Том 6. Письма 1860-1873

C’est ce soir, à 9 heures, que l’Impératrice est attendue à Tsarskoïé*. — Anna voulait m’envoyer prévenir par le télégraphe de son arrivée. Il est donc probable que demain j’irai dîner chez elle. Aujourd’hui je devais dîner chez le P<rinc>e Gortchakoff. Mais au lieu de cela il se trouve que je dîne avec lui chez la Gr<ande>-Duchesse Hélène que je n’ai pas encore revue depuis son retour. Plus ils reviennent de monde, et plus le vide, qu’ils ne comblent pas, me devient sensible. Je suis très désireux d’avoir des nouvelles au sujet de ton frère*. Que s’est-il passé dans la famille depuis leur rentrée à Munich? — Je t’envoie, ci-joint, une lettre de Maltitz*, de fraîche date. Je me persuade que tu la liras avec plaisir, parce qu’elle m’en a fait. C’est comme le ranz des vaches, que ses lettres. Elles me donnent bien ces frissons du passé, dont il me parle, la dernière et la plus âpre des puissances. Maltitz me recommande dans sa lettre, comme tu le verras, de le mettre à tes pieds, ah, je ne demanderais pas mieux que de m’y mettre moi-même — mais comment?

Hier, mardi, soirée chez la Protassoff — qui m’a donné plus de mélancolie encore que d’ennui — c’est tout dire.

Je me résume, en répétant ce que j’ai déjà dit: Voilà une fin d’existence bien malarrangée.

Maintenant je passe à Marie. — Voilà, ma fille chérie, quelques rimes que je vous envoie, et je ne vous les envoie que parce qu’elles font beaucoup de bruit en ce moment à Pétersbourg*. Vous en devinerez l’auteur, si vous le pouvez. Elles ont été adressées au Prince Souvoroff, voici à quelle occasion. Tu sais que pour le St-Michel nous avons envoyé à Mouravieff un haut-relief en vermeil représent<ant> son patron — accompagné d’une adresse, signée de 80 noms, au nombre desquels se trouvent les Bloudoff, la Comtesse Protassoff, sa sœur la Dolgorouky, etc. etc., en un mot des noms très bien portés. Or il faut que tu saches que le Prince S<ouvoroff>, qui est assurément une bonne pâte d’homme, mais absurde, s’est depuis longtemps déclaré l’adversaire acharné de M<ouravieff> et ne laisse échapper aucune occasion de déblatérer. Aussi n’a-t-il pas manqué de déclarer qu’il rompait tout commerce avec les personnes qui ont eu l’indignité de signer la dite lettre. Il a, il est vrai, le privilège de pareilles incartades. Mais comme cette fois-ci il y a en jeu un intérêt public d’une incontestable gravité, l’incartade a été relevée — et lui a valu les rimes que tu vas lire.

<Завершающие слова письма, написанные одними первыми буквами, не поддаются расшифровке>

Его светлости князю Ал<ександру> Арк<адьевичу> Суворову

Гуманный внук воинственного деда, Простите нам, наш симпатичный князь, Что русского честим мы людоеда, Мы, русские, Европы не спросясь… Как извинить пред вами эту смелость? Как оправдать сочувствие к тому, Кто отстоял и спас России целость, Всем жертвуя призванью своему, — Кто всю ответственность, весь труд и бремя Взял на себя в отчаянной борьбе — И бедное, замученное племя, Воздвигнув к жизни, вынес на себе?.. Кто, избранный для всех крамол мишенью, Стал и стоит, спокоен, невредим — Назло врагам — их лжи и озлобленью, Назло — увы — и пошлостям родным. — Так будь и нам позорною уликой Письмо к нему от нас, его друзей! — Но нам сдается, князь, ваш дед великой Его скрепил бы подписью своей.

Перевод

Петербург. Среда. 13 ноября

Вот и еще две почты ничего мне не принесли. Но я, по крайней мере, знаю из письма, которое Дмитрий получил вчера от своей сестры, что ты не больна. Сама же ты не затрудняешься мне это сообщить. Что ж, по мне лучше так.

