Приговор приведен в исполнение

От хорошо поставленного пинка ногой, достойного футбольного форварда, он опрокинулся на бок. Совершенно упустив из виду бритоголовую образину, Святой, сконцентрировавшись на албанце, пропустил болезненный выпад. От удара, казалось, ребра выгнулись в обратную сторону, а небо обволокла солоноватая слюна. Он подтянул ноги к подбородку, обхватил руками голову и выдержал в такой позе шквал ударов.

– Вставай! – гаркнул албанец.

Пошатываясь, Святой поднялся. Голову мутило от боли, а в глазах плясали искры.

– Лицом к стене! Ноги расставь!

Подгоняемый толчками в спину, пленник выполнил требование, уткнувшись лбом в стену. Ловкие, точно щупальца, пальцы Энвера обыскали каждую складку одежды. Из кармана джинсов он достал раздолбанную коробочку – все, что осталось от игрушки детишек фрау Ильзы.

– Тамагочи! – заржал албанец, предаваясь веселью, аналогичному радости туземца, раздобывшего, к примеру, осколок зеркала.

Ровный, но хлесткий окрик прервал неуместную гоготню бандита:

– Энвер, займись делом! Усади гостя!

Лощеный красавчик бесшумной кошачьей походкой приблизился к застывшему у стены Святому:

– Приятель, веди себя смирно! Вы влипли в дерьмовую историю, но это не наша вина.

От предводителя банды головорезов, вторгшихся в размеренную, согретую солнцем жизнь, пахло, как от парфюмерной фабрики с горькой примесью табака. Выдыхая слова прямо в ухо Святому, главарь для острастки тыкал пистолетным стволом в пульсировавшие болью ребра.

– Будь добр, не создавай проблем Тургуту! Мы уладим маленький вопрос и уйдем, а вы отправитесь спать…

– …вечным сном, – докончил тираду Святой, понимая двусмысленность обещания прилизанного ублюдка, кичливо назвавшего свое имя, которое даже не считал нужным скрывать.

Паутина клейкой ленты туго стянула тело пленника. Но в суетливой спешке албанец, усадивший свою жертву на второе свободное кресло из меблировки комнаты, перехватил скотчем руки Святого сантиметров на пять выше запястий. Зато лодыжки были прикручены к ножкам кресла намертво.

Теперь товарищи по несчастью, оглушенный нападением мистер Стерлинг и угодивший в западню Святой, сидели бок о бок, как театральные зрители в ожидании премьеры пьесы абсурда, на которую их пригласили под дулом пистолета.

Ведущими актерами назначались по воле попыхивающего сигареткой предводителя команды убийц, постояльцы виллетты под номером четыре. Экзекуция происходила на глазах пленников.

Освоившись с некомфортным положением неподвижной мумии, Святой отслеживал действия бандитов, одновременно маневрируя пальцами, оставленными по халатности албанца относительно свободными. Он торопился. Через короткий промежуток времени ток крови по пережатым липкой пакостью венам замедлится, пальцы онемеют и потеряют гибкость, а пока они оставались единственной полезной частью тела.

Говорят, только великие способны заниматься одновременно несколькими делами: Юлий Цезарь диктовал указы и, не тратя драгоценных минут, строчил мемуары для потомков; император Петр Великий кровенил морды проворовавшимся воеводам и думал, как прорубить окно в Европу. Примеров не счесть. Перед Святым стояла задача не менее трудная – освободиться от многослойных пут скотча и параллельно уразуметь, с чем пожаловала эта свора смуглолицых бешеных псов, возглавляемая типом с гримасой неудовлетворенного садиста.

