Приговор приведен в исполнение

– Ну что, ладушки, старичок?! Слетаешь за резинками? На чай отстегну! Добазарились? – горохом сыпал Калмык, добывая из кармана мелочевку.

Насобирав денег, перемешанных со смятыми обертками жевательной резинки, кусками целлофана от сигаретных пачек, он попытался всучить этот мусор Святому. Тот отвел сложенную лодочкой ладонь Калмыка. Прикасаясь к его руке, Святой обратил внимание на твердый рубец ребра ладони.

«Эге, приятель, карате увлекаешься. Ишь какую мозоль настучал. Ну, мальчиком на побегушках я к тебе все равно не пойду и презервативы подносить не буду. Любишь кататься, люби и саночки возить. Сам прошвырнешься до автомата, не рассыплешься», – с нарастающим раздражением подумал Святой.

Что-то отталкивающее сквозило в облике нагловатого Калмыка с лицом-маской, будто вырезанным из желтоватой кости. Святой не мог точно определить, что именно пробудило неприязнь: розовые десны, оголившиеся в лягушачьей улыбке, постоянное почесывание гениталиев, приторный запах невыветрившегося перегара, помноженный на вонь скверных зубов, или унизительное обещание дать на чай. Скорее всего не эти внешние раздражители заставили его сделать шаг назад. От Калмыка исходило чувство опасности.

– Прости, уважаемый. Я чаевых не принимаю. Хозяин запрещает, да и автоматом пользоваться не умею. Не знаю, куда монетку бросать и за какой рычажок дернуть, – с издевкой, не отказав себе в удовольствии поломать комедию, произнес Святой.

Моргнув раскосыми глазами, Калмык обиженно протянул:

– Дурку клеишь! Хрен с тобой, зема долбаный. Лучше канализацию чинить, чем пару тысяч лир срубить по-честному?

Святой охотно согласился:

– Лучше, уважаемый!

Подхватив под мышку футляр с ключами, он развернулся и бодро зашагал к правому крылу здания, где Дэвид Стерлинг отвел ему комнату.

В спину Святому уперся тяжелый взгляд, подкрепленный хлесткой репликой:

– Мудак…

На грубость желтолицего хама Святой никак не отреагировал, лишь покрепче прижал к боку футляр.

«Везет мне как утопленнику. Сначала с Бодровским морока была. Теперь еще одна сладкая парочка станет воздух отравлять. Надо намекнуть старику, чтобы был поразборчивее с клиентами. Подпортят репутацию заведения – век не отмоешься!» Он рассуждал сам с собой, пытаясь приглушить нарастающую, как волна морского прилива, тревогу.

Остаток дня Святой провел в необременительных хлопотах, выполняя поручения Стерлинга. Сходил на рынок, прикупил свежей зелени и бутыль домашнего вина у знакомого торговца, спустил воду в бассейне виллы перед намеченной генеральной уборкой, посудачил со смешливой горничной, загоравшей в шезлонге, где еще недавно прогревала дряблые телеса госпожа Бодровская, забрал из прачечной чистое белье и скатерти, навестил в конторе старика, выпив за компанию чашечку горячего кофе со сливками. От Стерлинга Святой узнал, что «Свордфиш» достиг Бриндизи и Платон Петрович передает пламенный привет своему другу, то бишь ему. Затем Святой наведался к газетному киоску, где получил пухлую пачку традиционного чтива англичанина, состоявшего из консервативной «Таймс», либеральной «Гардиан» и еще нескольких британских изданий. Киоскер присовокупил к пахнущей типографской краской кипе газет скромные, на фоне толстенных многостраничных талмудов, но тоже распухшие от цветных рекламных вставок «Известия».

Святой принялся отсчитывать две с половиной тысячи лир, но киоскер замахал руками:

– Не надо! Полковник приказал добавить ее к общему списку. Специально для вас, синьор… Жаль, приходит с опозданием и нерегулярно, но я буду откладывать каждый номер!

Маленький знак внимания до глубины души растрогал Святого.

«Какой кретин выдумал, что англичане чопорные эгоисты. Старина Дэйв столько сделал для меня…»

Отойдя от киоска, он неспешной походкой брел по тротуару, просматривая газетные заголовки. Новости из России, как обычно, не радовали, сообщая о войне олигархов, распространении эпидемии чахотки, стихийных бедствиях, пожарах на армейских складах и недомогании президента. Казалось, эти сообщения приходят с другой планеты – холодной, дикой, окутанной вечным мраком и населенной безумцами, остервенело терзающими друг друга в непрекращающейся междуусобной грызне.