Мы с бедным Димой в совершенном унынии. Еще недавно вы говорили, что день вашего возвращения хотя и не определен, но близок. Вчерашнее же письмо об этом умалчивает и вроде бы даже подвергает сомнению скорое открытие завода. — Я начинаю опасаться, как бы милейший Василий* нас не надул. Пока мне ясно одно: это благословенное предприятие поглотило не только весь капитал, но и весь текущий доход. — Но если загвоздка в этом, если вы и впрямь застряли в деревне из-за отсутствия денег, ну уж тогда я не удержусь и прикачу к вам туда. Я буду себя презирать, если останусь здесь. — Что же до завода, то я все больше и больше склоняюсь к тому, что мы поступили бы куда разумнее, если бы вместо сахароварения занялись винокурением.

Сегодня к 9 часам вечера императрицу ожидают в Царском*. — Анна хотела предупредить меня телеграммой о своем приезде. Очень возможно, что уже завтра я буду обедать у нее. Сегодня я должен был обедать у князя Горчакова. Но вместо этого оказалось, что мы оба обедаем у великой княгини Елены Павловны, с которой я еще не виделся после ее возвращения. Чем больше съезжается знакомых людей, тем более ощутимой становится не заполняемая ими пустота.

Мне бы хотелось иметь известия о твоем брате*. Как его семья опять водворилась в Мюнхене? — Посылаю тебе последнее письмо Мальтица*. Убежден, что оно доставит тебе такое же удовольствие, какое доставило мне. Его письма — словно переливы пастушьего рожка. Они наполняют душу тем трепетом прошлого, о котором он мне говорит, — самой высшей и самой неумолимой из властей. Мальтиц поручает мне, как ты увидишь, передать тебе его нижайший поклон, ах, я бы сам мечтал склониться к твоим ногам — но что для этого нужно сделать?

Вчера, во вторник, был вечер у Протасовой, где печаль одолевала меня еще более, чем скука — этим все сказано.

Закончу повторением своих же собственных слов: Вот плохо подведенный итог существования.

Теперь перехожу к Мари. Прочтите, моя милая дочь, стихотворение, которое я посылаю вам только потому, что о нем в данный момент много судачат в Петербурге*. Постарайтесь угадать, кто его автор. Оно адресовано князю Суворову, и вот каков повод. Тебе известно, что ко дню Михаила Архангела мы послали Муравьеву серебряно-вызолоченный горельеф с изображением его небесного покровителя — в сопровождении адреса, подписанного 80 именами, в числе коих Блудовы, графиня Протасова, ее сестра Долгорукая и т. д. и т. д., словом, именами высокочтимыми. А надобно тебе знать, что князь Суворов, человек, конечно, добрейший, но нелепый, давно провозгласил себя ярым противником Муравьева и не упускает случая побраниться. Поэтому он не преминул заявить, что рвет всяческие сношения с людьми, которые имели низость подписать названную бумагу. За ним, правда, признано право на подобные глупости. Но поскольку на сей раз затронут общественный порыв неоспоримой важности, глупость не сошла ему с рук — и он удостоился стихов, которые сейчас перед тобой.

Новиковой О. А., 18 ноября 1863*

26. О. А. НОВИКОВОЙ 18 ноября 1863 г. Петербург

Lundi

Tenez, Madame, demandez-moi la vie, mais ne me demandez pas de rimes. J’ai les rimes en horreur, surtout les miennes. — D’ailleurs il ne me reste pas une seule copie de cette malheureuse boutade rimée qui ne vaut assurément pas le bruit qu’elle a fait et qu’elle ne doit qu’à deux noms propres*. Laissez-moi plutôt vous recommander une chose bien plus digne d’une attention aussi intelligente et aussi éclairée que la vôtre. C’est le grand article de Hilferding sur la Pologne, inséré dans L’Invalide*. Voilà une chose de grande valeur. Lisez-le, Madame, et faites-le lire à nos amis d’Europe. Vous leur rendrez service. — Vous voyez bien, Madame, vous m’avez demandé une babiole, un jeton en cuivre — et je vous offre une pièce d’or. J’ai quelques droits à vos remerciements.