Зрачки Святого сузились. Подушечка большого пальца, обследовавшего задний карман, напоролась на острый предмет, застрявший между швом и подогнутым краем материи. На ощупь Святой определил, что за штуковина разрезала кожу пальца. Двухсантиметровое стеклышко со сколотым углом. Прозрачное окошечко, выпавшее из пластмассовой оправы виртуальной игрушки, было весьма кстати. Бережно, точно хирург, принимающий из рук ассистента стерильный скальпель, Святой захватил двумя пальцами импровизированный режущий инструмент и, нащупав нижнюю кромку скотча, миллиметр за миллиметром начал надрезами расслаивать ленту, стараясь сохранить иллюзию неподвижности. О звуках, тихом потрескивании лопающейся ленты, он не беспокоился, потому что все внимание бандитов сосредоточилось на коконе, подвешенном к потолочному крюку, на который нормальные люди вешают люстру.

Вместо осветительного прибора, раскачиваясь маятником, под потолком болтался человек, завернутый в белую простыню. По силуэту угадывалось, что голова несчастного находится внизу, а ноги, перевязанные проводом, вытянулись струной. Иногда человек напрягал мышцы и сухожилия, пытаясь свиться в клубок. Казалось, гигантская личинка тужится выбраться из кокона, разорвать оболочку и выползти наружу.

Главарь, оседлавший распростертого на полу Калмыка, лежавшего лицом вниз, уперся ему коленом между лопаток и за волосы приподнял его голову.

– Смотри внимательно! – по-английски произнес Тургут. – Карапуз, начинай!

Бритоголовый палач ощерился в редкозубой улыбке. Повесив автомат на плечо, он вразвалочку обошел кокон, словно лесоруб, выискивающий место на стволе дерева, по которому секанет топор. Гиреобразный кулак верзилы таранил сверток. Но это была разминка, предваряющая садистскую забаву, в финале которой ничего, кроме смерти, не предусматривалось.

– Смотри, свинья! Ты будешь следующим на скотобойне! – опьяненный атмосферой насилия, рычал турок, запрокидывая голову жертвы.

Завернутый в простыню человек был объектом для демонстрации возможной участи Калмыка. Ничто так не развязывает язык, как наглядный пример. Боль можно стерпеть до потери сознания. Страх ожидания деморализует волю.

Раскосые глаза Калмыка приобрели квадратную форму. Лицо вытянулось, став похожим на лошадиный череп, обтянутый кожей с трупной прозеленью. Расквашенный нос выдувал пузыри кровавой слизи.

– Не отворачивай рожу! – шипел Тургут, вцепившись в нижнюю челюсть посланника конкурирующей фирмы.

А Карапуз увлеченно дубасил ногами кокон, норовя припечатать нижнюю часть. Простыня, впитывавшая кровь, багровела, словно лепесток опиумного мака. Алые пятна вопреки закону притяжения распространялись по материи снизу доверху. Тело бедолаги трепетало, точно рыба на крючке, сотрясаемое конвульсивными судорогами. Слоновья ступня киллера внутренней стороной саданула сверток. Раздался ужасающий животный стон, исходящий не из глотки, нет, стонала каждая клетка истерзанного тела, из которого вытекала жизнь.

Прилизанный красавчик встал, поправил галстук и повелительным жестом приказал снять разбухший от крови кокон.

Забравшись на стул, итальянец, водитель серого «Улисса», перерезал провод. Сверток обрушился на пол, фонтанируя фейерверком гранатовых капель. Тургут отскочил, спасая чистоту светлого костюма.

– Пеппе, распаковывай мясо! – Последнее слово главарь произнес, выразительно посмотрев на пепельно-сизого Калмыка.

Святой увидел, что сделали ноги ублюдка.

Среди лоскутьев прорванной простыни, точно килька в томатном соусе, лежал изувеченный Лупатый. Вернее, то, что от него осталось: кровоточащий ростбиф, тело, по которому проехался каток асфальтоукладчика. Но самым страшным в изуродованном облике Лупатого были пустые глазницы, зиявшие черными провалами, и белые потеки жидкости на лице: палач попросту вышиб пушечным ударом глаза жертвы.

Акция устрашения завершилась. Настал черед допроса.