Статья «Политики и наркотики» заинтриговала Святого. Сбавив темп ходьбы до черепашьего шага, он внимательно вчитывался в газетные строки, анализирующие программы предвыборных блоков политических партий. Журналистское перо не щадило рвущихся к власти и не лакировало гнетущую действительность: «… По данным анонимных опросов, основными потребителями импортного ЛСД и его отечественных аналогов являются люди из хорошо обеспеченных семей – учащиеся престижных спецшкол, студенты гуманитарных вузов, музыкальных, художественных учебных заведений (те, кому родительские деньги позволяют брать „добротное“ зелье); тревожным симптомом является опережающая динамика роста наркомании в этой группе, где число „хроников“ ежегодно увеличивается на двадцать-тридцать процентов… наркотиком рабочих кварталов в настоящее время считается опиум (он же „чернуха“), особенно в небольших городках на юге России. Впрочем, и в обеих столицах он не обойден вниманием. Зелье готовится из маковой соломки и ацетона – дешево и сердито…»

Святой вспомнил брянскую девчушку, деградировавшую до нулевой отметки. Правда, ее мучения уже прекратились, и от соблазна наркоманку оберегала могильная плита да доски гроба. Поворошив прошлое, Святой вернулся к чтению: «…Самодельный опиум быстрее других наркотиков вызывает распад личности, способствует росту агрессивности. Под его влиянием совершаются самые дикие преступления… Как заявил Владимир Вольфович, употребление наркотиков – дело сугубо личное. Кто хочет, пусть колется. Кто не хочет, не колется… Набираю телефон Русского национального единства. Ответ по-ефрейторски четок: „Наркоманы – не люди. Придя к власти, мы будем бороться с ними самыми жестокими способами“. Между тем в последние годы наркоманами становятся молодые люди с вполне нормальными способностями… Для ведущих партий и движений существует лишь один наркотик – наркотик власти» – неутешительным выводом заканчивала статью журналистка.

«Уж не Угланова ли сподобилась резануть правду-матку? Может вмазать по мордасам всем этим брюхатым политикам, если захочет. Но в „Известиях“ она, кажется, никогда не печаталась», – рассуждал Святой, разыскивая глазами имя смелой журналистки, не боявшейся плыть против течения.

Увлекшись, он ступил на белую зебру пешеходного перехода и тут же отпрянул. Бампер серого «Фиата Улиcса» под визг тормозов замер в двадцати сантиметрах от его ноги. Какая-то девушка испуганно вскрикнула, поднеся к щекам ладони.

За запыленным лобовым стеклом микроавтобуса бледным пятном расплывалось испуганное лицо водителя. Он нарушил правила, не притормозив на переходе. Святой вгляделся в расплывчатые черты и узнал парня, частенько навещавшего постояльцев виллетты номер четыре. Приложив свободную от газет руку к груди, Святой дал понять, что конфликт исчерпан и объяснений не требуется. Пассажиров микроавтобуса, невидимых за тонированными стеклами, видимо, здорово тряхануло. Они галдели, как некормленые обитатели обезьяньего питомника. Особенно старался звероподобный и лысый, словно мячик для пинг-понга, субъект, восседавший на переднем сиденье. Его образина весьма отдаленно напоминала человеческое лицо и не требовала грима для съемок киношных страшилок. Бритоголовый верзила бурно жестикулировал, вскидывая руки вверх. Из-за обшлага расстегнутого пиджака, точно играя в прятки, то выглядывала, то исчезала длинная желтая кобура с оружием посолиднее пистолета.

«Этот шарик таскает под мышкой короткоствольный автомат вроде „мини-узи“ или „скорпиона“, – засек особенность экипировки верзилы Святой. – Странные знакомства у Калмыка и Лупатого. Водила гоняет по городу с вооруженными амбалами. Да и что может быть общего между туристами и каким-то отвязанным парнем… Тухлятиной попахивает из четвертого номера».

Святой, привыкший к взрывоопасной натуре итальянцев: плюнь – зашипит, приготовился к словесному извержению, но оно не состоялось. Пешеход и водитель взаимовежливо раскланялись.

Благородно уступив дорогу микроавтобусу, Святой попытался разглядеть лица остальных пассажиров, но стекло было непроницаемо темным.