Mille hommages empressés.

T. Tutchef

Перевод

Понедельник

Просите что угодно, милостивая государыня, хоть жизнь мою, но не просите моих стихов. К стихам я питаю отвращение, в особенности к своим. — К тому же у меня не осталось ни одного списка этой злосчастной стихотворной выходки, не заслуживающей, конечно, того шума, который она вызвала и которым она обязана лишь двум именам собственным*. Позвольте мне лучше предложить вам нечто, гораздо более достойное внимания человека столь просвещенного и разумного, как вы. Это большая статья Гильфердинга о Польше, напечатанная в «Инвалиде»*. Вот это явление поистине значительное. Непременно прочтите ее, милостивая государыня, и посоветуйте прочесть ее нашим европейским друзьям. Вы им окажете услугу. — Теперь вы видите, милостивая государыня, — вы просили у меня побрякушку, медный грош, а я предлагаю вам золотую монету. Я имею некоторое право на вашу благодарность.

Усердно кланяюсь.

Ф. Тютчев

Жихареву М. И., 30 ноября 1863*

27. М. И. ЖИХАРЕВУ 30 ноября 1863 г. Петербург

С.-Петербург. 30 ноября 1863

Милостивый государь,

От души благодарю вас за драгоценный подарок. — Не без умиления узнал я в присланной вами фотографии знакомую, памятную местность* — этот скромный ветхий домик, о котором незабвенный жилец его любил повторять кем-то сказанное слово, что весь он только одним духом держится*.

И этим-то — его — духом запечатлены и долго держаться будут в памяти друзей все воспоминания, относящиеся к замечательной, благородной личности одного из лучших умов нашего времени. — Еще раз благодарю вас усердно. С истинным уважением пребываю вашим покорным слугою. Ф. Тютчев

Горчакову А. М., 9 декабря 1863*

28. А. М. ГОРЧАКОВУ 9 декабря 1863 г. Петербург

Lundi

J’ai été bien contrarié, mon Prince, de n’avoir pu me rendre à votre appel. Il me tardait de vous offrir mes félicitations bien légitimes. Votre succès de l’autre jour a été complet, et je m’en réjouis beaucoup moins pour vous, que pour nous tous.

C’est un signe évident de maturité.

Il est assurément heureux que notre langue russe n’ait qu’un seul et même mot pour exprimer ces deux idées: populaire et national. C’est народный, et c’est précisément de ce titre que vous a salué à si bon droit une des adresses qui vous ont été envoyées.

Je ne saurai vous cacher, mon Prince, qu’on serait très désappointé si les paroles que vous avez dites, au Club, ainsi que tous les détails de la réception qui vous a été faite, n’étaient pas livrés à la publicité*. Il ne suffit pas d’avoir le courage de ses opinions. Il faut encore avoir celui de ses succès — quand les succès appartiennent aussi évidemment au pays tout entier.

Mille hommages dévoués.

Ф. Тютчев

Перевод

Понедельник

Я был очень раздосадован, князь, невозможностью явиться на ваш зов. Я с нетерпением ждал случая принести вам свои поздравления, в высшей степени заслуженные. Ваш намеднишний успех был безусловным, и он наполняет меня радостью не столько за вас, сколько за всех нас.

Это очевидный признак зрелости.

Поистине счастье, что в нашем русском языке есть одно емкое слово для выражения двух понятий: популярный и национальный. Это — народный. И вот этим-то титулом и наградил вас так справедливо один из посланных вам адресов.

Не скрою от вас, князь, что для всех было бы большим разочарованием, если бы слова, произнесенные вами в клубе, равно как и все подробности оказанного вам приема, не были преданы гласности*. Не достаточно иметь мужество высказать свое мнение. Нужно иметь мужество поделиться своими успехами, когда эти успехи столь очевидно принадлежат всей стране.

С глубочайшим уважением.

