревянной пирамидкой.

Дядя Федя снял фуражку. Следуя ему, Пташка тоже стянул с головы свою кепку и молча стал перед могилой, читая скорбные слова:

Здесь похоронены саперы

АНТОН ТРАВНИКОВ,

МИХАИЛ СИЗОВ,

ТИМОФЕИ ПТАХИН,

героически сражавшиеся

с фашистскими захватчиками.

Погибли, уничтожая немецкую

танковую переправу, 9 января 1943 года.

И вдруг он понял: это отец его - Тимофей Птахин… Пташка, шевеля дрожащими губами, перечитал надпись. Об отце так много говорила ему Власьевна, все о нем постоянно вспоминают, а он лежит вот здесь, под этим холмом, со своими товарищами. Если бы он мог, он бы, конечно, поднялся и посмотрел, что делается теперь тут в степи, и тоже стал бы работать, как Полыхаев или как дядя Федя. Но он не может этого сделать, и вот это и есть смерть.

Пташка растерянно посмотрел на дядю Федю.

- Здесь война была? - спросил он.

- Да, битва за Сталинград! - с. какой-то суровой строгостью в голосе сказал дядя Федя. - Если бы твой отец со своими товарищами не уничтожил переправу, танки с ходу ворвались бы на наши позиции - погибло бы много людей! Вот какие дела…

- А вы? - тревожно спросил Пташка. - Тоже погибли бы?

Дядя Федя едва заметно улыбнулся.

- Я на другом участке был, - ответил он мягко. - Но если бы тогда отдали Сталинград, то и мне пришлось бы туго. И не только мне: многим людям на земле пришлось бы от этого плохо.

Он замолчал. И оба долго, безмолвно смотрели на могилу, на чуть повянувшие цветы у деревянного обелиска.

- Какие хорошие цветки! - сказал Пташка. - Только бы не завяли!

- Да, - рассеянно подтвердил дядя Федя, - это сестра твоя посадила.

- Настя? - воскликнул Пташка. - Она тоже была здесь?

- Была. Вот эти цветы мы с ней привозили, - тихо сказал дядя Федя.

Пташка уловил в его тоне что-то задумчивое, почти нежное, и невольно подумал, что Настя и дядя Федя, должно быть, очень близкие друг другу люди.

- Она взяла с меня слово, - продолжал дядя Федя: - каждый раз, как поеду здесь по дороге, подниматься к могиле и поливать цветки. Вот, пойдем-ка!

Они спустились по склону туда, где в осоке блестела еле заметная речка. В кустике на берегу оказалось спрятанным резиновое ведро, сделанное из куска автомобильной камеры. Дядя Федя зачерпнул в него воды, и они вместе, стараясь не разлить, понесли ее к степной могиле и полили цветы.

Возвращаясь затем через степь к машине, они оба - и Пташка и дядя Федя - чувствовали, что их связывает теперь друг с другом что-то такое, что трудно выразить словами, но что, вероятно, останется между ними надолго, может быть на всю их жизнь.

УКРОТИТЕЛЬНИЦА МОЛНИЙ

Наконец показались впереди крутые, холмистые берега Дона. Машина въехала в поселок, покатилась мимо небольших одинаковых домиков, свернула в аллею молоденьких белостволых тополей и выехала на взрытую неровную дорогу, запруженную грузовиками. Запахло бензином; в воздухе стояла пыль; вдоль дороги громоздились неуютные строительные здания, деревянные вышки, краны. Во всех направлениях тянулись столбы с толстыми, как канаты, проводами.

Полуторка переехала через железнодорожную ветку и остановилась у новых деревянных ворот.

Дядя Федя выскочил из кабины и махнул Пташке рукой, чтобы следовал за ним.

В воротах, их остановил вахтер, но дядя Федя показал ему какую-то книжечку и, положив Пташке руку на плечо, сказал:

- Со мной.

Они прошли мимо высокого крана, переносившего над землей охапки железных прутьев.

- Мы куда? - спросил Пташка.

- А вот сейчас увидишь, - сказал дядя Федя.

У невысокого деревянного навеса он остановился. На груде железа стоял человек, по виду почти подросток, в брезентовой жесткой куртке и негнущихся брюках. Он держал в одной руке фанерный щиток с окошечком, а в другой - небольшой черенок, вроде простой стамески, но с развилкой на конце.

Вот быстрым движением руки он вставил в развилку железный стерженек величиной с карандаш и только поднес его к железному пруту, как этот карандаш мгновенно превратился в молнию.

Молния ослепительно засверкала в руке человека и, наткнувшись на железо, зашипела, рассыпая огненные искры.

Но с тем спокойствием, которое, должно быть, свойственно только укротителям молний, человек легко отвел огонь от железа, и молния сразу потухла и перестала шипеть. Человек снова сделал легкое движение рукой, и молния, мягко шурша, как бы полилась молочно-огненной струей на прутья, сращивая их на стыках.

- Настя! - позвал дядя Федя.

Укротитель молний, так поразивший Пташку, снял с руки брезентовую рукавицу, откинул с лица щиток, и Пташка увидел знакомое родное лицо сестры.

- Настя! - Он бросился к ней.

- Ты как сюда попал? - удивленно и радостно спросила она, схватив его в охапку, тормоша и целуя его в голову как всегда делала в детстве.

- Меня дядя Федя привез, - сказал Пташка.

И только сейчас, оглянувшись, она заметила дядю Федю.

- Ну, спасибо! - сказала она.

Лицо ее вспыхнуло. Она смущенно поправила прядь волос, выбившуюся на влажный лоб.

