Родная земля (сборник)

— У меня к тебе дело. Отец поднялся с топчана.

— Что ж, всякое дело можно уладить, только подождите немного…

Начальник гарнизона заинтересовался… Подмигнув солдатам, он уселся на топчан, скрестил ноги и закурил ароматную сигарету.

— Что ж, отлично! А лодка у тебя есть?

— А как же!

Открыв шкаф, где хранились молитвенные принадлежности, отец достал длинный халат из черного шёлка.

Обычно он облачался в него только по праздникам. Но тут медленно надел его на себя и бережно оправил складки. Потом распустил свои длинные волосы.

Солдаты глазели на эти приготовления, ничего не понимая.

Но отец даже не смотрел в их сторону. Он взял несколько благовонных палочек и приказал:

— А ну-ка, Хай, зажги огонь!

Я дрожащими руками зажег спичку. Палочки горели, а отец, став на колени перед алтарем наших предков, зашептал слова молитвы:

— О предки мои! О родичи! О тени павших героев! Этот дом, эта земля принадлежат и вам, о предки мои и родичи! Революция сделала меня человеком, и вот сюда пришли эти люди, они хотят заставить меня покинуть родной дом. Я хочу быть достойным дел моих предков, дел революции. И потому хочу умереть здесь, в своем доме, у вас на глазах, мои предки, и вы, мои родичи, герои революции…

— Эй, старик, замолчи! — взревел начальник гарнизона.

Но отец уже кончил поклоны и молитву. Схватив саблю, стоявшую в углу комнаты, он резко повернулся лицом к врагу:

— Я уладил свои дела. Говорите, что вам от меня нужно?

Начальник гарнизона побледнел как полотно и, вскинув револьвер, прицелился в отца… А отец замахнулся на него саблей. Опрометью кинувшись к двери, я схватил спрятанный за ней топор. Солдаты щелкнули затворами ружей…

Отец приблизил острие сабли к груди начальника гарнизона, и тот попятился. Рука его, державшая револьвер, задрожала. И вдруг он вскинул кольт. Грянул выстрел.

По лицу отца текла кровь, но он продолжал надвигаться на врага. Тот вдруг выронил кольт и в ужасе повернулся было, чтобы бежать. И тут я метнул в него топор… Он плашмя рухнул на пол…

Хай Кап умолк. Взяв со стола бутылку, он наполнил стакан. Водка перелилась через край. Хай Кап поднял стакан, разом опорожнил его и впился взглядом в ночную тьму. Тень его неподвижно застыла на стене. Я тихо спросил:

— А что же солдаты — не стреляли? Хай Кан покачал головой.

— Нет, не стреляли. И мне тогда тоже было не до них. Бросив топор, я кинулся к отцу, приподнял его… Но он уже перестал дышать… Один из солдат протянул мне отцовскую саблю и сказал:

— Беги!

Я поглядел на него в замешательстве. Но другие тоже стали меня торопить:

— Беги, ну беги же скорей!

Они подняли тело отца и прислонили к стене, рядом положили топор. Тут только я понял, что у них на уме, и, прихватив саблю, ринулся в сад. Я успел убежать довольно далеко, когда они закричали:

— Люди! Сюда, люди! Старый Там зарубил господина начальника гарнизона!

Братец Хай Кан поднял руку, потер грудь.

— Меня схватили лишь через месяц. Но никто и не подозревал, что начальника гарнизона убил я. Об этом знали только его солдаты. Когда я вышел на волю и вернулся в село, то увидел, что все оно оцеплено колючей проволокой. Оказывается, после смерти отца никто из жителей не согласился уйти отсюда. Тогда враги привезли тонны колючей проволоки и превратили наше село в «стратегическую деревню». Не было врагам покоя здесь весь этот год — то демонстрации, то саботаж… Сколько раз им приходилось присылать целую роту, чтобы усмирить моих односельчан!.. А знаешь, как мы разрушили эту самую «стратегическую деревню»?

— Слыхал кое-что, но толком не знаю. Хай Кан рассмеялся.

— Разрушили все сооружения среди бела дня.