Ф. Тютчев

Блудову Д. Н., до 1864*

29. Д. Н. БЛУДОВУ Начало 1860-х гг. (до 1864). Петербург

Ce jeudi

Assurément, cher Comte, on ne saurait rien trouver de plus ingénieusement approprié à la destination que vous avez en vue que les quatre vers, cités par vous, de Jacob Boehme. C’est une des plus grandes intelligences qui aient jamais traversé le monde que ce J. Boehme. Elle marque, pour ainsi dire, le point d’intersection de deux doctrines les plus opposées, le Christianisme et le Panthéisme. On pourrait l’appeler le Panthéiste chrétien si ces deux mots ne hurlaient pas de se trouver ensemble… Pour reproduire ses idées en russe, en véritable russe, il faudrait s’approprier la langue si idiomatique et si profondément expressive de quelques-uns de nos sectaires. Pour ma part je me récuse et reconnais volontiers mon insuffisance… Toutefois, pour vous complaire, voici d’abord l’essai d’une traduction littérale:

«Тот, кто уразумел Время как Вечность, а Вечность как Время, стал непричастен никакому горю…»

Ou bien, dans une forme plus métrique:

Кто Время и Вечность В себе совместил, От всякого горя Себя оградил…*

Ces deux versions ont cela de commun entr’elles que toutes les deux ne valent absolument rien…

Mille salutations empressées.

Ф. Тютчев

Перевод

Четверг

Конечно, любезный граф, невозможно найти ничего более удачно согласующегося с вашим замыслом, чем четыре стиха Якоба Бёме, цитируемые вами. Якоб Бёме — один из величайших умов, которые когда-либо являлись в сей мир. Он, так сказать, точка пересечения двух наиболее противоположных учений — Христианства и Пантеизма. Его можно было бы назвать христианским пантеистом, если бы сочетание двух этих слов не заключало в себе вопиющего противоречия… Чтобы выразить его идеи на русском языке, на настоящем русском языке, нужно было бы усвоить столь идиоматический и столь глубоко выразительный язык некоторых наших сектантов. Со своей стороны я уклоняюсь от этого и охотно признаю свою неспособность… Тем не менее, чтобы вам угодить, вот сначала попытка дословного перевода:

«Тот, кто уразумел Время как Вечность, а Вечность как Время, стал непричастен никакому горю…»

Или же в форме более метрической:

Кто Время и Вечность В себе совместил, От всякого горя Себя оградил…*

Общее между этими двумя переводами то, что они оба решительно ничего не стоят.

Усердно кланяюсь.

Ф. Тютчев

Валуеву П. А., 16 февраля 1864*

30. П. А. ВАЛУЕВУ 16 февраля 1864 г. Петербург

Dimanche. 16 février

Je prends la liberté de mettre sous les yeux de Votre Excellence une lettre que je viens de recevoir de Майков et qui a trait à certaines accusations plus absurdes encore que malveillantes — et c’est beaucoup dire — qui ont couru la ville à son sujet*.

Votre Excellence, qui connaît et apprécie Майков, n’aura pas eu besoin de cette lettre pour plaindre un homme d’honneur et de talent, obligé — en dépit de ses sentiments personnels généralement connus et mille fois exprimés — obligé, dis-je, par le fait de je ne sais quelle ingénieuse ineptie de quelques coteries, de recourir, la rougeur au front, à de pareilles explications.

Je saisis avec empressement cette occasion d’offrir à Votre Excellence mes hommages accoutumés.

T. Tutchef

Перевод

Воскресенье. 16 февраля

Позволяю себе ознакомить ваше превосходительство с письмом, только что полученным мною от Майкова, где речь идет о неких обвинениях в его адрес, еще более нелепых, чем гнусных — и этим почти все сказано, — которые обошли город*.

Вашему превосходительству, знающему и ценящему Майкова, вероятно, не требуется это письмо, чтобы проникнуться сочувствием к человеку честному и даровитому, вынужденному — несмотря на свои широко известные и многократно выраженные взгляды, — вынужденному, повторяю я, опровергать, краснея от стыда, глупейшую выдумку каких-то злопыхателей.