«Может, померещилась кобура… В городке отродясь не было мафиозных разборок, стрелянины или резни. Спецслужбам в Сан-Стефано вроде бы тоже делать нечего. Проклятая подозрительность отравляет тебе жизнь. Повсюду пеленгуешь злодеев», – высмеял себя Святой, заталкивая газету в середину стопки…

Вечером около девяти часов он наведался к Дэвиду Стерлингу. Наведался – слишком напыщенное выражение. Святой просто прошел два метра по дорожке, соединяющей все двери виллетт, объединенных в один корпус.

Старик обставил свое жилище по-спартански, даже слишком аскетично: старинный шкаф, немного аппаратуры, узкая жесткая кровать, фотографии на стенах. Святой с добрым юморком называл комнаты англичанина бункером. Но в этой обители всегда водился отборный коньяк и имелся закуток со стеллажом лучшего здешнего вина.

– Не могу понять, Дэвид, почему вы не займете верхний этаж виллы? – спросил Святой.

– В мои годы клонит к земле. А если серьезно, я довольно поздно сколотил состояние и не привык к роскоши. На вилле я чувствую себя потерянным. Слишком много пространства. К тому же аренда не предусматривает посторонних, – обстоятельно и исчерпывающе ответил англичанин.

Беседу на сон грядущий, партию бриджа и рюмочку коньяку мог отменить только ураган или другой природный катаклизм, которых, по счастью, в Сан-Стефано-дель-Сантино не случалось. Святой совершенствовал свой английский, перенимая неистребимый лондонский акцент собеседника. Стерлинг коротал вечерние часы в обществе симпатичного ему человека. На сегодняшний ужин они запланировали приготовить коронное блюдо – пиццу и тем самым переломить холостяцкую привычку питаться в кафе и ресторанах.

Святого поражала энергия пожилого приятеля, фонтанирующего идеями, не утратившего жизнелюбия. Вот и сейчас мистер Стерлинг, которого он давно называл Дэвидом, или сокращенно Дэйвом, суетился в клетчатом переднике на маленькой кухоньке, пропуская через терку особый сорт сыра.

– Это моцарелла! Страшная капризуля! Очень быстро засыхает. Через четыре дня сыр в рот не возьмешь, таким твердым станет. Проще разгрызть булыжник, чем засохший сыр моцарелла! – повышенным голосом объяснял старик. – Для настоящей пиццы необходим именно этот сорт. Сегодня мы устроим праздник желудков. Дмитрий, каждый день надо делать пусть малюсенький, но праздник. Дома ты так поступал?

– Конечно, Дэйв! Веселился до слез. Сплошной хоровод. Нескончаемая карнавальная ночь. – Понизив голос, Святой, расстилая скатерть, добавил: – Аж выть хочется.

– Что такое хоровод? – не смолкал англичанин.

– Пляски по кругу. Взявшись за руки, люди танцуют и поют.

– Как индейцы перед выходом на тропу войны?

– Круче, Дэйв! Гораздо круче, – засмеялся Святой.

Кухонное священнодейство приближалось к заключительной фазе. Раскатанное тесто распласталось на смазанном оливковым маслом противне, протертый сыр снежной пеленой покрыл остальные ингредиенты, паста из очищенных помидоров с зеленью базилика залила кулинарный шедевр, но мастер медлил. Наморщив лоб, Стерлинг загибал пальцы, пересчитывая составные части пиццы:

– Помидоры, дрожжевое тесто, укроп… Безмозглый склеротик! Я не добавил соли! Дмитрий, представляешь, я забыл посолить! Мы не будем давиться пресной гадостью! – с ворчливостью заядлой домохозяйки, заметившей непорядок, бормотал старик.

Кухонька содрогалась от шума и грохота. Привлеченный какофонией дребезжащих баночек, Святой пришел к приятелю, тщетно разыскивающему соль. Англичанин приподнимался на цыпочки, заглядывал в отдаленные уголки навесных шкафчиков, сгибался, держась за поясницу, осматривал полки столов, от отчаяния даже заглянул в мусорное ведро.

– Полный маразматик! Кретин… – Лицо старика порозовело. – В доме ни крупицы соли.