С губ Калмыка содрали ленту. Его поставили на ноги, поддерживая под локти.

– Порт? Номер машины? – конкретно сформулировал вопросы вожак стаи.

Сделав два-три глубоких вдоха, Калмык харкнул кровяным сгустком в холеную физиономию мучителя, разразившись семиэтажной матерщиной, недоступной для понимания турок. Долго геройствовать упрямцу не пришлось. После знакомства с рукоятью «беретты» пленный минуты три выплевывал осколки раздробленных зубов.

– Говори по-английски, придурок! – Главарь промокнул пятно платком.

Калмык держал рот на замке.

– Кому принадлежит груз?

Пленный обливался холодным потом, но молчал, по-видимому, боясь гнева своего далекого шефа больше, чем возможности умереть.

– Где и когда пришвартуется танкер? Какая машина будет перевозить груз?

Ненавидящим взглядом Калмык преследовал мечущегося по комнате Пеппе.

– Какую «дурку» вы привезли в Италию? – сыпал вопросами главарь банды.

«Ну парень и выдрессирован! – невольно восхитился Святой. – Стоит, как вкопанный. Продержись, узкоглазенький, подольше… Время работает на нас. А ты, тварь, ори погромче. Может, кто-нибудь догадается полицию вызвать».

Уповать на стражей правопорядка не имело смысла. Дальняя комната, в которую привели Святого, идеально подходила для пыточных застенков. Соседние номера пустовали, а задняя стена комнаты внешней стороной выходила к дорожке, проложенной по краю обрывистого склона. Мимо нее и в светлое время суток никто не прогуливался.

Руководитель экзекуции, сокрушаясь тупоумию упрямца, отказывающегося принять легкую смерть, деланно усталым голосом произнес:

– Я просил быть благоразумным. Я показал, что происходит с теми, чья физиономия мне не нравится. Но ты осел!.. Ты и твой шеф вонючие, грязные ослы, кастрированные бараны, забравшиеся в чужой сад! – Турок сорвался на крик.

Смешивая языки, он вопил, забыв об осторожности, барабаня цилиндром глушителя, привинченного к пистолету, по голове Калмыка.

Человеческая плоть слаба. Существуют сотни, тысячи видов пыток – от старых, как мир, и простых методов причинять боль до изощренных зверств с использованием достижений цивилизации, шагнувшей далеко вперед со времени инквизиции. Выбор за палачом…

Громила с обритым наголо черепом – по наблюдениям Святого, ведущий специалист по пыточным делам – с равнодушным видом сличал сотовый телефон, с которым не разлучался Калмык, и обычный аппарат, установленный в комнате. Подойдя к беснующемуся шефу, верзила что-то заговорщицки прошептал.

Получив добро, он, встав на четвереньки, обследовал плинтус у тумбочки, на которой стоял телефонный аппарат. Лезвием ножа бритоголовый отодрал деревяшку, вытащил двужильный провод в полуизодранной обмотке и аккуратно разделил его, не нарушая контакта, затем разрезал одну жилу и оголил концы медной проволоки примерно сантиметров на десять, зачистив их боковой стороной лезвия ножа.

Параллельно с электротехническими маневрами мастера пыточных дел Энвер и итальянец опрокинули навзничь пленного. Не заботясь о сохранности гардероба, они содрали с Калмыка брюки и нижнее белье. Распятый пленник, придавленный к полу телами мучителей, ошалело вертел головой, предчувствуя недоброе.

Святой, знакомый с практикой различных спецслужб, опознал в приготовлениях громилы пытку высшего пилотажа, придуманную во вьетнамских джунглях «зелеными беретами», применявшими полевые телефоны.

Скрутив из проволоки петлю, обезьяноподобный детина накинул медную удавку на головку члена Калмыка, провернул несколько раз, закрепляя поплотнее. Второй конец провода он поднес к синим губам пленника.

– Открой рот, недоносок! – гаркнул главарь.

Ответом было протестующее мычание.