Не упускаю случая заверить ваше превосходительство в неизменном своем почтении.

Ф. Тютчев

Тютчевой Д. Ф., 29 февраля 1864*

31. Д. Ф. ТЮТЧЕВОЙ 29 февраля 1864 г. Петербург

Ma fille chérie. Je savais à peu près la mesure du temps pour les visites qu’on te faisait et que tu pouvais supporter*: 8 à 10 minutes quand c’était le petit frère, de 10 à 15 quand c’était celle du petit père. — Mais ce que tu es à même de supporter de lignes dans une visite épistolaire? — voilà ce que j’aimerais savoir, dans ce moment-ci, pour ne pas trop me compromettre. — Quant à tes lettres à toi, je les aime, de toutes les tailles et de toutes les grandeurs. Je les aime parce qu’elles te ressemblent, elles ont beau avoir la mort dans l’âme, comme tu dis, elles ont malgré cela le rire aux lèvres.

Sais-tu, ma fille, que tu l’as échappé belle, en fait d’impressions lugubres — en t’en allant juste la veille du jour où devait enfin s’accomplir ta persistante prophétie*. Que serais-tu devenue, si on t’avait appliqué une loi de Pierre le G<rand>, qui condamne à la prison un prophète de malheur, jusqu’à l’accomplissement de sa prédiction?

Ma fille chérie. Ne soyez pas triste. Voici le printemps qui vient et vous pouvez encore avoir de beaux jours…* Essaye seulement de le vouloir.

Embrasse tendrement Kitty et prie-la de m’écrire quelques mots.

Le petit père assommant

Перевод

Моя милая дочь. Я более или менее представлял себе, сколько времени ты в состоянии терпеть того или иного посетителя*: от 8 до 10 минут — крошку братца, от 10 до 15 — крошку отца. — Но сколько ты можешь вынести строк в визите эпистолярном? — вот что хотел бы я знать в данный момент, чтобы не поставить себя в слишком неловкое положение. — Что касается твоих писем, то я люблю их независимо от размера и формы. Я люблю их потому, что они походят на тебя: сколько бы ни заключали они, как ты говоришь, смертельной грусти в душе, на устах у них все-таки смех.

Знаешь ли, дочь моя, что ты счастливо избежала мрачных впечатлений, уехав как раз накануне того дня, когда должно было наконец исполниться твое застарелое пророчество*. Что бы с тобой сталось, если бы еще действовал закон Петра Великого, предписывавший держать предсказателя несчастья в тюрьме до тех пор, пока его предсказание не сбудется?

Милая моя дочь, не грусти. Вот уж и весна наступает, и тебе еще выпадут счастливые дни…* Постарайся только этого захотеть.

Нежно поцелуй Китти и попроси ее написать мне несколько слов.

Несносный крошка отец

Тютчевой Е. Ф., 3 июня 1864*

32. Е. Ф. ТЮТЧЕВОЙ 3 июня 1864 г. Петербург

St-Pétersbourg. Mercredi. 3 juin

J’arrive, ma fille chérie, j’arrive — je ne puis encore fixer le jour, mais certainement ce sera dans le courant de la semaine prochaine. D’ici dans 8 jours au plus tard je compte bien être rendu près de vous*. Dis cela à mon frère qui, assurément, ne saurait être plus impatient de me voir à Moscou que je ne le suis moi-même.

Hier j’ai embarqué Monsr Jean pour son tour d’Europe. Il a très heureusement subi ses examens, et vient de passer dans la 3ième classe qui correspond aux cours de l’université*. Ce succès m’a fait plaisir, surtout en vue de la joie que cela aura fait à sa mère. — J’ai eu hier des nouvelles de Kissingen, et par ricochet aussi de Genève*. Ce qui m’a fait grand plaisir quant à ces dernières, c’est de voir que Daria s’est fixée à quelque chose de déterminé et de très raisonnable. C’est, d’ailleurs, ce que pour mon compte je lui avais toujours conseillé…