Святой подключился к поискам, но среди продовольственного изобилия кухоньки ее не оказалось. Особой проблемы, конечно же, в этом не было. Супермаркеты работали круглосуточно, а на прилавках лежали штабеля расфасованной соли – от микроскопических порций до килограммовых пакетов йодированной, морской, обычной, – словом, какой угодно. Достаточно пробежать спринтерскую дистанцию до ближайшего магазина и купить недостающий компонент пиццы.

Чревоугодие – один из смертных грехов, искушающих силу человеческого духа. Ни Святой, воспитанный и возмужавший на скудном солдатском рационе, ни его приятель обжорством не страдали. Но досадная недостача прервала завершающую стадию процесса, когда желудок играет марш, предвкушая пиршество.

– Дэйв, передохни! Я мигом доставлю все необходимое! – набросил на плечи потертую джинсовую куртку Святой.

– Постой! – воскликнул англичанин, стряхивая с рук мучную пыль.

– Пять минут… За пять минут пицца не зачерствеет! – Святой потуже зашнуровывал кроссовки перед мини-марш-броском в супермаркет.

– Да погоди ты! – с легким старческим раздражением прикрикнул Стерлинг. – Не стоит никуда бежать по темноте. Дама из второго номера весьма экономная особа или увлекается кулинарией. Она сама готовит, и у нее наверняка есть соль…

Скуповатую немку с белобрысыми сыновьями Святой встречал на рынке и однажды помог ей донести плетеную корзину, наполненную баклажанами, рыбой, пакетиками полуфабрикатов. Фрау была после развода. Снимала стресс морскими ваннами и искала кандидата на замещение вакантной должности мужа. Небогатая немка – она жила в бывшей Восточной Германии, еще не оправившейся после строительства коммунистического рая, – проводила отпуск с минимальными тратами, чередуя ресторанные обеды с готовкой в микроволновой печи или на двухкомфорочной газовой плите, установленной в кухонном отсеке каждой виллетты.

– Поздновато даму тревожить, – резонно заметил Святой.

Подойдя к окну, Стерлинг удовлетворенно хмыкнул:

– Свет горит, значит, спать еще не ложатся. Время детское… Подожди меня!

Ловко распутав завязки, старик снял фартук, вымыл руки, поправил расческой остатки растительности на голове, проверил свой внешний вид в зеркале и, оставшись довольным отражением пожилого джентльмена, вышел торопливой подпрыгивающей походкой.

Святой не останавливал друга. Старческим капризам надо потакать. Ведь пожилые люди словно дети и порой упрямы как ослы.

Оставшись в одиночестве, Святой примостился у телевизора, выбрав канал новостей Си-эн-эн. Ведущий аналитической программы рассуждал о болезни российского президента как факторе политической нестабильности, способном взорвать хрупкое равновесие в стране. Передача перемежалась кадрами митингующих, а ведущий цедил умные, но холодные слова о дряхлеющей власти, зачаточном состоянии демократии, бесполезности финансовых вливаний в разрушенную дотла экономику.

Логические построения яйцеголового умника взбудоражили Святого: «Что вы меряете нас своим аршином? О каких демократических институтах талдычите, когда в стране беспредел. А власть в России была и есть. Только раньше заправляли партийные тузы, а нынче царствуют денежные мешки и чиновничья сволота, которую подкармливают с ладошки воротилы вроде Бодровского. Остальные бьются, как рыба об лед, чтобы выжить или совсем не оскотиниться… И не заливайте, ребятки! Вам выгодно такое положение дел в России, зависящей от кредитов, займов, фондов. Была держава, а стала наркоманка. Станет ерепениться, права качать, вы быстренько на место поставите. Перекроете кислород. Не сделаете долларовой инъекции, кредит заблокируете, и начнется ломка. Нет, парни, пока мы сами себя, взяв за волосы, из болота не вытащим, как барон Мюнхгаузен, грязь не соскоблим, не отмоемся, толку не будет».

Досмотрев передачу, саданувшую по нервам, он выпил воды, бесцельно поблуждал по комнате и остановился у накрытого стола, машинально переставляя пустые тарелки.

– Затянулся поход за солью, – немного встревоженный долгим отсутствием друга, произнес вслух Святой.

Передача длилась минут пятнадцать. Время – загадочная субстанция. Если старик пустился в светскую беседу с немкой, то пятнадцатиминутный отрезок – ничто для галантного англичанина. Не боясь прослыть невеждой, Святой решил поторопить Стерлинга. Он вышел из комнаты, недолго постоял под покатым навесом, закрывавшим дорожку, тянувшуюся вдоль дверей виллетт, от дождя и солнца.