— Неужто среди бела дня? — спросил я. Хай Кан кивнул головой.

— Вот именно. Иначе было нельзя. Возьмись мы за это дело ночью, нам бы не провести в село наших бойцов.

— Бойцов? Каких бойцов?

— Бойцов нашей Армии освобождения. Без них нам бы не справиться с врагом. Понимаешь, разрушить «стратегическое поселение» так вот просто невозможно. Надо еще вывести из строя гарнизон. Вот мы и связались с местными силами Освобождения. Самое трудное было провести наших бойцов в село.

— Вы спрятали их в самом селе?

— Ну конечно. И это не так трудно, как кажется. Все семьи, которым мы предложили спрятать бойцов, согласились помочь.

— Ладно, — сказали односельчане, — мы спрячем наших бойцов, и пусть они выйдут потом и начнут стрелять, а мы тем временем разрушим «стратегическую деревню».

И той же ночью мы провели наших бойцов в деревню. Наутро солдаты вышли из караульного помещения и стали прогуливаться по селу. Тут-то наши бойцы и встретили их яростным огнем. Попадали враги, кое-кто побежал назад к караульному помещению, но не тут-то было. Солдатам приказали сдаться. Потом разрушили караульный пост и все вражеские укрепления, можно сказать, смели с лица земли. Теперь село в наших руках.

Хай Кан умолк. А я гляжу в густой ночной мрак. И видится мне его отец, склонившийся перед алтарем. «О предки мои! О родичи! О тени павших героев! Этот дом, эта земля принадлежат и вам… Революция сделала меня человеком…»

В эти мгновения уходит старый год и начинается новый…

Ань Дым

ДЫМ

Наверное, нигде в мире нет такого высокого неба, какое было в эту ночь над Долиной Тростников. Бескрайняя равнина, окутанная густым туманом, живет, шумит, как морской прибой. Это извечный голос бродяги-ветра, заблудившегося в море трав. Уже апрель, а на Долину Тростников еще не упало ни капли дождя. Днем стояла жара, а с приходом ночи стало прохладно и ветер загулял среди травы и тростника. Хрупкий камыш — слабая преграда для ветра, и воздушный поток щедро обдувал равнину.

Через два часа наша часть выступает в поход. Мы на привале. Я лежу рядом с молодыми солдатами и помкомвзвода Хыу, которому всего двадцать три года.

Разъяснив мне план предстоящего боя, Хыу говорит:

— Я уверен в успехе. Нас не испугают десантные вертолеты, которые посылают интервенты, чтобы оседлать путь, по которому движется наш взвод. Мы готовы встретить их. У вас будет возможность наблюдать, как мы уничтожаем десантные вертолеты.

— Мне бы очень хотелось собственными глазами увидеть этот бой, — сказал я.

— В подобных случаях мы наносим удар в том месте, где приземляются их вертолеты. Это особенно хорошо получается, когда есть достаточный резерв.

— Какой резерв? — полюбопытствовал я.

— Ну, например, один взвод, который сейчас направляется на позиции.

Хыу помолчал немного и вновь заговорил:

— Но есть еще резерв. Не знаю, как его и назвать, наверное — резерв номер два. Силы его поистине неисчерпаемы…

Я почувствовал, как помкомвзвода улыбается в темноте апрельской ночи. И, как бы догадавшись об этом, Хыу шепчет мне на ухо:

— Женщины зажгут костер, подадут знак. Может быть, это сделает Куе.

— Кто это?

— Жена… А может, любимая или невеста?.. — Хыу вздохнул и сам ответил на свой вопрос: — Нет, не хочу ее так называть…

Я уловил волнение в его голосе и ждал, что он скажет еще что-нибудь. Но он умолк. Наш бивуак молчаливо встречал налетавший ветер. Несмотря на прохладу, бойцы крепко спали. Некоторые громко храпели. Я ждал, что Хыу вновь заговорит. Почему-то я думал, что он хочет рассказать о себе, но Хыу ушел в себя, замкнулся. Я приподнялся на локте и пытался рассмотреть наш полевой лагерь. Далеко-далеко, на горизонте, небо окрасилось слабым розовым светом. Этот сполох, извиваясь, как огромная змея, метался в восточной части неба, отбрасывая бледно-красный отблеск на густо-синее ночное небо.