Разжав зубы пленника все тем же ножом, бритоголовый буквально вонзил проводок в нёбо зашедшегося кашлем Калмыка и мгновенно огромными ручищами зажал его подбородок, не позволяя выплюнуть оголенный провод.

– Звони, Тургут! – усмехнулся Карапуз. – Номер на телефоне.

Подойдя к аппарату, вожак головорезов считал цифры с прямоугольной бумажки, вставленной в прозрачный кармашек на корпусе телефона виллетты. Не поднося к уху сотовый, он вдавливал кнопки нужного набора. Спустя секунду телефон виллетты отозвался трелью. Главарь медленно снял трубку. По замкнувшейся цепи пошел электрический разряд, заставивший Калмыка, бывшего частью этой цепи, выгнуться коромыслом и забиться в конвульсиях эпилептика: желтоватая пена хлопьями слетала на подбородок, а рефлекторно сгибающиеся ноги молотили воздух. Трое мужиков с трудом удерживали извивающегося от боли пленника.

Тургут положил трубку на рычажки, выждал минуту и, остервенело тыча по кнопкам сотового, повторил набор…

Мощное болевое воздействие, угнетающее нервные центры, не привело к шоку. Калмык оставался в сознании, но первоначальное возбуждение сменила так называемая тропидная фаза, когда кровь в организме перестает циркулировать, а возникающий страх смерти полностью овладевает мозгом.

Перепачканный собственными испражнениями, хлопьями пены и кровью, сочившейся из разбитых десен и порванного рта, Калмык приподнялся на локтях, вытаращив белые безумные глаза.

– Ну? Будем продолжать секс по телефону? – издевательски поинтересовался турок, сгибая пальцем отросток антенны аппарата сотовой связи.

– Нет, – утробно простонал пленник.

– Где танкер?

– Корабль пришвартовался вчера… – на последнем издыхании просипел пленник.

Он назвал порт, расположенный километрах в пятидесяти от Сан-Стефано, нефтяной терминал, построенный специально для приемки танкеров.

Носком туфли вожак ублюдочной стаи подбадривал пленника, наступив на кисть его руки:

– Что привезли?

– Синтетику…

– Какую? Фенициклидин, ЛСД… Полную цистерну первитина?! Не лги, тварь! – завелся турок, дробя каблуком суставы пальцев.

– Синтетика… клянусь Всевышним! Новая синтетика… из лабораторий Эмира! – хрипло шептал Калмык.

– Эмир?! – Наморщив лоб, Тургут перебирал в памяти клички лидеров преступного мира России. – Кто этот гребаный Эмир? Ладно, о шефе позже! Сейчас подробнее о транспортировке.

– Дурь растворена в спиртово-ацетоновой смеси. Ее перекачают в цистерну из емкости, приваренной ниже ватерлинии в трюме танкера. На месте останется только выпарить смесь и расфасовать синтетику по чекам[8].

Калмык замолк, хватая ртом воздух. Он лежал закатив глаза и беззвучно шевелил спекшимися губами. Недолгая передышка закончилась размашистым ударом ноги главаря по ребрам:

– Машина! Какая машина повезет цистерну?

Приняв позу эмбриона, пленный перевернулся на бок, прикрывая ладонями половые органы.

– Машина?! – Новый пинок сочетался с повторением вопроса.

– Трейлер фирмы «Наполи спедиционале транскарго»…

– Он уже в порту?

– Тягач разбился на автостраде… Фирма выслала замену… – Хорошо информированный связник выкладывал сведения на грани коматозного состояния. – Утром цистерну вывезут с территории порта…

– Сопровождение?