Гуталиновый мрак южной ночи сотрясался от любовного пения цикад, стрекотавших в траве газона, в зарослях кустов. Молочный свет фонарей, укрепленных над каждой дверью, озарял фасад здания, казавшийся в ночи картонной декорацией драматического представления.

Вдохнув неповторимый воздух адриатического побережья, Святой зашагал к виллетте номер два, попутно отмечая, что большинство постояльцев, судя по черным прямоугольникам окон, или съехали, или забавляются в ночных ресторанах и клубах. Здание выглядело пустынным, кроме окон левого крыла. Свет сочился сквозь щели опущенных жалюзи тонкими золотистыми нитями.

«Калмык и Лупатый скучают, а может, с девочками хулиганят… Но куда запропастился Дэйв?» – расслабленно думал Святой, очарованный волшебством безмятежной ночи.

Заложив руки за спину, он прошелся до двери второго номера. Заметил трещину на плафоне фонаря, сделал зарубку в памяти: «Надо сменить стекло». Согнув указательный палец, Святой постучал по дверной обналичке:

– Фрау Ильза, можно войти?

Никто не отвечал. Но из глубины комнат доносились звуки возни и приглушенные голоса, похожие на щенячье тявканье.

Прислушавшись, Святой тихо приоткрыл дверь. Ступая бесшумной походкой, он прошел внутрь, оставив за спиной прихожую, коридорчик. По дороге заглянул в нишу кухоньки. Пусто… Все источники света полыхали огнем: потолочные люстры, бра, экран телевизора в комнате, пол которой был усыпан вещами. Отбросив меры предосторожности – Святой уже догадался, кто издает визгливые звуки, – он вошел в спальню.

На широкой кровати, заменившей борцовский ковер, сражались сыновья фрау Ильзы. Сидя лицом к лицу, они ожесточенно молотили друг друга по голове, сопровождая войну плевками и яростной руганью. Братская свара носила нешуточный характер. В тот момент, когда Святой появился в дверном проеме, ребятенок постарше, страдающий избыточным весом, подмял под себя братца. Тот не сдавался и задиристо крыл родственника:

– Швайнефарм… швайнефарм…[6]

При этом он дубасил обидчика каким-то предметом величиной со спичечный коробок. Расцарапанное лицо фыркающего от злобы толстячка кровоточило.

Подхватив обоих за шиворот, Святой поднял разбушевавшихся детишек в воздух. Цирковой трюк остудил их пыл. Наперебой галдя, сыновья фрау Ильзы принялись что-то втолковывать мужчине, внушающему уважение своей физической силой. Младший, агрессор по натуре, исподтишка продолжал лупить пострадавшего брата, нанося удары раздробленной коробочкой из синей пластмассы, болтающейся на металлической цепочке.

Святой отобрал орудие нападения, оказавшееся раскуроченным тамагочи, которое не воскресил бы теперь самый искусный японский электронщик. Виртуальный зверек бесповоротно скончался, разбившись о белобрысую макушку юного немца.

Внушительно помахав пальцем перед носом насупившегося драчуна, Святой сунул испорченную игрушку в правый задний карман джинсов. Прочитав нотацию, составленную из набора интернациональных жестов вроде покручивания пальцем у виска, знакомых слов из скромного лексикона немецкого языка, Святой утихомирил мальцов, доложивших в свою очередь, что мамаша бросила их на произвол судьбы, укатив с хахалем на ночную рыбалку с последующим пикником, и что мистер Стерлинг действительно заходил и просил соли, но таковой в запасах фрау Ильзы не оказалось.

– Куда он пошел? В супермаркет? – голосом воспитателя из детского сада спросил Святой, обращаясь к младшему, казавшемуся более смышленым и контактным.

– Найн…

– Куда?

– Виллетте фир… ферштейн?[7] – дал ориентир взлохмаченный драчун.

Расставшись со скандальными братишками, Святой двинулся по указанному следу. Никакие предчувствия не омрачали его душу. Лишь на секунду внимание Святого привлек тихий шорох в кустах, словно кто-то сдвинул ветки и затаился среди зарослей. Свет в окне по-прежнему золотился горизонтальными паутинками.

На стук никто не вышел. Тогда Святой повторил вызов более настойчиво, забарабанив по двери сжатым кулаком.

– Мор напал на них, что ли?! Эй, землячок, отвори! – повысив голос, позвал Святой.