На этом фоне черным силуэтом вырисовывалась повозка, которую медленно тащил буйвол. Можно было даже разглядеть огромные выгнутые рога. Повозка раскачивалась с боку на бок, а скрип колес и постукивание железных ободьев по потрескавшейся земле весело разносились по долине.

Хыу вдруг повернулся и обнял меня. Я неожиданно для самого себя спросил:

— А сколько лет Куе, о которой ты говорил?

— Девятнадцать.

— Она здешняя?

Хыу поднялся и потянул меня за руку, чтобы и я встал. Потом указал рукой в сторону Долины.

— Вон там, за Долиной Тростников… Днем хорошо видно это селение. Когда-нибудь я обязательно пойду туда… Когда я познакомился с ней, она была еще подростком, можно сказать — совсем ребенком. Всего шестнадцать лет. Смешная такая, маленькая, но очень храбрая. Ее ранило в плечо, кровь ручьем, а она хоть бы слезинку выронила, даже не ойкнула ни разу.

— Пулевое ранение?

— Нет, ее ранили штыком, проткнули плечо… Как сейчас вижу.

Помкомвзвода взъерошил волосы.

— Я ее очень берег. Тогда, в пятьдесят девятом, мне было двадцать лет, я был руководителем молодежной организации в волости. Мне целыми днями приходилось отсиживаться в подполье — в прямом и переносном смысле — тогда свирепствовали бандиты из отрядов «безопасности» и «охраны сельской местности».[12] Куе тайно носила мне в укрытие воду и рис. У нее с самого детства была трудная жизнь. Жила она с бабушкой. Только они двое и знали, где я прятался. И при всей своей бедности они как-то ухитрялись найти и для меня чашку риса. Бандиты из полицейского управления были осведомлены, что я укрылся где-то неподалеку. Они решили обыскать каждую хижину в волости. Среди ночи подымали людей, в домах переворачивали все вверх дном. И вот однажды Куе сварила рис и собиралась ночью отнести его мне… Хыу прервали на полуслове. Подошедший к нам боец спросил:

— Где помкомвзвода?

— Здесь.

— Командир роты просил передать, что мы можем выступать немного раньше намеченного срока. Он приказал всех будить, через пятнадцать минут уходим.

Я взглянул на часы. Девять тридцать. По всему лагерю поднимались разбуженные бойцы, жалея о прерванном сне. Через несколько мгновений все были готовы. Хыу сказал:

— Проверьте, товарищи, никто ничего не забыл?

Я прошелся лучом карманного фонарика по опустевшему лагерю. Ничего, только истоптанная земля да примятая трава.

Оба взвода, вытянувшись длинной цепочкой, отправились в путь. Люди шли на расстоянии пяти шагов друг от друга. До намеченных нам позиций было недалеко — километров пять по голой ровной местности. Место назначения находилось примерно в четырех километрах от укрепленного поста Хиеп-Тхань, столько же было от него и до главной базы. Из Хиеп-Тханя можно добраться до нее только через эту равнину.

Прибыв на место, бойцы сразу же принялись окапываться. Оба взвода расположились в длинной траншее, напоминающей крылья летящей ласточки. Широкая полоса вынутого дерна протянулась по долине. Закончив работу, бойцы аккуратно уложили куски дерна на бруствер, привели в порядок примятую траву.

Мы с Хыу находились в одной ячейке. Долина была пуста, враг не появлялся, и в укрытие спускались только те, кому хотелось покурить. Посидев некоторое время на краю ячейки, я спрыгнул вниз и спросил Хыу:

— Куришь?

— Курю.

Мы сидели спиной друг к другу на куске дерна, покрытом густой травой. Туман опускался вниз холодной пеленой влаги, но в ячейке было теплее, чем наверху.