– Четверо людей каморры из Неаполя ждут машину у выезда из порта на автостраде…

Турок, засунув правую руку в карман брюк, переступил через распростертого на полу говоруна. Уткнувшись невидящим взглядом в стену, главарь меланхолично пощипывал ус. Вспомнив что-то важное, Тургут обернулся:

– А деньги? Деньги в боксе камеры хранения автовокзала…

И с этим Калмык не стал темнить:

– Деньги здесь, в Сан-Стефано. Только не на автовокзале, а на железнодорожном. Код и номер сообщат по сотовому сразу же после доставки. Двести штук наличными… Но клянусь всеми святыми, я не знаю номера ячейки, – заскулил Калмык, размазывая грязно-бурую жижицу по лицу.

Последующие события оказались настолько стремительными, что их можно сравнить с распрямляющейся пружиной сработавшего капкана: мгновение – и стальная спираль, освободившись, приводит в действие смертоносный механизм.

Расслабившиеся мордовороты, сообразившие, что шеф выжал из пленника всю нужную информацию, утратили бдительность. Собственно, их можно понять: два спеленутых по рукам и ногам, застывших от ужаса человека, приросших к плетеным креслам, обезображенный труп и полумертвый, раздавленный, словно дождевой червяк, голозадый пленник, готовый вылизывать языком ботинки, – охранять было некого.

За некоторые ошибки расплата наступает немедленно.

Водитель микроавтобуса, слонявшийся с сигаретой, приклеенной в уголке рта, засунул за пояс пистолет, удлиненный, как у всех бандитов, цилиндром глушителя, и развинченной походкой приблизился к затихшему Калмыку. Присев на корточки, он приложил к его шее два пальца, проверяя пульс. Сигаретный пепел упал на штаны итальянца, принявшегося ожесточенно счищать сизую, не остывшую от жара пыльцу. И в этот миг ребро ладони Калмыка врезалось в кадык предателя. Согнув шею, Пеппе сдавленно захрипел, шлепнулся на ягодицы и выпрямил ноги.

Его по-тараканьи живучий противник, впившийся пальцами со сбитыми ногтями в рифленую рукоять «беретты», сорвал рычажок предохранителя и выстрелил. Приглушенный, похожий на звук вылетающей из бутылки шампанского пробки выстрел был продублирован еще одним.

На макушке Калмыка встал хохолок черных волос. Пошатнувшись, пленник словно в замедленной съемке опрокинулся навзничь на сей раз навсегда. Пуля, посланная Тургутом, стрелявшим сверху вниз с близкого расстояния, разворотив мозг, раздробила нижнюю челюсть Калмыка и, выйдя, срикошетила в грудь предателя.

Дважды раненный Пеппе – угомонившийся упрямец сумел прострелить ему бедро – вертелся волчком, кусая губы, чтобы не закричать. Обе раны были достаточно серьезными и требовали немедленного хирургического вмешательства. Но у предводителя своры имелись другие соображения о методах лечения.

– Карапуз, помоги нашему другу! – негромко произнес турок, дополняя просьбу выразительным взглядом темных миндалевидных глаз.

Припав на колено у корчащегося раненого, палач освободил нож от ножен, схватил итальянца за ухо и всадил лезвие по самую рукоять в его шею. Агонизировал Пеппе ужасно: жизнь не хотела покидать его тело.

– Я просил, малыш, штык-нож от «калашникова». Тебе было бы гораздо проще уходить… «Калашниковым» я доставил бы тебя на небеса с комфортом, – по-турецки пробормотал Карапуз, стирая с лезвия кровь.

Пока сменялись акты быстротечной драмы взаимного истребления, Святой не ограничивался ролью статиста, а продолжал орудовать стеклышком. Он раздвигал разлохмаченные края ленты, делал очередные надрезы. Шевеля руками, он проверял прочность пут, заметно ослабших, но все еще сдавливающих запястья.

«Если напрячься, то можно порвать, – оценивал шансы Святой. – А что дальше? Подставлять старика под пули?! Мои ноги стреножены, как у коня на выпасе. Уткнусь носом в пол при первой же попытке подняться, и каюк. Прихлопнут, как муху, и за компанию старину Дэйва уделают. Редкое сволочье в гости пожаловало…»