Вдруг за спиной он почувствовал присутствие человека, вынырнувшего из мрака. Взгляд чужака был почти материально осязаем, точно две спицы, вонзающиеся под лопатки. Святой резко обернулся. Напротив стоял мужчина в светлом костюме с перепачканными землей коленками. Ладонь незнакомца, прижатая к бедру, держала пистолет, а бездонные глаза, словно оптические прицелы, впивались в цель, которой и был Святой.

– Без шума! Руки за голову и вперед! – на ломаном английском, смягчая гласные, приказал мужчина.

Выбора не было. Положив руки на затылок, Святой ногой толкнул дверь. Дневная встреча на пешеходном переходе вырезанным кадром фильма высветилась в памяти, точно на экране, и тут же погасла.

«Вот тебе тихая гавань. Какая же барракуда сюда заплыла? Ох, не глянулся мне Калмык… Крученый, видать, малый! Притащил на хвосте какую-то заразу…»

Конвоируемый чужаком, Святой ступил под крышу виллетты, предчувствуя крупные неприятности. Девятимиллиметровое жерло пистолета, только и ждущее, чтобы харкнуть раскаленным свинцом, на оптимистический лад не настраивало.

Еще в коридоре конвоир гортанным полукриком, напоминавшим клекот стервятника, кого-то позвал. На клич из комнаты, переваливаясь, вышел уродливый детина с обритой наголо головой. Передавая Святого, незнакомец произнес несколько отрывистых фраз по-турецки. Бритоголовый, одетый в рубашку с закатанными по локоть рукавами, глубоко дышал, будто только что выкопал длинную траншею. Его плоская рожа лоснилась от пота. Взяв пленника на мушку автомата, киллер попятился назад. Святому не оставалось иного выбора, кроме как последовать за бритоголовым уродом с отталкивающей внешностью средневекового палача.

В комнате с затемненными окнами собралась довольно многочисленная компания. Верховодил собравшимися сухощавый смуглый красавчик, непрерывно оглаживающий то тонкие усики, то тщательно прилизанные волосы. Своими движениями он походил на муху, дорвавшуюся до сахара и блаженно перебирающую лапками.

На корточках в углу комнаты примостился старинный приятель Святого албанец Энвер с физиономией, расцвеченной синяками и кровоподтеками.

«Славный макияж я сотворил», – созерцая физию албанца, без ложной скромности подумал Святой.

Увидав обидчика, заросший шерстью албанец издал глухое урчание, приподнимая свою тушу. Из его булькающего от злобы горла полилась тарабарская смесь какого-то восточного диалекта, неправильно построенных итальянских фраз и отдельных слов по-английски. Этот бандитский язык эсперанто было сложно разобрать, но Святой уловил суть: албанец докладывал по-павлиньи надменному шефу о неприятных переживаниях, связанных с пленным.

«Стучит, скотина! Поблагодарил бы лучше, что не утопил, как котенка…» – От себя Святой присовокупил серию матерных ругательств – лучшее средство для снятия напряжения.

А повод имелся…

Старина Дэйв, попавший в этот вертеп, сидел на плетеном кресле из лозы, спеленутый широкой липкой лентой. Скотч стискивал губы старика, но глаза молили о помощи. С его висков и подбородка была содрана кожа, а коленки примотанных к креслу ног сотрясала дрожь.

Святой подмигнул другу: «Держись, старый солдат, не из таких передряг выкарабкивались!» Другого способа подбодрить Стерлинга попросту не было. Силы противостоящих сторон были неравными.

Постояльцы виллетты номер четыре в расчет не принимались. Прошедший первичную обработку Калмык с заведенными за спину и связанными руками лежал на полу в луже крови. Второго, Лупатого, Святой не заметил. Впрочем, долго обозревать довольно жуткую картину ему не позволили.

Подпрыгнув, точно кузнечик, албанец нанес удар, метя в солнечное сплетение пленника. Трюк получился отвратительным, но Святой рухнул на колени, выдушив из себя жалобный вопль.

«Неблагодарная тварь, что ж ты ноги циркулем раскидываешь. Эффект нулевой… Прицельнее бить надо и не прыгать, словно козел на капустной грядке».

Сгруппировавшись, Святой был готов принять новый удар. Предпринимать ответные действия мешал красавчик: он стоял за спиной Дэвида Стерлинга, приставив к затылку старика пистолет.