Протягивая мне сигарету, Хыу сказал:

— Покурим, пока все спокойно. Когда рассветет, вряд ли удастся нам выкурить хотя бы сигарету. Не до того будет. — Хыу глубоко затянулся и, выпустив струю дыма, продолжил свой рассказ:

— До наступления темноты в моем убежище курить было нельзя. Вечером я вылезал на поверхность, но и тут нельзя было курить — вокруг все время бродили патрули.

Помкомвзвода прислонился спиной к стенке ячейки, докурил свою сигарету и продолжал:

— Странно, вот сижу я в этой ячейке, и мне почему-то все время вспоминается убежище, в котором пришлось отсиживаться несколько лет назад.

— А им так и не удалось выследить Куе?

— Дело было так. Куе пробралась к укрытию и постучала в крышку условным стуком, как мы договаривались. Я обрадовался и открыл люк, а потом попросил Куе спуститься ко мне, чтобы расспросить, как дела там, наверху. Девушка спрыгнула в мое подземелье. Одной рукой я закрывал люк, а другой пытался замаскировать лаз бамбуковыми ветками, которые приготовила Куе. Она сидела на корточках возле меня. Увидев мою порванную рубашку, она приказала ее снять, вытащила из подкладки иглу и стала зашивать прореху. Я развернул принесенный Куе сверток и принялся за еду. И тут в полумраке Куе начала тихонько всхлипывать — ей было жаль меня: ведь мне целыми сутками приходилось сидеть в этом подземелье.

— Куе, родная, не надо! — стал упрашивать я ее.

Вдруг я услышал над головой громкий топот. Я схватил девушку за руку и крепко сжал ее. Наверху молчали, а мы с Куе сидели прижавшись друг к другу.

Мы ждали затаив дыхание. Наверху зашуршали высохшие ветки бамбука. Видно, их расшвыривали. Вдруг я услышал, как что-то хрустнуло. Это штык проткнул крышку и теперь торчал над нашей головой. Я выдернул предохранительную чеку гранаты. В этот момент еще один штык проткнул крышку и вонзился в плечо Куе. В полумраке подземелья я увидел, как девушка закусила губу. Единственным моим желанием было вскочить на ноги, отбросить эту проклятую крышку и швырнуть во врагов гранату. Но только я пошевелился, Куе удержала меня. Она осторожно сняла повязанный на шее клетчатый шарфик и обхватила им кончик штыка, вонзившегося ей в плечо. А когда полицейский, что был наверху, потянул винтовку назад, Куе обтерла своим шарфом жало штыка, чтобы на нем не оставалось следов крови. В течение этих мгновений, показавшихся мне вечностью, Куе даже не пошевелилась. Подняв голову, она следила за штыком… И только когда оба штыка исчезли, я понял, что врагам не удалось раскрыть наше убежище. И в этом большая заслуга Куе.

Больше полицейские не совали штыки к нам в нору. Я поддерживал Куе. Она была бледна как полотно. Я ощупал ее плечо, и пальцы мои сразу же стали мокрыми от крови. На ощупь перевязал ей плечо. Мы долго ждали — наверху не было слышно ни звука.

— Они уже ушли, — прошептала девушка.

Хыу помолчал, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Когда наступили сумерки, я помог Куе выбраться из убежища. Она потеряла много крови, ей было очень больно, но она мужественно переносила боль и не плакала. Позже, когда мы с ней стали близкими друзьями и больше не расставались, она однажды сказала: «Вот если бы они попали в тебя, я бы заплакала». Я готов был идти на смерть ради этой девушки… Дней десять я не видел Куе. Она лечилась, а ее бабушка приносила мне каждый вечер еду. И вот как-то Куе вновь пришла ко мне, и я не мог сдержать своих чувств…

— Знаешь, — сказал я, — мне кажется, такие девушки, как Куе, редко встречаются. Женись поскорей!

— Вот уже несколько месяцев я не видел ее…

— Если встретимся, познакомишь меня с ней, ладно? Он кивнул, а потом спросил:

— Который час?

— Два.

— Пора спать.

Я привалился спиной к стенке ячейки, но заснуть сразу не смог. Пытался представить себе лицо Куе. Хотелось думать, что она очень красива.