- Еле доставил, - улыбаясь, сказал дядя Федя. - Удрать от меня хотел!

- Удрать хотел? - недоверчиво спросила она, снова обхватив Пташку и прижимая его к себе.

И все время, пока Пташка рассказывал про дорогу, про Власьевну, про школу, она не отпускала его.

- Настя, - сказал Пташка, - а ты совсем даже огня не боишься? Это настоящий огонь или нет?

- Конечно, настоящий. Видишь, я им каркасы свариваю для облицовочных щитов - ими плотину покрывать будут. Понял? Ну да потом разберешься!

- Так ты уж отведи его домой, - попросила она дядю Федю, гладя Пташку по волосам. - Я сегодня до пяти работаю.

Простившись с ними, она опять вставила в держатель новый электрод, прикрыла лицо щитком, и белая молния вспыхнула снова в ее проворных руках.

МАЛЬЧИК С МОРСКОГО ДНА

Настя жила на Пристанской улице.

Хотя улица называлась Пристанской, но пристани здесь еще не было. Не было и воды. Домики стояли в ряд вдоль некрасивой, изрытой лощины. Впрочем кое-где уже были вбиты деревянные сваи будущих причалов. За сваями шла насыпь железнодорожного пути. По нему то и дело передвигались составы со строительными грузами. Эта дорога шла по дну будущего моря: она была временная.

Тут вообще было много временного, созданного только на период стройки: деревянные столбы с проводами, бараки, проволочный забор, бетонные заводы…

Но зато дома были не временные. Они строились прочно, красиво и были выкрашены в разнообразные тона: то в фисташковый, то в золотисто-солнечный. Только крыши у всех домов одинаковые - черепичные. И одинаковые застекленные террасы с крылечками.

Возле домов росли деревья - молодые акации, липы, тополя. Редкая их листва еще совсем не давала тени. Эти деревья сами нуждались еще в защите от строительной пыли и знойных степных ветров. Но все понимали, что пройдет еще несколько лет - и деревья окрепнут, раскинут ветви, и под широкой их сенью будет много свежести и прохлады.

Когда дядя Федя с Пташкой вошли во двор, там никого не было, кроме смуглого мальчугана, похожего на галчонка. Вооружась саблей, выструганной из палки, он воинственно рубил крапиву, росшую у низенького забора.

- Послушай, Сева, - крикнул ему дядя Федя, - дома кто есть?

- Мама ушла, а я Вовку караулю: он спит, - ответил мальчик, перестав махать саблей и поправляя свои короткие штаны на лямках. - А вы к нам?

- Вот что… - Дядя Федя слегка подтолкнул Пташку вперед. - Этот мальчик - брат тети Насти. Он теперь с ней будет жить. Мама придет - скажешь. Понял?

Сева, кивнул головой и молча уставился на Пташку.

- Ну, я пойду, - сказал дядя Федя Пташке, - у меня дела много, а вечером увидимся. Я рядом живу.

- Знаю, ты откуда приехал, - сказал мальчик, когда они остались одни. - Спорим, знаю. Нам тетя Настя про тебя говорила. Ты с Волги, правда ведь?

- Правда, - сказал Пташка, кладя свои узелки на крыльцо.

- А зовут тебя Митя. Что - угадал?

- Угадал. Только меня все больше Пташкой зовут.

- Пташкой? - удивился мальчик. - Как же так - Пташкой? Ведь пташка - птица, а ты человек.

- Ну и что же! На самом деле я человек, а зовут меня Пташка. Меня еще и Митей зовут, только редко.

Сева казался озадаченным.

- А у нас, - сказал он, подумав, - тоже есть один дяденька, почтальоном работает, его зовут Зеленый, а на самом деле он совсем даже и не зеленый, а такой же, как все люди, и лицо у него красное - вот как этот кирпич.

С минуту оба молчали.

- А мы сюда тоже недавно переехали, - сказал Сева. - Мы раньше вон там жили, в пойме… - Он неопределенно махнул рукой. - Там уж больше никто не будет жить, там ведь морское дно теперь.

- Морское дно? - удивился Пташка. - Так ты разве с морского дна? Как же вы там жили?

- Вот чудак! Ты думаешь, мы там под водой жили? - усмехнулся Сева. - Там такая же степь и есть. Только теперь там морское дно будет. Оттуда и все хутора переехали.

- И вы переехали?

- Переехали.

- И все дома, и огороды, и яблони? - спросил Пташка.

- Все переехало, спорим! - настаивал Сева. - Даже виноградники и те выкопали и туда вон перенесли, на взгорье.

- Там они высохнут, - сказал Пташка.

- Так к ним море подведут. Вот чудак! Спорим!

Позади Пташки послышался какой-то шорох. Он оглянулся и увидел перебирающегося через порог террасы заспанного толстого карапуза, в короткой ночной рубашке. Несмотря на свою полноту, он был так похож на Севу, что сразу было ясно: это его брат.

- Что ж, я чихаю, чихаю, а «будь здоров, Вова» никто не говорит! - обиженно заявил малыш, надувая губы и готовясь заплакать.

- Будь здоров, Вова! - быстро крикнул Сева и, подбежав к своему братишке, стал вытирать ему нос концом рубашки.

Увидев Пташку, Вова насупился, замолчал и, отдуваясь, двинулся было обратно, за порог.

Но Сева остановил его:

- Не бойся. Скажи мальчику, как тебя зовут.

Вова еще раз внимательно посмотрел на Пташку и, сделав очень важное лицо, довольно разборчиво процедил:

- Вова Дмитриевич Стафеев.